Двое в черном – мужчина и женщина – с пяти шагов целили в нее из арбалетов. Броском не достать, они успеют выстрелить раньше, а промахнуться на таком расстоянии невозможно. И не только они. Еще двое, отложив молоты, держали в руках парные клинки. Они очень старались до нее добраться, но теперь, когда девушка оказалась на свободе, следили за ней, как за ядовитой змеей, прикипев взглядами к зубилу в ее руке. Гвенна подумала, не метнуть ли его. Хотя бы одного она бы сумела убить, но одного и убивать нет смысла.

– Пятеро на одного? – вложив в голос все презрение, какое в нем уместилось, бросила она мечникам. – Что же вы побольше-то не собрали?

Она взглянула в глаза ближайшему из двух солдат, усмехнулась и клацнула зубами – тот отскочил, как ужаленный, потом, спохватившись, с полыхнувшими злобой глазами шагнул к ней.

– Назад, кретин! – рыкнул Раллен. – Она тебя заманивает. Вызывает на ошибку.

А толку-то? Люди Раллена могли позволить себе хоть десяток ошибок, даже не сравняв счет. А все же приятно было видеть, как они трусят. Сами понимают, что ни птицы, ни черная форма, ни клинки не делают их настоящими кеттрал.

Гвенна отвернулась от мечей и стрелков. Мышцы шеи ныли от боли, зато теперь Гвенна видела самого Якоба Раллена. Год назад старший инструктор был самым жирным человеком на Карше. Вскоре после своей Пробы он сломал ногу при неудачном сбросе. Кость срослась неправильно, он больше не мог бегать и плавать. Он ходить-то без трости толком не мог, и Гвенна за все годы в кадетах редко видела его за пределами кабинета. Он и ел за рабочим столом, отпихнув бумаги, чтобы освободить место для груды тарелок, принесенных наказанными такой службой молодыми солдатами, а за дверь выбирался только для короткого перехода от штаба до собственного домика, который полагался ему по чину.

Но даже тогда лишний вес не скрывал факта, что Раллен был солдатом. Под слоем жира скрывались крепкие мышцы, толстые руки и ноги не сулили добра противнику на арене. А острые черные глаза казались всевидящими.

Теперь все изменилось. Жир сошел – до капли, будто испарился, и серовато-коричневая кожа складками повисла на костях. Он восседал на ящике, который кто-то вытащил для него на середину, точно на самодельном троне, но никак не выглядел уверенным в себе властителем. Черная форма пропиталась потом. И лысина, даже в полутьме склада, взмокла и блестела. А глаза… тоже блестели, но – как стеклянные.

«Все еще опасен, – отмечала, разглядывая его, Гвенна. – Если не стал опаснее, хоть и отупел».

Она невольно покачала головой.

– И вы повинуетесь вот этому говнюку? – выкрикнула девушка.

Раллен только улыбнулся тонкой безрадостной улыбочкой, поднял к губам глиняную чашу, основательно отхлебнул и улыбнулся шире:

– Гвенна Шарп. Ты всегда слишком много воображала о себе и никого на свете не уважала. Бросаешься оскорблениями, а ведь тебе ничуть не помогла вся твоя выучка. Ты сама мне подставилась, как свиной бок.

Он добился смешков от пары солдат. Гвенна чувствовала, как горят у нее щеки, как ярость прожигает до костей. Мышцы напряглись для броска. Она могла бы его убить. Не будь он лич. Даже с двумя стрелами в боку она успела бы задушить ублюдка. Гвенна стиснула зубы, сдерживая себя. Он лич. Возможно, он способен испепелить ее за один косой взгляд.

– Как узнал? – бросила она. – Про бочки.

Он сделал еще глоток из чаши и вперил в нее расширенные зрачки, словно упиваясь зрелищем:

– Тебе еще многое предстоит открыть, Шарп. О власти командира. О верности.

Эти слова ударили ее под дых, точно палка.

– Кто выдал?

– Не угадаешь? – спросил Раллен, поджав губы.

Ей в голову разом пришли полдесятка имен, подступили к горлу, но Гвенна их проглотила. Она не станет подыгрывать Раллену.

– Пожалуй, не буду гадать, – ответила она, слизнув кровь с разбитой губы и сплюнув скользкий сгусток на доски пола.

Даже столь скромное сопротивление поразило солдат. Гвенна бросила взгляд на арбалетчиков, недолго задержала его на женщине. Та была заметно старше остальных новобранцев Раллена – пожалуй, лет тридцати, но с крепкими руками и в плечах шире многих мужчин.

– Неправильно держишь, – сказала ей Гвенна, кивнув на арбалет.

У женщины дрогнули губы. Она нерешительно попятилась, взгляд заметался между Гвенной и оружием.

– Не слушай ее, Пол, – проворчал Раллен. – Она тебя прощупывает, только и всего. Ищет слабое место.

Женщина по имени Пол покраснела и угрожающе подняла оружие.

– Ты будешь со мной играть? – процедила она (Гвенна не раз видела такое на арене: страх, переплавленный в ярость). – Ты будешь со мной играть, когда я вобью тебе болт в глотку?

– Возможно, – пожала плечами Гвенна. – Попробуй – проверим.

– Хватит! – рявкнул, привстав с места, Раллен. – Пол, назад!

Женщина помедлила, ругнулась сквозь зубы и отступила на несколько шагов. Раллен опять повернулся к Гвенне:

– Вижу, чем ты занимаешься. Пытаешься вбить клин между мной и моими людьми. Вообще-то, грустно, если подумать, что именно это я и провернул с тобой. – Он развел руками. – Хобб. Помнишь такого? Он тебя выдал. Бесплатно. В доказательство доброй воли, как он сказал.

Гнев горячей желчью обжег Гвенне горло – гнев такой густой, что она чуть не задохнулась. Но Раллен следил за ней из-за края чаши, и она заставила себя сохранять равнодушную неподвижность.

– Спасибо, что поделился. Значит, его убью первым. В смысле, сразу за тобой.

– Не трудись меня дразнить, – недовольно хмыкнул Раллен. – Не выйдет. Что до причины, по которой эти верные солдаты мне повинуются…

Он лениво поднял руку, шевельнул пальцами – Гвенну стиснул огромный невидимый кулак. Прозрачный воздух стал вдруг жестче дубовых досок. Жестче и намного, намного теснее. Гвенна едва дышала в невидимой хватке Раллена и даже дернуться не сумела, когда он оторвал ее от пола и подвесил в воздухе.

– Причина та же, что всегда за кем-то ведет людей, – сила.

Он лениво покрутил пальцами, и Гвенну тоже закрутило. Боязливый трепет на лицах солдат объяснил ей все.

«Так, – мрачно подумала она. – Он, значит, прямо отсюда может дотянуться до своего колодца».

Когда ее снова развернуло лицом к Раллену, тот улыбался. Вращение прекратилось – куклу вздернули на нитке.

– Подожди тут, – бросил Раллен, щедро прихлебывая из чаши и переводя взгляд на вторую бочку, – мы пока достанем второго придурка.

На этот раз речь его показалась чуточку невнятной. Гвенна покосилась на чашу: неужели он к середине дня уже так пьян? Но тут снова застучали молоты, к треску досок примешались глухие удары по живому телу. Гвенна не могла повернуть головы, но страх Джака чуяла – едкий, как горящая смола, – и видела глаза Раллена, его остекленелый, но жадный взгляд на творящееся перед ним насилие. К запаху ужаса Джака добавился запах его крови.

Когда грохот наконец прекратился, Раллен улыбнулся.

– Свяжите его, – кивнул он на пилота.

Солдаты взялись за дело. Лич потянулся к стоящему рядом чугунному котелку, долил из него в чашу.

– Как мне это нравится!

От едкого пара у Гвенны защипало в носу. Она не сразу откопала в памяти, но все-таки опознала запах, и тогда сразу многое для нее прояснилось: поля ярких, как солнце, цветов вокруг Крючка, пьяная речь Раллена, его худоба, серые складки кожи, рассеянный, пустой взгляд. Все разом встало на место.

– Желтоцвет, – проговорила Гвенна.

Голос ее прозвучал глухо и сдавленно. Невидимые узы сковали так крепко, что слова приходилось выдавливать из груди. Они едва ли стоили таких усилий, но Шаэль ее побери, если она станет терпеливо ждать, пока мерзавец творит, что ему вздумается.

– Пропиваешь свой доход? – съязвила Гвенна.

Насмешка целиком отняла у нее дыхание, но она не жалела.

Взгляд Раллена на миг заострился, как если бы она достала его кулаком. Но он тут же расслабился, рассмеялся, поднял чашу в издевательском салюте и снова припал к ней.

– Эти цветочки сильно оболгали, – заметил он, раскручивая чашу с исходящей паром жидкостью. – Если их правильно обработать, они не уступают лучшим винам. Однако… не хотелось бы притупить удовольствия от предстоящего развлечения.

Раллен отставил чашу. Он и так уже основательно отупел. Желтоцвет уступал иным напиткам крепостью, зато его действие было менее предсказуемо. Одни рассказывали о вызванных им видениях, другие описывали только снизошедшее на них спокойствие – как будто сознание затягивало шелком. Гвенна раз попробовала немного в каком-то клоповнике на Крючке – у нее тогда загорелась кожа. И потянуло в драку.

Пить настой во время важной операции было огромной, непростительной ошибкой. Значит, Раллен пил не удовольствия ради; значит, уже не мог без зелья. Такие просчеты и убивают людей.

«Вот и придумай, как его убить, бестолочь…»

Она молча попробовала свои узы, но пустота держала крепче оков. За спиной простонал Джак и сразу умолк. Скоро притащат Талала, разобьют и его бочку. Гвенна еще могла говорить. Могла предупредить Талала прежде, чем к нему подступятся с молотами. Хрена ль толку от таких предупреждений. Колодец у Талала не так уж силен, и стали здесь не так много. Талал ни разу не показал силы, подобной той, что держала ее сейчас на весу.

«Колодец… – соображала она, разглядывая Раллена. – Если бы угадать его колодец, найти способ…»

Ее осенило, точно лопатой ударило по животу. Гвенна уставилась на лича, на чашу рядом. Желтоцвет. Раллен сохраняет силу не вопреки опьянению – в напитке ее источник!

«Святой Хал, его колодец – желтоцвет!»

Все эти поля на Крючке – длинные гряды солнечных цветов. Раллен растил их не на продажу, во всяком случае, не только. Он самого себя обеспечивал. При власти Гнезда он не мог себе позволить так надираться: его бы раскрыли в считаные недели и сместили с должности, а с падением кеттрал все переменилось. Он мог хоть упиться листом желтоцвета. И упивался, вынужден был упиваться, чтобы держать солдат в страхе и покорности. Толстяк с поврежденным коленом слаб, уязвим даже перед недоделанными кеттрал, которыми он себя окружил. У него был единственный способ держать их в узде – устраивать вот такие представления, как сейчас с подвешенной в воздухе Гвенной и постоянно иметь под рукой колодец, чтобы никто не сомневался: он в силах, щелкнув пальцами, уничтожить противника.

А значит, он все время ходил по лезвию бритвы. Разрушения, причиненные желтоцветом за этот год, уже бросались в глаза. Зелье, служа колодцем, оставалось отравой. Оно притупляло разум, делало его медлительным, несмотря на вливающуюся в кровь силу. А с другой стороны, Раллен, похоже, научился сохранять равновесие. Никому на Островах пока не удалось его опрокинуть.

«А может быть, – думала Гвенна, всматриваясь в лича, – никто просто не догадался толкнуть посильнее».

Если она не ошиблась, если Раллен в трудных случаях полагался на желтоцвет, то сегодня должен быть особенно пьян. Он ведь хотел преподать урок; не Гвенне показать свою силу – остальным. И ему это удалось. Двое солдат стерегли Джака, но остальные опустили клинки с арбалетами и самодовольно поглядывали на Гвенну. Забыли о бдительности, положившись на лича. Это шанс, хоть и крохотный…

– Так, – заговорила Гвенна, подняв брови и стараясь, чтобы голос, несмотря на сдавившие грудь железные обручи, звучал непринужденно. – Какую смерть ты предпочитаешь?

Раллен скривил губы, потянулся к отставленной в сторону чаше. Гвенна изобразила на лице снисходительную усмешку.

«Давай-давай, – мысленно торопила она. – Тяни к себе. Пей дальше».

Лич сделал маленький глоток. Напиток, как видно, помог ему успокоиться. Он бросил на Гвенну долгий взгляд и покачал головой:

– Твои унылые шуточки начинают приедаться.

– Так убей меня, вислый хрен!

Расчет представлялся ей достаточно верным. Раллен мог бы сбросить ее с обрыва, едва бочка коснулась земли. А раз она до сих пор жива, значит нужна ему, хотя бы на время.

– Охотно, – отозвался он, – когда время придет. Но до того нам бы надо кое-что обсудить.

– Я не настроена вести беседы.

– Ты не хуже меня знаешь, как это будет, Шарп, – тяжело вздохнул инструктор. – Я сам тебя учил. Ты точно хочешь одолеть все ступени?

– Учил меня? – вздернула бровь Гвенна. – Ты распоряжался, не вставая из-за стола. Тогда был слабак, слабаком и остался. Те, кто меня учил, сломали бы тебя через колено.

– А где они теперь? – осведомился Раллен. – Все мертвы. Ты, конечно, помнишь Гендрана: «После боя победитель тот, кто остался жив».

Он огляделся, словно впервые заметил, что еще цел.

– Похоже, победитель я.

Звучало это уверенно и непререкаемо, но он опять поднес к губам чашу!

– А бой еще не кончен, – легко бросила Гвенна, постаравшись сложить на лице равнодушную усмешку.

– А я бы сказал, кончен, – пьяно насупился Раллен. – Ты у меня спутана, как сука на манджарском мясном рынке. Кстати, недурная идея – продать тебя, когда мы тут закруглимся. Ты, конечно, будешь страшно изувечена. Даже жаль, отчасти…

– Жалость прибереги для себя, – оборвала Гвенна, отвечая на его пристальный взгляд таким же.

Пусть думает, что у нее есть план. Пусть думает, что против ее замысла ему понадобится еще больше сил.

Раллен прищурился, закусил щеку и опасливо глянул на нее:

– Воображаешь себя очень умной.

Он поднес чашу к губам, обнаружил, что та опустела, нахмурился и потянулся долить из котелка. Гвенне в свое время чашечки желтоцвета меньше ее кулака хватило, чтобы совсем одуреть. С другой стороны, Раллен, надо думать, уже год хлещет его каждый день. Кто знает, сколько он способен переварить. Очень может быть, что зря она подбивает его напиваться; вдруг он от каждого глотка только набирается сил, не теряя ни рассудка, ни чувства времени. Однако ничего другого Гвенне не пришло в голову.

– Хорошо, что мне ум ни к чему, – сказала она. – Против тебя-то…

Последние слова возымели действие. Вояки Раллена неуютно зашевелились, бросая косые взгляды то на нее, то на лича. Какое бы представление ни задумал Раллен, Гвенна явно выбивалась из своей роли.

– Давай я тебе объясню подоходчивей, – громче прежнего заговорил Раллен (мерещится или он больше прежнего комкает слова?). – Я буду тебя мучить. Потом буду мучить сильнее…

– Ну, мучай, – перебила Гвенна. – Давай начинай. К чему столько слов?

Раллен оскалился, растянув губы. Сжал кулак, и Гвенна почувствовала, как болезненно прогибаются ребра. Он ткнул в нее пальцем:

– Я с удовольствием всажу тебе нож между сисек, но прежде ты удовлетворишь мое любопытство по нескольким пунктам. Будь ты способна понимать советы, я бы посоветовал: отвечай прямо, тогда я убью тебя быстро. Но ты же всегда была тупой и упрямой, так что придется обратиться к «Применению и методам».

Раллен улыбался, словно видел, как в ней горячим угольком беззвучно разгорается страх.

Полностью том назывался «О применении, методах и недостатках пытки». Познакомившись с этой книгой на третьем году обучения, Гвенна решила, что ничего страшнее не видела. На каждой странице выведенные тушью иллюстрации – каталог мучений. Люди с содранной кожей, избитые, переломанные, вскрытые так медленно и тщательно, что не умирали даже при извлечении различных органов. Она знала, что этого не миновать, но все равно от одного названия внутренности будто поплыли.

Отринув страх, Гвенна оставила в голосе одно равнодушие:

– Вообще-то, ты ошибаешься. Ты уже покойник. – Она заставила себя улыбнуться. – Просто ты пока не в курсе.

Наглость этого заявления граничила с безумием. Раллен бросил на нее тупой взгляд, покосился на стропила крыши, потом на дверь, словно ждал, что кто-то вот-вот ворвется в нее. А потом снова поднес к губам чашу.

32

Возвращение через кента на остров-ступицу, а оттуда в тихий пыльный подвал капитула хин труда не составило. Труднее было уговорить Длинного Кулака остаться. Шаман явно воображал, что просто войдет в зал Тысячи Деревьев, потребует ответа, а не получив его, будет рвать людей по швам, пока не добьется желаемого. Каден не взялся бы отрицать, что такое возможно. Он плохо представлял пределы Владыки Боли.

Но не все решается грубой силой, и здесь был как раз такой случай. Как знать, где Адер укрыла Тристе, кто ее охраняет и что они сделают, если ургульский вождь явится в тронный зал с мечом в руке, играя мускулами под изрезанной шрамами кожей. Может, Длинный Кулак и был богом, но божественная сила застилала ему взгляд на слабость избранной им плоти.

– Адер не станет с тобой говорить, – убеждал Каден. – Она тебя ненавидит. Она против тебя целый год сражалась.

– Ее воины сражались с моими воинами, – угрюмо усмехнулся Длинный Кулак. – Это другое.

– Ты думаешь, ее саму легче будет убедить?

– Боль развязывает язык.

– А что станет с Тристе, пока ты развязываешь языки? – спросил Каден. – Провести тебя в Рассветный дворец незаметно не выйдет – увидят десятки людей. Камера с кента под охраной. Стражи известят Адер раньше, чем ты до нее доберешься. Она велит вывести Тристе из города быстрее, чем ты пустишь ей первую кровь.

Шаману очень не понравились его рассуждения, но в конце концов он позволил себя уговорить.

– Даю тебе один день. – Длинный Кулак выкладывал слова, как ножи. – За день ты должен выжать из сестры правду и вернуться. Если не вернешься, я сам приду.

Уточнений не требовалось.

На острове с кента стояла ночь, осколками льда блестели звезды. А в Аннуре солнце поднялось высоко в небо, наполнило беседки дворцовых садов золотистым светом, протянуло долгие тени по кипарисовым аллеям. Удачное время. На полуденный перерыв Адер покинула зал Тысячи Деревьев, и Каден застал ее в кабинете, где она корпела над бумагами.

– Каден…

Она скользнула взглядом по столу с документами и отодвинула от него кресло. Вокруг ее глаз пролегли темные круги, и волосы, хотя через час ей полагалось воссесть на Нетесаный трон, висели неприбранными прядями. Удивляться не приходилось, тяжесть власти измотает кого угодно, но ведь Адер такая ноша была привычна. Она год провела в бегстве и в борьбе, не меньше Кадена повидала опасностей. И если сейчас она так измучена… Значит, плохи дела. Значит, что-то пробрало ее до костей. Она на себя была не похожа, хотя голос остался сильным и язвительным.

– Значит, решил все-таки вернуться. Я уже думала, ты отказался от Аннура.

– Нет, – покачал он головой.

Адер хихикнула:

– Мне было бы спокойней, понимай я, чего ты, Интарры ради, пытаешься добиться.

Каден бросил взгляд через плечо. Тяжелая инкрустированная дверь кабинета была закрыта. Он снова повернулся к сестре, всмотрелся в ее пылающие глаза, силясь прочесть что-то в огненных переливах. Жрецы Интарры уверяли порой, что видят в огне кто будущее, кто истину. В радужках сестры Каден не нашел ни того ни другого. Огонь как огонь: холодный, яркий, совершенно непостижимый.

– Где Тристе? – тихо спросил он.

Он бы поискал более тонкий подход, если бы не подозрение, что на тонкости у него не хватит ни умения, ни времени. Каждый час неизвестности приумножал опасность. Что же, если правду не вытянуть хитростью, он попробует ошарашить сестру в надежде, встряхнув, добиться правдивого ответа. Адер едва заметно округлила глаза. Дыхание ее на короткий миг замерло.

– Умерла, – ответила она, почти не промедлив и изобразив на лице мрачную мину. – Не могу оплакивать лича, но, зная, что тебе она была близка, сожалею о твоей потере.

Она хорошо играла. Прекрасно играла. Пусть себе. Каден сел напротив, поймал и удержал ее взгляд:

– Она не умерла. Ты подменила ее другой женщиной, которую убила, чтобы скрыть исчезновение Тристе.

Адер слабо, но упрямо покачала головой:

– Зачем бы мне это делать?

– Не знаю и не хочу знать. Главное, ты вывела Тристе из тюрьмы, где она была в безопасности.

Наблюдая за сестрой, Каден окончательно перестал сомневаться. Правда, как ни старалась Адер ее скрыть, тысячей штрихов отображалась на ее лице.

– Отчего тебя так заботит судьба лича-убийцы? – спросила она, помолчав.

Каден, в последний раз взвешивая заготовленные слова и риск, пропустил вызов мимо ушей. Что бы ни объединяло их с Адер после возвращения сестры в город, она продолжала ему лгать – лгать о Валине, а может быть, и о многом другом, о чем он не подозревал. Она ему не доверяла, а он, уж конечно, не доверял ей. То, что она оставила попытки разнести вдребезги республику, вовсе не означало, что они теперь на одной стороне. Будь у него выбор, он поступил бы иначе, но выбора Каден не видел.

– Она не обычный лич, – сказал он наконец. – Так же как Длинный Кулак – живой сосуд для Мешкента, Тристе носит в себе Сьену.

Адер открыла рот, чтобы ответить, – и закрыла. Она долго, настороженно изучала его из-под век. Каден выдержал ее взгляд и ждал, не давая сбиться пульсу. Он понимал, что утверждает невероятное. Ему легко представлялось, как Адер презрительно расхохочется, наотрез откажется говорить о пропавшей девушке. И с чем он тогда останется? Вернется к Длинному Кулаку, признается в неудаче, распахнет настежь двери Аннура, предлагая сестру Владыке Боли в надежде, что шаман своими варварскими средствами вытянет из нее правду? Нерадостный путь, но они дошли до точки, откуда все пути были безрадостны, все вели в холод, в тень, в сомнение.

– Что ж, тогда, – тихо заговорила наконец Адер, оторвав его от грустных размышлений, – это, дери ее Кент, катастрофа.

– Ты мне веришь?

– По двум причинам. – Адер подавилась смешком. – Во-первых, такого бреда не выдумаешь. А во-вторых, тогда становится понятно.

– Что понятно?

– Почему ил Торнья пошел на такой риск.

– Ил Торнья? – спросил Каден, покачав головой.

– Это была его идея. Он хотел ее смерти. Очень хотел.

– И чем же он рисковал? – спросил Каден, сглатывая подступивший к горлу ужас.

Адер ткнула себя в грудь:

– Мною. Императором. Он рискнул моей жизнью и моим положением в Аннуре, моей поддержкой, обеспечившей ему власть над войсками, – лишь бы добиться ее смерти.

«Ее смерти», – повторил про себя Каден.

Холодные когти страха вцепились ему в спину. Он изгнал из тела все чувства:

– И все же ты ее не убила.

Адер потерла лицо ладонями:

– Нет.

– Почему? Знать правду ты не могла.

– Этого и не требовалось. Ил Торнья настолько желал ее смерти, что рискнул мной и угрожал жизни моего сына.

– Санлитун у него? – спросил Каден, вскинув брови.

У нее застыло лицо, губы растянулись – готовые исторгнуть крик или рычание. Лежавшие на столе ладони сжались в кулаки, задрожали от невыносимого напряжения. Она просидела так шесть ударов сердца – почти неподвижно, немой статуей ярости и боли, охваченная страстями, каких всю жизнь учился избегать Каден. Потом с усилием, казалось вырвавшим у нее кусок души, Адер закрыла глаза, натужно вдохнула, надолго задержала дыхание и выдохнула. А когда раскрыла веки, горящие радужки были затянуты слезами.

– Да. Мой сын у него.

Аннурцы считали Эйру самой нежной в сонме богов. Скульпторы и художники изображали ее с оленьими глазами, раскинувшей тонкие руки, открывающей объятия усталым и обессилевшим. Люди молились всем богам, даже Кавераа и Маату, но чаще всего и горячее всего – Эйре, как старому другу, как любящей матери, видя в ней бесконечное понимание и сочувствие.

«Они ошибаются», – думал Каден, глядя на сестру.

Жестокая истина любви уместилась в этих ее словах, произнесенных надтреснутым голосом: «Мой сын у него». Сколько же нежности пришлось бы положить на весы, чтобы уравновесить такой страх, такое отчаяние? Открытые объятия любви скрывали острые лезвия. Доброй ее могли счесть лишь те, кто не терял любимых.

– Мне жаль, – сказал Каден.

И тут же усомнился в сказанном. То, что сын сестры оказался в руках ил Торньи, было неудобно. Опасно. Безусловно, Каден предпочел бы, чтобы этого не случилось. Но жалость? Горе? Разве он их чувствует?

Адер, словно отвечая его мыслям, покачала головой:

– Я-то дура. – Ее голос скреб, как песок по стали. – Решила, что на севере ему будет безопаснее.

– Он, конечно, не причинит ребенку вреда.

Адер взглянула на него, как на сумасшедшего:

– Ил Торнья кшештрим. Если ты прав насчет Тристе, а я начинаю думать, что так и есть, он хочет уничтожить нас всех – до единого. И ты думаешь, у него дрогнет рука перерезать одно крошечное горло? Да он и не задумается…

Она передернулась и замолчала.

– Тогда почему ты ему не подчинилась? – спросил Каден.

Адер покачала головой. Кулаки ее разжались, и она всматривалась в свои ладони, словно вспоминала что-то, лежавшее в них прежде.

– Я решила, что хотя бы попробую сопротивляться.

Каден изучал сестру. Какую бы ложь она ни выдавала ему прежде, сейчас он слышал правду. Ее лицо было обнажено, ничем не прикрыто, стало, хотя бы на миг, совсем бесхитростным. Может быть, год назад она интриговала с ил Торньей, может быть, вернувшись в город, заключила с ним союз, но теперь этот союз рухнул. Ее ненависти к кенарангу Каден, воспитанный среди снегов и камней, и представить себе не мог.

– Хорошо, – медленно кивнул он. – Будем сопротивляться. Где Тристе?

Во взгляде Адер полыхнул ужас.

– Ушла, – прошептала сестра. – Сбежала. Я ее потеряла.

Каден долго не отвечал. Мысли, вместо того чтобы выстроится в логический порядок, вертелись вокруг одного слова. Потеря. Такое короткое слово, а сколько значений. Человек может потеряться в глухом лесу, потерями называют тысячи погибших в сражении, потерянной назовут снятую с игровой доски фигуру, потеряться можно на время или навсегда, безвозвратно…

– Как? – наконец спросил он.

– Ее колодец, – покачала головой Адер. – Я держала ее в доме Кегеллен. Ее вырвало адаманфом…

– Нет, – недослушал Каден. – Не в этом дело. Тристе не лич. В ней сила Сьены, а Сьена проявляет себя, только когда их общему телу грозит смертельная опасность.

– Так и было, – устало кивнула Адер. – Тристе сказала охране, что ее стошнило адаманфом. Показала им. Они бросились на нее. Кегеллен поставила у дверей шестерых, а в живых остался один.

Каден всмотрелся в лицо сестры. Та говорила правду.

– Мне надо идти, – сказал он.

– Куда?

Промелькнула мысль рассказать ей все: о кента, о затерянном в бурном море островке, об ожидающем там боге в теле человека. Разделявшая их преграда, непреодолимая при ее первом возращении в Аннур, сейчас представлялась такой хрупкой. Ее можно было разбить горстью слов. Они могли бы вместе встать против кенаранга, брат и сестра плечом к плечу, как он мечтал когда-то встать с Валином.

Валин…

Он медленно покачал головой.

Адер не сводила с него глаз.

– Ты готов был рассказать.

– Да.

– Но решил, что мне нельзя доверять.

– Мне незачем решать. Я это знаю.

Адер закрыла горящие глаза ладонями. Этот жест засветил давнее воспоминание из детства: они играли с братом в прятки и верили, глупые малыши, что, закрыв глаза, ты исчезаешь, что, если не видишь того, кто тебя ищет, он тебя и не увидит.

«Что, – молча спросил он, – что ты скрываешь от меня, Адер?»

Когда она отняла наконец ладони, в ее глазах горел огонь сердца.

– Я убила Валина.

Эти слова прозвучали для Кадена словно на незнакомом языке. И когда разум все же сумел их перевести, связать воедино, они остались бессмысленными, как если бы сестра уверяла, что потушила солнце. Он начал что-то говорить, оборвал себя, в смятении обратился к давней выучке хин: слушай и наблюдай.

– Он засел на башне в Андт-Киле, – рассказывала Адер, глядя в пустоту между ними, как бы совсем забыв о Кадене и говоря сама с собой. – Он накинулся внезапно. Убил Фултона, потом пытался убить ил Торнью. Я думала, что кенаранг необходим нам для спасения Аннура. Я была вне себя от страха. Выхватила его нож и воткнула ему между ребер. Я его убила. Я видела, как он упал…

Она замолчала.

Каден силился вообразить эту картину, населить башню людьми, привести их в движение, заглянуть в их умы – прежде всего в сознание Адер, понять, что она сделала, как и почему. Поначалу у него ничего не получалось. Рассудок, как яркая птица, чирикал бессмысленные звуки: брат, убила – зачем? Он заставил птицу замолчать, всмотрелся в площадку на башне и одновременно в глаза сестры, обращенные в ужасное прошлое.

Ее не научили, как Кадена. Не научили отстранять горе, сглаживать режущие края смятения. Она жила с этой памятью, как с вбитым в тело ржавым клинком, прятала входящую все глубже сталь. Каден предал бы целый мир братьев и не испытал такой боли. Хин его научили. К добру или нет, он не смог бы сказать.

– Что ты будешь делать? – спросила наконец Адер.

Ее глаза снова смотрели на него и так пылали, что странно было, как еще не выгорели дотла.

– Попробую остановить ил Торнью, – тихо ответил он. – И ты постарайся.

Теперь он рассказал ей все – о кента и о своем учении, о Мертвом Сердце и об ишшин, о ненависти Длинного Кулака к Аннуру и о странном союзе, связавшем Кадена с шаманом. Адер наконец сказала правду, и он отвечал правдой.

Странно, что люди так почитают правду. Каждый будто бы так и стремится к ней, словно к некоему абсолютному благу, к самоцвету чистой воды и идеальной огранки. Люди могут расходиться в определении правды, но жрецы и проститутки, матери и монахи – все почтительно, благоговейно выговаривают это слово. Как будто никто не ведает, какой низкой бывает правда, какой извращенной, какой отвратительной.

33

Где-то в недрах Гендранова тома скрывался абзац, который Гвенна всегда находила заслуживающим наибольшего внимания. Даже не абзац – пара фраз. «Перемены опасны. Смена часовых на крепостной стене. Перевод пленника из камеры в камеру. Смена командования в разгар сражения. Во всех случаях возникают моменты, порой не длиннее удара сердца, когда все повисает, уходит из рук. Тогда и нужно наносить удар».

Гвенна ждала такого момента.

Вскоре прихвостни Раллена вернулись на склад, толкая перед собой бочку с Талалом. Гвенна этого не видела. Она так и застыла, подвешенная в пустоте кеннингом Раллена, и лич не давал ей даже головы повернуть. Но она слышала, как рокочет бочка по камням за дверью, как трещат клепки на ухабах. Она слышала, как бочка наткнулась на порог склада, перевалила его и гладко покатилась по полу, чтобы остановиться где-то справа от нее.

«Уже вот-вот», – подумала она, силясь одновременно удержать в голове десяток возможных поворотов.

Из-за кеннинга она не могла шевельнуться, но напрягала мышцы в невидимых узах, разминала, испытывала. Главное – быть наготове.

Если они вообще вырвутся из расставленной Ралленом ловушки, то это случится в ближайшую минуту, и начать прорыв могла только Гвенна. Талал еще не понял, что происходит, а Быстрый Джак… Она слышала за спиной его дыхание. В последний раз она видела пилота остолбеневшим, на коленях, с приставленным к горлу ножом. Если он и был к чему готов, так не к бою, а к смерти. Она и сейчас чуяла бьющую из всех его пор панику. От этой вони ей хотелось плеваться.

Еще один пункт в длинном списке ее ошибок.

Если выживет, сможет накатать пособие, соперничающее с трудом Гендрана. Назовет его «Необдуманные предприятия: уроки, вынесенные из череды провалов». Ее идиотизму в отношении Быстрого Джака придется, пожалуй, посвятить отдельную главу. О нем надо будет помнить, когда вокруг замелькают клинки…

«Нет, – сказала она себе, переключая внимание на свои узы и стоявших с оружием наготове стражей. – О Джаке подумаешь потом, когда освободишься».

– Ну вот, – проговорил Раллен, нервно облизнув губы и глядя мимо Гвенны на вошедших. – Бочку под прицел. Тому личу со мной не равняться, но и он опасен, пока не опоили.

Именно на это Гвенна и рассчитывала. Как ни силен Раллен, непобедимым его не назовешь: не может он видеть все разом. Устав кеттрал предписывал сразу после захвата разделить пленных, но на такое Раллен пойти не мог. Или не захотел. Он не доверял своим, тем более в противостоянии с настоящими кеттрал, потому они все и оказались здесь, в одном тесном помещении, и пока Раллен занят Талалом, у Гвенны будет несколько мгновений.

– Вы трое, – приказал лич, махнув рукой окружившим ее солдатам. – Сомкнитесь, но будьте начеку. Я ее сейчас выпущу.

Воздух вокруг Гвенны расступился – будто перерезали невидимые веревки, и она стала медленно-медленно опускаться к полу. Ближайший из трех охранников торопливо шагнул к ней, поднял меч.

– Не так близко! – рявкнул Раллен. – Вам с ней не драться. Ваше дело – просто стеречь эту жалкую сучку, пока я разбираюсь с личем.

«Вот-вот, – подумала Гвенна, коснувшись ногами земли, – просто стерегите жалкую сучку».

И она, едва Раллен перенес внимание и кеннинг на бочку Талала, пока охранники еще не решили, что делать со своими мечами, сорвалась в движение. Ударом отбила первый клинок – целила ладонью по плоскости, чуть не рассчитала, порезала руку. Больно – не важно. Главное, она прорвала защиту этого парня и тут же кулаком размозжила ему гортань.

Она поднырнула под завалившееся тело, перекинула труп через плечо, придержала, как тяжелый плащ, и развернулась, подставив мертвеца под отчаянные удары двух других. Их клинки врубились в кости. Когда Гвенна скинула тело, оно потянуло за собой мечи и выдернуло их из рук ошарашенных вояк. Напряженными пальцами она ткнула в глаза тому, что оказался ближе, под его вопль выдернула пальцы и врезала сапогом по коленной чашечке второму. Отступила, когда тот повалился на нее, выхватила у него из-за пояса нож и метнула с плеча, проводив глазами кувыркающийся в воздухе клинок.

Чтобы снять охрану, ей понадобилось всего несколько секунд, но Раллену их вполне хватило, чтобы ударить ее новым кеннингом – снова сковать невидимыми цепями все тело и разбить голову. Ее нож еще не долетел до горла Раллена, и Гвенна уже готова была принять смертельный удар, отразить который ей было нечем.

Ее спас желтоцвет – те несколько лишних глотков, на которые она подбила лича. Отвар, давая ему силу, одновременно притуплял реакцию, а реакция его оказалась самой примитивной, самой естественной для того, кто видит перед собой свою смерть. Вместо того чтобы атаковать, он вскинул руку в древнейшем жесте самозащиты. Нож ударился о невидимую стену перед его лицом и соскользнул по ней на пол.

– Четверо на ногах! – выкрикнула Гвенна, разворачиваясь к бочке с Талалом и окаменевшим рядом с ней солдатам и одновременно наклоняясь к трупу за коротким клинком. – Стрелы и мечи…

Она не успела закончить, потому что на нее рухнула крыша. Так ей показалось – словно с высоты на плечи и на голову упала огромная тяжесть. Колени подломились, она ударилась головой об пол, увидела наползающую темноту…

Уши забил невнятный и яростный рев Раллена:

– Убью, Шарп! Полью твоей кровью кривое Халово древо…

Отринув боль и тошноту, она боролась с хваткой лича, искала брешь в накрывшем ее кеннинге. Над ней был только воздух, а чудилось – ее завалило грудой камней.

Упала она лицом к двери, к Быстрому Джаку. Пилот так и застыл на коленях, со связанными за спиной руками, и клинок по-прежнему грозил его горлу. Его сторож был, конечно, потрясен, он отвлекся, так что пилоту ничего не стоило вырваться, перекатиться, пинком отбить нож, вскочить на ноги и вступить, пропади он пропадом, в бой. Джак даже не попытался. Он смотрел на Гвенну остановившимся взглядом, круглыми от ужаса глазами, а если натягивал путы на руках, то лишь из звериного стремления к свободе. Воли к борьбе у него не было.

Гвенна хотела крикнуть ему: «Беги!», но воздуха в груди хватило только на стон. Краем глаза она отметила движение: приближался Раллен, сменивший чашу с желтоцветом на обнаженный клинок.

– Куда тебе со мной тягаться, Шарп?

Она была бы рада буркнуть что-нибудь злое и оскорбительное, но изо рта рвался стон с пузырями слюны, и она крепко сжала губы.

– Я намеревался тебя помучить для пользы дела. – Раллен напоказ помахал перед собой клинком. – А теперь… Теперь буду мучить вот за это, а потом ради чистого…

И тут зазвенели лопнувшие стальные обручи. В тесном складском помещении звук походил на треск разбитых черепов, а вслед за ним затрещали рассевшиеся клепки. Бочка разлетелась в щепки, из нее, как из огромной раковины, показался потный окровавленный Талал. Тараща глаза, скаля зубы, он выбрался из обломков, встал, шатаясь…

Оказавшиеся перед ним солдаты оторопели. Один было попятился, споткнулся второпях, упал и, выронив меч, в спешке раком пополз от лича. Талал шагнул за ним, но заметил другую угрозу – женщина, попавшая в его слепое пятно, тоже отступала, но на ходу поднимала арбалет, быстро наводила…

«Не успеет!» – чуть не вскрикнула Гвенна.

Талал после прорыва из бочки двигался тяжело, неуклюже, как свинцом налитый. Будто разучился ходить. Он, как и Гвенна, слишком долго просидел в тесноте. То, что он еще стоял на ногах и дрался, свидетельствовало о силе воли, но сведенные за полдня ноги усилием воли не разомнешь, не загонишь кровь в изголодавшиеся мышцы. Талал стал разворачиваться к противнице и споткнулся. Это его спасло.

Арбалет был нацелен ему в грудь. В панике спуская курок, женщина вздернула оружие, и болт просвистел над головой упавшего на колени Талала. Он распахнул глаза – и рванулся. Адски неуклюже – такое вытворяют на арене кадеты-первогодки, но Талал первогодком не был. И не с детскими деревянными мечами упражнялся, а сражался за свою жизнь и за них за всех. Одной рукой он дотянулся до разряженного арбалета, вырвал его и им же ударил женщину по лицу. Раз, второй и третий, быстро и беспощадно, пока голова ее не запрокинулась на сломанной шее.

Раллену этого хватило. За время, которого достало бы прочесть вслух четверть страницы из «Тактики», тот лишился четверых из шести солдат. Еще один пресмыкался на полу, поскуливая и мечтая только оказаться отсюда подальше, а последний, стерегший Быстрого Джака, смотрел не на пилота, а на сраженных и на кровь, которую жадно впитывали сухие половицы.

Талал бросил взгляд на Гвенну. Связавшего ее кеннинга он видеть не мог, но и так понял, в чем дело, и запустил в Раллена окровавленным арбалетом. Рискованный прием: целил Талал точно, но старший лич, соображай он немного яснее, сумел бы отбить удар или просто отступить в сторону. Вместо этого он, выпустив Гвенну, заслонился пустой ладонью, защищаясь тем же кеннигом, которым недавно остановил нож.

Гвенна глотнула воздуха, почувствовала, как в избитое тело снова вливается кровь…

– Ему не взять… – Она закашлялась.

– Понял.

Талал подхватил упавший меч и шагнул в сторону от нее, к дальней стене. Крепко сжимая возвращенный клинок, Гвенна сумела подняться на ноги и отступить в другую сторону, вынуждая Раллена выбирать одного из двух, лишая возможности накрыть обоих одним кеннингом. Тот, растянув губы в мертвой усмешке, следил, как они обходят его с флангов. Гвенну подмывало метнуть меч, но это она уже пробовала.

«Довольно. Пора кончать».

Она шагнула вперед, в упор глядя на Раллена, но уголком глаза отслеживая Талала. Они так давно дрались плечом к плечу, что и без слов понимали друг друга. Она сделала шаг, другой, и Раллен, не дав ей подойти вплотную, взвыл и широко, отчаянно отмахнулся. Кеннинг рассек воздух, как раскрученный на цепи тяжелый молот. Первым он ударил Талала, распластал его по полу, отшвырнул к стене, а потом, четвертью удара сердца позже, врезался в Гвенну.

Угол ящика пришелся ей под ребра. Что-то хрустнуло, но перелом ребер – обычное дело. Гвенна тут же забыла боль, развернулась – на этот раз она могла двигаться, хоть и с натугой, как если бы разгребала ледяную кашу, – и увидела Раллена уже у дверей. Гвенна не помнила за ним такого проворства, да ведь он с тех пор похудел вдвое. И все равно обливался потом. Она слышала его тяжелое, почти болезненное дыхание. Она напряглась: взмахнуть мечом, рвануться в погоню, но Раллен уже заслонил собой дверной проем… и скрылся из виду.

Еще полдесятка вздохов, и кеннинг разлетелся вдребезги. Гвенна выбралась из груды ящиков и пробежала половину расстояния до двери, прежде чем до нее дошел крик – отчаянный крик, снова и снова повторявший: «Стой! Стой!»

Кричал последний из охраны – тот, что приставил нож к горлу Джака. Он уже не надеялся выбраться из бучи, и теперь его лихорадочно блестевший взгляд метался от Гвенны к Талалу и обратно. Солдат мотал головой, рука его дрожала так, что нож громко скреб по щетине на шее Джака. Кровь он пока не пустил, но в таком состоянии мог и нечаянно перерезать пилоту горло.

– Стой… – повторил он умоляющим шепотом.

Лицо Джака застыло, рот приоткрылся, будто он хотел что-то сказать, да забыл слова. Гвенну накрыло отвращением. Они с Талалом дрались – нахлебались дерьма, но все равно дрались. А Быстрый Джак не шелохнулся, даже голоса не подал. С таким перепуганным охранником справился бы и самый зеленый кадет, а пилот все еще стоял на коленях.

«Вот потому-то, – уныло сказала себе Гвенна, – брать надо было Делку».

В любой другой день она решилась бы бросить пилота и вместе с Талалом кинуться вслед за Ралленом. Однако, стыдно сказать, он все еще был ей нужен. План пошел наперекосяк, но это ведь в природе планов. Победа все еще была возможна, но для победы требовалась Анник и остальные. А значит – Джак.

Гвенна перевела взгляд с труса на его сторожа.

– Отпустишь его, – проговорила она раздельно, – и я тебя не убью.

– Ближе не подходи! – уперся солдат, сильнее прижимая нож к горлу Джака.

Из-под лезвия протянулась ниточка крови. Джак зажмурился.

Гвенна словно не услышала предостережения:

– Если ты его убьешь, я тебе твои собственные глаза с ножа скормлю. Барышница из меня никакая, но тут торг простой – отпускаешь моего парня, и я разрешаю тебе выйти вон в эту дверь.

Солдат боязливо оглянулся на светлый прямоугольник пустоты. Раллен уходил все дальше, но Гвенна совладала с нетерпением. В любом сражении приходится выбирать, с кем и когда драться. Выбирать, кого спасти, а кого оставить на смерть.

– Ну как? – спросила она охранника.

Его лицо свело ужасом.

– Как я могу тебе верить?

– Никак, – угрюмо ответила Гвенна. – А теперь считаю до одного.

– Что?

– Один.

Солдат швырнул Джака на пол и сам шарахнулся к открытой двери. На миг застыл силуэтом против солнца, размытой тенью в ярком сиянии. Гвенна дала ему сделать второй шаг на протянутые к порогу сходни, прежде чем метнуть нож. Нож вошел прямо между лопатками, и солдат, булькнув стоном, повалился на доски.

Джак уставился на нее:

– Ты сказала…

– Сказала, что дам ему выйти отсюда живым, – ответила Гвенна. – Он вышел. Вставай, чтоб тебя!

Пилот все таращил на нее глаза. Она повернулась к Талалу:

– Бери его. Мне не унести, а если не улетим, мы покойники.

Она в несколько шагов добралась до двери и задержалась, моргая на свету. Стерегший Джака солдат прополз по сходням к сиянию смерти, оставив на досках яркую полосу крови. Гвенна покосилась на него и отвернулась к востоку, осматривая местность.

Крепость Раллена представляла собой не единое укрепление, а полдюжины строений, расставленных вдоль края острова более или менее буквой Г. Склад, из которого они выбрались, был обращен к суше, задней стеной к океану и находился на самом конце короткой перекладины. В полусотне шагов от него стоял открытый навес, а дальше – большой сарай, который Гвенна сочла за амуничник. Длинная ножка Г тянулась вдоль обрыва к морю, и здания там – солидные, пригодные для обороны каменные постройки – отгораживала каменная стенка раза в два выше ее роста.

Раллен уже скрылся за ней. Она слышала крики – приказы, расспросы, торопливый хор собирающихся для атаки солдат. Губы у нее поджались. У лича, даже без убитых на складе, оставалось еще десятка два солдат. Сейчас, насколько она могла разобрать, среди них царил полный разброд, но скоро кое-кто из придурков оклемается и попрет на них. Тогда выйдет двадцать против троих.

– Что будем делать? – тихо спросил Талал.