Он лениво указал пальцем.

Проследив его жест, Каден увидел старика – согбенного, лысоватого, стоящего шагах в пяти от кенаранга. Среди солдат с обнаженным оружием он поначалу остался незамеченным.

– Все считают личей безумцами, – покачивая головой, говорил Торнья, – но это не вполне справедливо. Просто они видят мир… иначе, чем ты или я.

– Ты и я видим мир по-разному, – ответил Каден, удивляясь, как ровно звучит его голос.

Кенаранг поднял брови:

– О, я в этом не так уж уверен. Те монахи, что тебя учили, эти хин… кажется, они кое-чего достигли. Ручаюсь, если разобраться, мы на многое смотрим одними глазами – ты еще сам не понял, как на многое.

Он подмигнул, заглянул Кадену в глаза и отвернулся к старику.

– А вот Рошин немного не таков. Зато он верен, а это для меня важно.

Рошин… Имя ошеломило Кадена. Кто мог назвать сына по самому ненавистному за всю историю существу? Кшештрим в мире почти забыли, зато помнили атмани, помнили ужас и опустошение. Их имена внушали отвращение всем и каждому на двух континентах и за их пределами. И тут истина словно хлестнула Кадена ременным кнутом по обнаженному мозгу.

«Рошин не назван по атмани. Он и есть атмани».

Ил Торнья чуть подался вперед, словно спешил ухватить мелькнувшее в глазах Кадена осознание:

– Ты понял.

Ответить Каден не успел – за его спиной на площадь с топотом вывалились солдаты. Их лица заливал пот. В задних рядах кое-кто скрючился, упираясь ладонями в колени и тяжело дыша. Впрочем, они поспешно подтянулись, когда их командир ударил кулаком в грудь напротив сердца и почтительно гаркнул:

– Генерал!

Ил Торнья небрежно кивнул ему:

– Хорошо поработал, Саркиин. – Окинув взглядом ряды его подчиненных, кшештрим прищурился. – Где третий? Тот, что был с ними?

Казалось, дальше некуда, но Саркиин вытянулся пуще прежнего. Он выглядел человеком, приготовившимся к смерти.

– Его нет, сударь. Свалился в реку с обрыва.

Ил Торнья ничем не выказал гнева.

«Конечно, – напомнил себе Каден, – он и не способен гневаться по-настоящему».

– Интересно, – бросил кшештрим, помолчав, и снова обратился к Кадену: – Кто это был?

Каден лихорадочно искал правдоподобного ответа – такого, какому сможет поверить это бессмертное существо.

– Ишшин, – сказал он, промедлив всего один удар сердца. – Он ушел со мной искать Тристе. Пока она не натворила еще дел.

– Почему же он решил броситься в реку, понимая, что выплыть невозможно? – осведомился кенаранг.

– Он умер. – Каден решил держаться как можно ближе к истине. – Я хотел спрятать его тело.

– Саркиин? – спросил ил Торнья.

Солдат отрывисто кивнул:

– Тот человек был ранен, сударь. Тяжело. Удивляюсь, что он ушел так далеко.

– Опиши его.

Каден напрягся. Неизвестно, много ли сумели разглядеть аннурские солдаты. Они всю дорогу отставали на несколько миль, но если у них была труба, если они смотрели сверху, с края каньона…

– Высокий, – ответил Саркиин. – Большего сказать не могу.

– Цвет кожи?

– Свет неудачно падал, сударь, – медленно покачал головой Саркиин. – Мы лишь мельком видели его пару раз и разглядели только общие очертания.

– Пошлите людей вниз по течению. Тело могло выбросить на берег, или оно зацепилось за камень. – Ил Торнья чуть заметно помедлил, глядя вдаль, и вновь сосредоточился на Кадене. – Твой рассказ интересен, а ведь это только начало.

– Больше особо рассказывать нечего, – возразил Каден. – Мы искали Тристе. Мы ее нашли. А тут ты.

– Тристе… – В голосе кенаранга звенело веселье, которого он не мог чувствовать. – Вот как вы ее зовете?

– Это ее имя, – ответил Каден.

– Имена, – задумчиво протянул ил Торнья, – надеваются и снимаются еще проще, чем лица.

Кенаранг через плечо бросил взгляд на Тристе. Та не очнулась, даже не пошевелилась.

– Сначала я поговорю с ней. – Он указал на пустую скорлупу старого храма. – Там.

Оставалось загадкой, почему Тристе еще жива. Ил Торнья знал о богине в девушке. Иначе нельзя объяснить, почему он забросил войну с ургулами, чтобы появиться здесь, на самом краю империи. Он держал Сьену в когтях, но не сжимал…

«Потому что не знает! – осенило Кадена, и ужасная надежда резанула его изнутри. – Он не знает, что мы оба в его руках».

С точки зрения ил Торньи, он изловил только половину намеченной добычи. Мешкент остался на свободе, и чтобы его поймать, кшештрим нуждался в наживке. А значит, Тристе ничто не грозит – пока. Пока кенаранг не поймет, что в его руках оба бога. А уж тогда – конец.

Мешкент бессильно ярился в замкнутом уголке его сознания.

– Насчет тебя не знаю, – снова обратился к Кадену ил Торнья, – но нахожу все это весьма интересным.



Каден вглядывался в течение реки. Ему связали руки в локтях и запястьях, за пояс притянули спиной к большой каменной глыбе, но оставили, по крайней мере, свободу любоваться изысканным буйством струй в десятке футов под ногами. Послушником в Костистых горах он часами изучал течение горных ручьев. Монахи предписывали это занятие, как изнурительное упражнение, но Каден, по правде сказать, ему радовался. В сплетающихся струях малых рек ему виделось постоянство, в бушующем потоке – столько неизбежности. Он только в них находил передышку. Ему ни разу не удалось понять, что заставляет струи замедляться, обращаться вспять, но река обещала ему странное подобие милости: спасения, хотя бы на краткий срок, от своей неукротимой природы.

Конечно, это был обман.

Вода может медлить в пути, но рано или поздно достигнет моря. На тысячах примеров подобной неизбежности стоит мир. Брошенный камень безошибочно отыщет землю. Незамороженное мясо обязательно загниет. Дни укорачиваются, потом удлиняются и вновь укорачиваются. Без этих истин опоры реальности дрогнули бы и рассыпались. Временно, глядя на хитроумные изгибы струй, можно забыть, что течение мира неизменно. И с ним не поспоришь.

«Покорись, – прозвучал в его сознании тихий, но набрякший бешенством шепот Мешкента. – Отказываясь, ты рискуешь всем. Покорись».

Невозможно было судить, много ли понимает бог в происходящем. Каден, послушно описывая кшештрим наружное положение дел, одновременно схоронил бога так глубоко, что сам его еле слышал.

«Отдай мне себя», – проскрежетал бог и замолчал.

Каден взвешивал шансы. Мешкент способен дать бой – он доказал это, еще будучи в теле Длинного Кулака. Главный вопрос – на сколько хватит его сил. Один монах, напав внезапно, чуть не убил ножом и шамана, и бога в нем – убил бы, не прими Каден Владыку Боли в себя. Мешкент был силен, но в его силе была и его слабость: он до сих пор, как видно, не мог вообразить своего поражения и представить мир, в котором победа достается не ему.

«Да и как ему это представить?» – устало подумал Каден.

Мир ни разу не дал Мешкенту отпора, не показал образа гибели.

«Покорись мне!» – зарычал бог.

Уставившись на медлительный водоворот, Каден покачал головой: «Нет».



Далеко за полночь он наконец услышал тяжелые шаги по битому камню.

– Ступайте, – велел ил Торнья охране. – Я поговорю с нашим новым другом наедине.

Кода солдаты отошли так, чтобы не слышать голоса, кенаранг остановился перед Каденом, поставил на низкий простенок фонарь и сам присел, скрестив руки на груди.

– Итак… – Он кивнул, как кивают старому приятелю, с которым сошлись за обедом после долгой разлуки.

– Где Тристе? – спросил Каден. – Что ты с ней сделал?

– Что я с ней сделал? – Изобразив недоумение, ил Торнья ткнул себя пальцем в грудь. – По мне, ужасно похоже на то, что бежала она от тебя.

– Она испугалась, – ответил Каден, отмахнувшись от правдивого ответа. – Не знала, что делать. Я ее не бил по голове и не опаивал. И не связывал.

– На самом деле, – ил Торнья забарабанил пальцами по стене, – ты все это делал. Бедняжка расчистила тебе дорогу во дворец, а потом ты кинул ее в эту вашу нелепую темницу. При прочих равных я бы сказал, что у нее больше оснований ненавидеть тебя, нежели меня.

– Она знает, что ты такое, – покачал головой Каден. – Как и я.

– Что же я такое? – вздернул брови ил Торнья.

– Кшештрим, – глядя ему в глаза, ответил Каден. – Ты вел против человечества войну на уничтожение. Ты губил собственных детей. Ты – убийца богов.

– Ах… – Ил Торнья лениво повел рукой. – Ты об этом.

Каден сбился, не нашелся с ответом. Он сам не знал, чего ждать. Может быть, отрицания. Вызова. Только не этого небрежного равнодушия.

– Дело в том, – говорил ил Торнья, – что, подобрав подходящие слова: убийца, губитель, можно выставить злом кого угодно. Пришлепываешь словом то, что тебе не по нраву, и можно об этом больше не думать.

– А что тут думать? Киль мне рассказал, как ты убил богов: Акаллу и Корина. Он объяснил, что после их гибели мы лишились немалой части того, чем были: благоговения перед миром природы и небесами. Я все знаю. Ты все эти тысячелетия искал средства убить и других богов – старших богов – и уничтожить наш род.

– Разумеется. А он не объяснил тебе зачем?

Каден опешил:

– Потому что ты нас ненавидишь… – Он понял свою ошибку, едва слово сорвалось с языка.

Ил Торнья покачал головой:

– Ты не так туп. Сам знаешь, для меня это слово ничего не значит. – Он нарочито вздохнул. – Я искал средства исправить поломку.

– Мы исправны.

– О?

– Мы другие. Не всем же быть кшештрим.

– Конечно нет. Кеттралы – не кшештрим. Собаки – не кшештрим. Но вы… – Он погрозил Кадену пальцем. – Вы когда-то были кшештрим. Пока вас не испортили новые боги.

– Мы не считаем порчей любовь, верность, радость…

Ил Торнья нетерпеливо перебил:

– Все это – цепи. Младшие боги вас сломали, ослабили, чтобы поработить, а самое оскорбительное, что ваши новые хозяева заставили вас им поклоняться. Посмотри на ваши храмы: Сьены и Эйры, Хекета и кого там еще. Прислушайся, как вы молитесь. «Молю, богиня, дай мне радости. Молю, владыка, избавь меня от боли». – Он покачал головой. – Я ждал от тебя большего, Каден. Уж ты-то мог бы понять.

Каден медленно, стараясь успокоить мысли, втянул в себя воздух:

– Почему я?

– Хин! – воскликнул ил Торнья. – Ты учился у хин. Очевидно, недоучился, но успел хоть мельком увидеть истину. Должен был хоть отчасти оценить красоту свободы: жизни, не порабощенной вашими животными страстями.

Каден молчал. Какую бы коварную игру ни вел кшештрим, слова его были близки к истине. За долгие годы в Ашк-лане Каден научился дорожить свободой от человеческих слабостей, от нескончаемых потребностей. Конечно, эта свобода была не совершенна. Даже хин еще смотрели на мир сквозь мутное стекло своего «я», но абсолютная пустота ваниате сулила большее. Делала жизнь чище, прозрачнее.

– Будем откровенны, – предложил ил Торнья, снова откидываясь на стенку. – Ты знаешь, что в девушке заперта богиня, и я это знаю.

Каден заморгал в надежде скрыть мелькнувшие в глазах мысли.

– Тебе тоже промыли мозги, ослепили, как весь ваш род, и ты тоже видишь все не таким, как есть, – говорил ил Торнья, – но ты, Каден, не дурак. Ты понимаешь: я не бросил бы северный фронт, не забрался бы в такую даль ради погони за обычным личем.

Он, подняв бровь, стал ждать ответа.

– Чего ты от нее хочешь? – помолчав, спросил Каден.

– Хочу ее убить, – весело ответил ил Торнья. – И убью.

В глубине Кадена ворочался, корчился Мешкент, бросался на бестелесные стены своей тюрьмы. В древности Владыку Боли изображали в образе тигра или гигантского кота, и сейчас Кадену казалось, что в мозгу у него мечется и рычит тигр. Уже одно только присутствие Мешкента поколебало обретенное в Ашк-лане равновесие, а носить божество в себе было много хуже. Он чувствовал себя замутненным, взбаламученным, Мешкент представлялся ему большим камнем, брошенным в тихий пруд сознания. Он и раньше изнемогал, сдерживая бога, сражаясь с ним. А проделывать это под взглядом ил Торньи граничило с невозможностью.

– Чего же ты ждешь? – сдавленно спросил Каден.

Ил Торнья вздохнул:

– Она мне нужна.

– Зачем?

– Как приманка.

«Так, – понял Каден, – я не ошибся».

У него не было сил гордиться своей проницательностью.

– Ты надеешься приманить на нее Мешкента. – Теперь уже Каден покачал головой, добавив в голос толику презрения. – Ты в самом деле думаешь, что бог так глуп?

– Думаю, – улыбнулся в ответ ил Торнья. – Не забывай, я с ними уже сражался.

– И проиграл, – напомнил Каден.

Кенаранг пожал плечами:

– Одно сражение – не война. У меня в руках Сьена. Явится и Мешкент. Тогда я убью обоих.

Каден скрипнул зубами:

– Ты хочешь меня запугать.

– Что пугающего ты находишь в мире без страдания? – возразил ил Торнья. – Чем тебе страшен мир без боли и ненависти? Мир, где похоть не приковывает к себе людей цепями? Что жуткого в мире, где никому нет нужды плакать над могилой ребенка?

– Мы стали бы не тем, что мы есть, – сказал Каден; ему самому ответ показался пустым, как дуплистое дерево.

– Но чему-то же хин тебя научили? Разве они не показали, что можно стать лучше, чем ты есть.

– Какое тебе дело? – спросил Каден, отчаянно мечтая закончить этот разговор.

«Покорись, – шептал Мешкент. – Покорись, и я вырву его лживую глотку».

Выдерживая почти невыносимый напор бога, Каден услышал все же собственный сдавленный ответ: «Он не лжет». Какой бы мучительной ни была правда ил Торньи, она оставалась правдой. Мешкент нес в мир боль. Другого дара он не мог предложить. Кто захотел бы покориться такому господину? О чем о чем, а об этом кшештрим верно сказал: младшие боги, явившись в мир, превратили людей в рабов.

– Какое мне дело? – склонив голову к плечу, повторил за ним ил Торнья. – Зачем я тебе все это говорю? Затем, что мне нужна твоя помощь.

– Чем я могу тебе помочь?

– Для начала ты мог бы сказать правду. Как ты узнал, что Тристе здесь? Как ее отыскал? У тебя не было ак-ханата…

– Она сама мне сказала, – просто ответил Каден. – Еще в тюрьме. Сказала, что хотела бы скрыться здесь.

Ил Торнья смерил его взглядом, оценил, взвесил ответ. И разразился хохотом:

– Я тебе скажу, Каден, это поразительно. Думаешь, что за столько веков изучил, на что способна человеческая глупость, и тут… Люди не устают меня удивлять. – Он сделал серьезное лицо. – Готов признать. Это слабость. А теперь… Расскажи, как скрылся Мешкент.

Вопрос ударил Кадена как пощечина. У него схватило живот.

– Не понимаю, о ком…

– Как же не понимаешь? Что бы ты ни говорил, с тобой был не простой воин-ишшин. С тобой был Длинный Кулак, вождь ургулов, и ты не хуже меня знаешь, что его имя и тело – всего лишь маска. Он отправился с тобой на поиски супруги. Вы пришли через одни кента, а бежать пытались через другие.

Каден поймал себя на том, что мотает головой.

– Это не так, – прошептал он. – Ты ошибся.

– Так, – терпеливо ответил ил Торнья. – Я не ошибаюсь.

– Ты отчаялся и говоришь наугад.

Но, выговаривая эти слова, Каден вспомнил камешки на доске, вспомнил Киля, ведущего игру кенарангов. Даже самые простые его ходы оставались для Кадена непостижимы, лежали за пределами его понимания.

– Я не отчаялся и не гадаю, – ответил ил Торнья. – Однако я раздосадован.

– Это невозможно. Ты не способен сердиться.

– Фигура речи, – отмахнулся кенаранг. – Сути это не меняет – ты пришел сюда с Длинным Кулаком. И что бы ты ни утверждал, он не погиб. Если бы река его убила, мы бы уже знали – мир бы знал. Он уцелел. Ты провел с ним некоторое время. Ты можешь рассказать, чего он хочет, как мыслит.

– Ты полагаешь, что сумеешь перетянуть меня на свою сторону, как перетянул сестру?

– Нет, конечно. Вы с Адер не похожи. Она объединилась со мной, искренне веря, что спасает Аннур, спасает народ Аннура. Ты о людях не думаешь.

– Думаю…

– Ничего подобного. На самом деле нет. Ты готов помочь мне так, как она была не в силах. Ты готов помогать мне доброй волей.

– С чего бы?

– Потому что ты знаешь. – Ил Торнья широко улыбнулся, его зубы в свете фонаря блестели лунными бликами. – Я прав.

Каден прерывисто вздохнул. В нем бушевал Мешкент. И собственные мысли терзала буря. Манило к себе ваниате, единственный очаг спокойствия в хаосе. Он отвернулся от него:

– Киль говорил, что ты станешь лгать.

– Киль… – Ил Торнья покачал головой. – Он скажет…

– Твое лицо, твои доводы, все человеческое в тебе – оно не настоящее. Все это, чтобы не дать мне увидеть, что ты есть на самом деле. И чего на самом деле желаешь.

Не слишком убедительно, но ответа сильнее он не нашел и сопротивлялся как мог. Однако лицо ил Торньи впервые стало серьезным и неподвижным. Кшештрим долго изучал Кадена, потом вдруг поднялся, отвернулся и направился к реке, встал на самом краю невысокого обрыва.

Вода в свете фонаря казалась черной. Холодной, бездонной. Кшештрим долгое время молча вглядывался в ее подвижные глубины. Когда же наконец обернулся, Каден увидел перед собой новое лицо. Равнодушного и насмешливого аннурского военачальника как не бывало. Это создание носило то же лицо, и черты его не изменились, но глаза смотрели невероятно холодно, твердо. По виду – человеческие глаза, но мысль за ними была непостижима, как ночная река.

Каден повидал богов, говорил с владыками наслаждения и боли, но в их бессмертном духе он находил нечто знакомое: склад мыслей и чувств, ядро эмоций, общие у него даже с божествами. А в пустоте этого взгляда, в его дали… у Кадена сжалось сердце. Сил едва хватило сдержать крик.

– Я думал тебя пощадить, избавить от всей правды, – сказал ил Торнья. – Напрасно.

В сознании Кадена взвыл Мешкент.

На этот раз улыбка кшештрим обернулась улыбкой черепа.

45

Убивая пленников, лич говорил с ними – говорил мягко, едва ли не ласково, как с пугливой лошадью или обидчивым ребенком.

– Сейчас я выну у тебя глаз, – мурлыкал он. – Вылущу его из глазницы, как горошину из стручка. Будет больно, боюсь, ужасно больно, но я попрошу тебя бережно подержать его на ладони. Это поразительно: ты и тогда еще будешь им видеть. Понимаешь?

Валин стоял на обвалившейся стене в ста шагах от пригорка, на котором расположился лич, и слышал все – каждое слово, как окно в память. В сражении выдалось затишье, он был слеп, но слишком явственно помнил Балендина: вьющуюся по плечам синюю татуировку, длинные темные пряди с вплетенными обломками кости, кольца серег в ушах – железные и слоновой кости, бронзовые, серебряные, стальные. Память Валина вышивала былые образы – с Островов и из Андт-Кила – по канве северных земель, доступных лишь воображению. Он видел легкую сутулость Балендина, кривую, как крюк, улыбку, руки, до локтя омытые кровью скулящего пленника.

– Ты понял, что будет дальше? – ворковал Балендин.

Поскуливание перешло в громкие рыдания. Над головой прокричал ворон, и еще один, и еще. Балендин всегда умел обращаться с животными, еще на Островах, хотя, может быть, эти птицы и не были им приручены, а просто ждали поживы.

– Если ты не будешь мне отвечать, – щебетал лич, – я сделаю хуже. Больнее. Ты понял?

– Понял…

– Спасибо. Постарайся быть храбрым.

Вопль пленника заглушил все звуки – нескончаемый животный вой, в котором не осталось ни слов, ни разума, чистые мука, ужас, отчаяние. И словно в ответ возвысили свои голоса ургулы – тысячи, десятки тысяч, такое множество, что весь темный мир к северу представился Валину звуковой стеной. Звук делался громче, пронзительней, безумней и вдруг оборвался, как ножом отрезали. За ним пришло молчание, высокое, как небо, и твердое, как камень.

В эту тишину ворвался голос Балендина:

– Жаль. Я думал, он проживет дольше. Давайте следующего.

Это так и тянулось с самого утра.

Авангард ургульского войска налетел через несколько часов после рассвета. Другая армия, наткнувшись на стену с неизвестным числом защитников, задержалась бы, выслала разведку в болота, чтобы попытаться обойти врага с тыла, может быть, завела бы переговоры в надежде что-нибудь выведать. Но только не ургулы.

Еще в полумиле до стены всадники вместо того, чтобы остановить коней, пустили их во весь мах, растянулись вширь, к западу, почти до реки, потом заложили петлю на восток, пронеслись под стеной всего в шаге от защитников крепости. Валин поначалу счел это бессмыслицей. Кони не могли перескочить стену, и такие маневры только зря подставляли ургулов под копья аннурцев. Он не сразу понял, что означают тревожные крики легионеров на стене: всадники не сидели в седлах, а вставали на спинах своих скакунов и с них перескакивали на раскрошившийся гребень.

Тогда к Валину пришло темное зрение. Всякий раз, как всадник выбирался на его участок стены, ему выпадало несколько мгновений ясного видения, вырезанного черным по черному: искаженное воем, оскаленное мужское или женское лицо, занесенный меч или копье. Видение каждый раз длилось достаточно долго, чтобы Валин успел убить, но ургулы нечасто дотягивались до стены, поэтому зрение ненадежно мерцало, прерывалось. Среди бушующей битвы Валин ощутил в себе голодное желание: еще! Больше опасности, приносящей с собой зрение. Больше смерти! Ему было все равно чьей.

Вместо того ургулы после часа атаки отошли назад. Все это время с севера подтягивались новые воины, прибывали и прибывали, как будто ими было полно все пространство, отделяющее Миертинский форт от разрушенного моста у Эргада. Когда Валин, опустив наконец топор, вслушался, вся земля бурлила голосами, тысячами, десятками тысяч. Они могли волна за волной, неуемно, как море, накатывать на хлипкую стену. Северный фронт был широк, но его слепым глазам представлялось, что все ургулы, сколько их есть на свете, собрались здесь, на прорыв к Аннуру.

– Глупо, – пробормотал он. – Если бы те первые придурки выждали…

Рядом с ним недовольно булькнула горлом Хуутсуу.

– Это честь, – сказала она. – Первым прорваться за стену почетно.

Она, верная своему слову, сражалась со своим крошечным отрядом рядом с легионерами. В глазах Валина изредка взблескивало ее копье, на скаку сносящее всадника, подцепляющее под подбородок или за шею, после чего Хуутсуу выхватывала ургула с конской спины, как рыбу из воды. Если она и испытывала какие-то чувства, убивая соплеменников, Валин их не чуял.

– Одна беда, – ответил он, – за стену никто не попал.

– Попытка тоже почетна.

– За свою попытку они получили камнем по черепу или топором по лбу. И короткий полет в кровавую жижу.

– За честь приходится платить.

Как видно, кто-то среди ургулов решил наконец, что цена слишком высока. После первых часов яростной неподготовленной атаки всадники отступили. Отошли они недалеко – только-только чтобы не достали стрелы, – и Валин слышал, как дикари перестраиваются, осматривают лошадей, перевязывают раны, переговариваются своими мелодичными голосами. Ближе к стене раненых настигала гибель. Одни ползли, подтягиваясь по земле, другие лежали неподвижно, часто, с хлюпаньем дыша. Но большей частью умирали тихо – ни всхлипа, ни стона, ни возмущения против боли.

– Что же, никто не попробует им помочь? – спросил Валин.

– Тем, кто отползет за полет стрелы, помогут.

– А остальные?

– Будут терпеть, закаляясь в молчании.

Они терпели, но не молчали. Тишину разбил Балендин, выдвинувшись из массы войска на пригорок, как раз туда, где его ожидали увидеть Блоха с Ньютом. Выдержав долгую паузу, чтобы каждый заметил его появление, лич начал свое кошмарное действо. К нему одного за другим подтаскивали пленников и пленниц, а Балендин разделывал их на части. Валин, и не будучи личем, чуял бивший от легионеров на стене ужас и горячий, как угли, трепет ургулов, распалявшийся с каждой жертвой. Он слышал жестокую радость Балендина: его зверство приносило плоды, в отвращении, ненависти и преклонении толпы людей лич находил то, чего искал, и наращивал силу.

Валин потянул носом воздух, рассчитывая учуять намек на горящие под землей фитили кеттральских взрывснарядов. Без толку. Он уловил лишь кровь и конский пот, мочу и ужас. Оставалось только верить в скрытую под ногами Балендина взрывчатку. Ньют, несомненно, знал свое дело, но если он допустил ошибку, если заряд не взорвется, битве конец. Лич просто снесет стену, и ургулы хлынут в пролом, убивая всех на своем пути.

– Дайте мне кого покрепче, – проговорил Балендин; в голосе, разносящемся над кровавой землей, слышалась самодовольная усмешка. – Такого, чтобы не сломался от первого надреза ножом. Я хочу дать ему время. Я хочу, чтобы эти солдаты на стенах прочувствовали всю глубину отчаяния.

Он, конечно, говорил на аннурском. Ургульский лич успел выучить, но сейчас он обращался к легионерам, напрямую к их страху. Эта мысль ударила Валина, как пощечина.

– Их надо отвлечь, – сказал он.

Хуутсуу покачала головой:

– Ургулов?

– Солдат. Наших солдат. Пусть смотрят на что угодно, лишь бы не на Балендина. Нужно отнять у него их страх.

Поздно.

С последним воплем пленника рухнул огромный кусок стены Миертинского форта. Не было ни взрыва, ни сотрясения – ничего похожего на работу кеттральских снарядов. Только скрежет камня о камень, поначалу как бы неохотный, прозвучал, может быть, шагах в сорока к западу от Валина – будто небывалый гигант налег плечом на тяжелые плиты, уперся пятками в землю и надавил. Стоявшим на стене аннурцам хватило времени недоуменно или предостерегающе вскрикнуть. А потом строение, достигнув невидимой точки, за которой не могло уже держаться, обвалилось внутрь, и грохот падающих камней смешался с воплями раздавленных.

– Вот так, – произнес Балендин, когда шум наконец затих, и помедлил, как если бы выбирал самую сочную грушу на рыночном прилавке. – Теперь можно покончить с этими глупостями.

Блоха уже несся к пролому, отдавая на ходу приказы. Сигрид прокашляла что-то – наверное, ругательство, а потом мир снова взорвался шумом: панические крики легионеров смешались со злобными победными воплями ургулов, развернувших лошадей для решающей атаки.

– Где же взрывчатка твоего Блохи? – крикнула Валину Хуутсуу.

– Слишком рано, – покачал головой тот.

Он слепо повернулся к небу, но ушедшее за тучу солнце не давало тепла, не позволяло оценить, высоко ли стоит. Для него с тем же успехом могла быть полночь.

– Надо удержать стену, – сказал Валин. – Удержать его на месте.

Хуутсуу сплюнула:

– В стене пролом на десять человек в ряд. Наши проскачут насквозь…

– Нет, – оборвал ее Валин, – не проскачут.

Он толкнулся ногами о гребень, поправил топоры и спрыгнул на землю перед укреплением. Приземлившись вслепую, едва не сломал лодыжку. Одна нога ударилась в землю, другая – о мягкий труп павшего воина. Тело отозвалось быстрее мысли, перекатилось, извернулось, не дав порваться натянувшимся связкам. Поднявшись, он оказался в темноте: стена позади, грохот копыт накатывает с севера.

Первый шаг в пролом вышел слепым, неверным. Он слышал, как бранится наверху и сзади Хуутсуу, но она не стоила внимания. Сейчас важно было только добраться до пролома и убивать. Ему вдруг захотелось этого так, как хочется воды человеку, много дней пробиравшемуся через пустыню. Насилие уже тянуло его к себе впившимися в тело крючками смертей. Он спотыкался о камни и трупы, подхватывался, опираясь на топоры, и бежал дальше на запад, в темноту – как к свету, к жизни, к свободе.

Перед самым проломом, перед ударом ургулов, к нему пришло черное зрение.

Кеннинг Балендина снес участок стены на десяток футов, но от нее осталась груда битого камня, через которую предстояло перебраться ургулам. Блоха занял позицию на вершине этой груды, Сигрид – в нескольких шагах позади, и Афорист с ней рядом. Командир крыла громко распоряжался легионерами. Те спотыкались, многие обливались кровью, но все равно пытались построиться, встать в ряд перед налетающими с севера ургулами.

– Валин, – проорал Блоха. – Отходи ко мне!

Валин замялся, застряв между строем аннурцев и приближающейся бурей. А потом медленно, с невесомыми топорами в руках, отвернулся от легионеров, от сомнительной защиты стены и соратников, обратился к северу, навстречу скачущим лошадям, бросив короткое: «Нет».

Бой был сном о крови и счастье. Впервые с того дня, как ил Торнья лишил его глаз, Валину выпало больше нескольких мгновений зрения. Его, ставшего зрячим, захватило сражение, несло и швыряло, он бил и рубил, так что кровь заливала лицо и руки до плеч. Он не мог знать, сколько продолжалась битва. Иногда рядом оказывалась Хуутсуу. Иногда ее не было. Он слышал, как позади – далеко позади – что-то приказывает Блоха, но Валина командир уступил бою. Его выкрики относились не к слепцу, а к строю удерживающих стену аннурцев, и Валин их не слушал, не пытался понять. Слова стали кривыми и бесполезными рядом с кристальной прозрачностью крови. Он купался в ней, как в теплом море. Бой длился без конца, но он не знал усталости. Пока те наступают, он будет убивать, убивать, убивать.

Он рубил ургула за ургулом, валил людей и коней, сплеча опускал тяжелые железные лопасти топоров, уклонялся, уходил от удара, разбивал черепа, выдергивал лезвие. Он смеялся, он понимал, что давно смеется, полный ужасающей радости.

Когда пригорок наконец взорвался, сила удара отшвырнула его на полшага. Сверху дождем посыпались камни и комья земли. Через миг он понял, что это означает.

Заряды Ньюта. Балендин мертв.

Эта мысль не принесла радости. Взрыв означал конец сражения. Его будто обокрали, будто перед ним закрыли широкую дверь. У победы был ржавый вкус.

46

Невысокий каменный постамент – может быть, алтарь древнего храма – стоял посередине. На нем сидела Тристе. Не скованная цепями, не связанная, ничем не удерживаемая, – как видно, ил Торнья счел, что довольно будет толстых каменных стен и полудюжины часовых за единственной дверью. Эту комнатушку не сравнить было с подземными камерами Мертвого Сердца и стальными клетками имперской тюрьмы, но их и не требовалось. Тристе не пробилась бы сквозь три десятка вооруженных аннурских солдат, а и пробилась бы – что дальше? Можно было целую вечность обыскивать руины города, так и не найдя кента.

«Мы в его руках, – думал Каден. – Угодили прямиком в капкан».

Они и живы были только потому, что ил Торнья собирался их использовать: Тристе как наживку, Кадена – как полезного предателя своего рода.

Поражение должно было жалить больно, но Каден обнаружил, что недоступен его жалу. После стычки с кшештрим он онемел, изнемог до костей. Все силы выжгло усилие сохранить лицо, держаться обдуманной лжи и усмирять в себе бога. Он казался себе фитильком, оставшимся на дне светильника, когда выгорел весь воск и захлебнулся огонек.

Спасибо хоть Мешкент наконец умолк. Каден и сейчас ощущал, как бог шевелится в его сознании, испытывая стены в поисках выхода, но после ухода ил Торньи Мешкент стал не так настойчив. Рано или поздно Каден сломается. Так он устроен. Он обессилеет, и тогда бог завладеет им целиком.

«А почему бы и нет?» – спросил себя Каден.

Пусть Мешкент ослеплен гордыней, но он и вправду силен – его мощь Каден ощущал как яркую невыносимую тяжесть. А главное, ил Торнья, при всей его предусмотрительности, о нем не знает. Тристе опоили, а заставить и Кадена выпить адаманфа кшештрим не догадался. Так просто, очень просто было бы… сдаться, отдать Владыке Боли разум и тело, и пусть Мешкент по-своему бьется с кшештрим. Пусть он победит.

Это означало бы, что Кадена не станет, но много ли стоит Каден? Он полжизни учился задувать угольки своей мысли и достиг наконец успеха. Он может мгновенно и в полной мере уничтожить свое «я». Все, что для этого нужно, – его согласие.

– Ты пришел меня добить? – спросила Тристе.

Ее тихие слова оборвали ниточку размышлений Кадена. От незримой карты своего разбитого сознания он вернулся в комнату. Стража оставила гореть на полу светильник, но его слабый огонек не мог озарить все помещение. Уголки и своды потолка терялись в тенях.

Он хотел возразить, но передумал. Люди ил Торньи наверняка подслушивают, да и что он мог сказать? Он стращал Тристе ножом, грозил вонзить в ее тело, чтоб выманить наружу богиню. И то была не пустая угроза. Он бы ее исполнил, если бы успел.

– Ил Торнье ты нужна живой, – ответил он наконец.

– Живой? – повторила Тристе.

Она бросила на него взгляд, а потом откинулась спиной на камень, уронив руки вдоль тела и вся обмякнув от дурмана или от изнеможения. Только глаза бегали, будто что-то высматривали в темноте наверху.

– В качестве наживки, – объяснил Каден. – Для Длинного Кулака.

– Ты бы поосторожней, – равнодушно посоветовала Тристе. – Смотри не выдай чего тем, кто слушает.

– Нечего мне выдавать, – ответил Каден. – Он все знает. Знает, что ты носишь в себе Сьену. Знает, что мы с Мешкентом шли тебе помочь.

Тристе ответила сухим, горьким подобием смешка.

– Он все знает, – повторил Каден. – Вычислил еще до того, как я ему рассказал.

– А то как же? Он же кшештрим. Все это… для него просто игра. Мы для него – камешки на доске. – Она устало качнула головой. – Так Длинный Кулак ушел? Значит, вовсе он не умирал?

Так говорят о выдуманном персонаже давно наскучившей истории.

– Он ушел.

– А я приманка. Для Длинного Кулака. Или для Мешкента. Для всякого, кто захочет меня проглотить.

– Ты хотя бы жива.

Тристе приподнялась, уставилась на Кадена, будто проверяла, не ослышалась ли. И уронила голову, с треском ударившись затылком о камень. Девушка даже не поморщилась. Будто не заметила.

– Приманка уже не жива, Каден. Червяк на крючке может воображать себя живым – он извивается, извивается, но стоит заглянуть на несколько мгновений в будущее, чтобы понять, что его ждет: либо его убьет рыба, либо он так и умрет, корчась на крючке. Он, поцелуй его Кент, мертв с той минуты, как стал наживкой. Червяки тупые, они не понимают. А я не червяк. Я знаю, что меня ждет.

– Всех ждет, – тихо ответил Каден. – Протяни подольше – и все равно умрешь.

– Так уж и всех, – резко возразила Тристе. – Генерал твоей сестры, он ведь жив. И суке у меня в голове смерть не грозит.

– Это кшештрим и боги. Они не такие, как мы. Бедиса вплела нашу судьбу нам в кости.

– Я знаю, Каден. Думаешь, я не понимаю? Чего я пока не поняла, так это почему мы до сих пор ее не исполнили. – Она покачала головой – та моталась по выветренному камню, как на ниточке. – Чтобы прервать жизнь, хватит одного маленького ножика. Даже ножика не нужно. Ничего не нужно. Просто не есть пару недель…

Каден вглядывался в нее: безупречная кожа в паутине шрамов, светящиеся фиалковые глаза.

– Если ты рвешься умереть, – наконец заговорил он, – могла бы исполнить обвиате в Аннуре, пока было время.

– Я не смерти боюсь, я не хочу помогать ей. Она у меня в голове, Каден. Ты не представляешь, каково это. Даже вообразить не можешь. – Тристе протяжно, глубоко вздохнула и выдохнула. – Я росла в храме, там постоянно толковали о насилии.

– Лейны… – покачал головой Каден.

– Ты способен хоть немного помолчать? – Наконец в ее голосе появилась угроза, намек на прежний пыл. – Монахи столько лет учили тебя молчать, а слушать не научили?

На язык просились полдесятка ответов. Каден их отогнал. Тристе хочет, чтобы он слушал, – он будет слушать. После долгой паузы она заговорила шепотом:

– Храмовые стены не означают для женщины безопасности. Демивалль и другие старшие лейны ставят охрану, заводят правила, призванные защищать жриц, но невозможно защитить всех и от всего. Бывает, женщина не может закричать, а иногда может, но не кричит. Тебе внушают, что твой долг – доставлять удовольствие. Наслаждение – суть твоей веры. Ты не ставишь ее под сомнение. Нельзя сказать: «Постой!» Да, клиенты, полупьяные, наглые, они ведь заплатили – внесли пожертвование, или как там, но дело не только в клиентах, тут сама атмосфера такая. Если ты не стала проводником наслаждения, тебе здесь не место, и потому жрецы и жрицы терпят то, что с ними проделывают. Клиенты приходят и уходят, но в душах самых святых служительниц Сьены навсегда остаются раны.

Она замолчала, приоткрыв губы: задыхаясь или выпуская беззвучный крик. В памяти Кадена встала Луетта Морьета, мать Тристе, выдавшая дочь по требованию отца. Своей ли волей Морьета возлегла с Адивом? Хотела ли от него ребенка?

– Вот так, – ворвался в его мысли голос Тристе. – Со мной богиня проделала то же самое – то, что проделывают с женщинами по всему миру, только хуже. Она у меня внутри. Она не просто поимела меня и ушла, она пыталась стать мной. И возможно, пытается до сих пор. Ты понимаешь?

Каден обдумал ответ:

– Многие с радостью приняли бы присутствие своего божества. Сочли бы за честь отдаться. Должно быть, так думал человек по имени Длинный Кулак, пока Владыка Боли не присвоил его смертное тело. Такое принятие – выражение веры.

– Отвратительно! – бросила Тристе, глядя невидящими, будто мертвыми, глазами. – То же самое говорят женщинам мужчины после… «Ты сама этого хотела. Я король, я министр, атреп, император – ты должна была хотеть». Так вот что я тебе скажу, Каден…

Она повысила голос, приподнялась на локтях, села и наставила на него дрожащий палец. Выдавленные наконец слова вырвались из горла пронзительным воплем:

– Ни хрена я этого не хотела!

Она задохнулась. Ночь была холодной, но лицо Тристе блестело от пота. Кадену пришла мысль шагнуть к ней, утешить, но чем он мог ее утешить? Никакие слова не годились, а любое прикосновение вдруг показалось грязным.

– Я не прочь умереть, – говорила Тристе, повторяя свои же слова, но в голосе на этот раз звенела сталь. – Но я скорее позволю этому кшештрим заживо содрать с меня кожу, позволю разобрать меня по суставу, чем стану помогать богине, решившей, что меня можно просто присвоить, укротить, превратить в себя.

– Я понимаю, – отозвался наконец Каден.

– Нет, – покачала головой Тристе. – Не понимаешь. Не можешь понять.

В голове у него тяжело заворочался Мешкент. Его давление, его присутствие, постоянная борьба за власть сокрушали Кадена, а ведь он сам разрешил богу войти в себя и сумел сдержать. Он вдруг устыдился. Он готов был уступить через полдня, чуть не поддался искушению открыть богу пути своего разума, а Тристе столько времени сражается. Богиня захватывала ее целиком, несколько раз выталкивала ее из себя, но девушка все равно держалась. И, сколько бы ни толковала о смерти, жила.

– Из тебя вышел бы хороший император, – заметил Каден.

Он сам не знал, откуда взялись эти слова. Но, проговорив их, почувствовал, что сказал правду.

Тристе захлопала глазами.

– Много ли я понимаю в управлении империями? – спросила она, помедлив.

– Не меньше меня.

– У тебя, сколько я слышала, ничего не вышло.

– Верно, – признал Каден.

И задумался, что происходит в Рассветном дворце после его ухода. Может, Адер сумела выправить кренящийся корабль Аннура? Ему трудно было в это поверить. Слишком много в днище открылось течей. Слишком глубоко погрузилось в волны тонущее судно. Да и вряд ли Адер действительно стремилась ко благу страны. Ил Торнья уверял, что она все это делает ради народа. Может быть, он прав, а может быть, ее заботит лишь слава. Каден слишком плохо знал сестру, чтобы судить. Знал одно: она, даже пытаясь установить мир, продолжала лгать. Солгала про Валина, про собственного брата.

«Это не важно», – напомнил он себе.

Править империей может и лжец. И предатель. Любой правитель будет лучше недоделанного монаха.

– Зачем ты вернулся? – спросила Тристе.