На цветочных клумбах буйствуют сорняки. Замечаете, как все сговорились против него, даже сама природа? К тому времени как Эдвин вновь обретает рассудок, он успевает продать «Тополя», купить себе в Борнмуте одноэтажный домик, а младенца отдать на воспитание жене старшего брата Эстер — добродушной вдовице по имени Элейн, которая ходит в мужской рубашке, твидовом костюме и грубых башмаках и живет душа в душу с приятельницей, которую зовут Оливия и у которой явственно пробиваются над губою черные усы.
Элейн с Оливией разводят собак в пригороде Хоршема
[23], где и подрастает Стивен, без горя и забот, не считая тех случаев, когда его, заиграясь, собьет с ног неуклюжий лабрадор.
Подрастает, прямо скажем, изрядно, и к двадцати семи годам, при росте пять футов десять дюймов, набирает двести восемьдесят фунтов весу. У него такие же, как у Эстер, выцветшие глаза навыкате, сильно увеличенные толстыми стеклами очков, рыжеватые волосы и волевой подбородок. Он наделен острым умом и чутьем прирожденного коммерсанта. Работает он по рекламной части.
Грейс поначалу стыдилась Стивена. Оно и понятно: Стивен связан с тяжелым периодом в ее жизни и своим несвоевременным появлением на свет причинил ей много неприятностей. Стивен был толст, неказист и беспросветно непрезентабелен. С недавних пор, однако, на землистом Стивеновом лице заиграл отраженный рекламный глянец, черты его отвердели — неунывающий предпринимательский дух, который движет миром коммерции, наложил на них свой отпечаток, что придает ему в глазах Грейс известную привлекательность. Теперь она поглядывает в его сторону с надеждой, начиная видеть в нем уже не обузу, но ценное приобретение.
Грейс. Ты, надеюсь, понимаешь, что Стивен — сын Патрика?
Хлоя оглушена — внешние звуки отдаляются, в ушах стоит легкий звон, их словно бы закладывает ватой.
Грейс. Будем уповать, что Стэноп не окончательно безнадежен, раз доводится единокровным братом Стивену. Может, есть смысл направить Стэнопа на стезю рекламы? Оливер не будет против?
Хлоя. Не верю я, что Стивен — сын Патрика. Не могу поверить. Твоя мать была не такая. Женщины так не поступали.
Грейс. Все женщины такие. И все так поступают. Это наконец-то доказано. В одном гемпширском городишке только что провели обследование населения по группам крови, и обнаружилось, что как минимум каждый четвертый ребенок никоим образом не мог родиться от своего отца. Как минимум!
Хлоя. Я сделала бы из этого лишь тот вывод, что в местном родильном доме плохо поставлено дело и новорожденных подменивают. Патрик был совсем мальчик в то время. Эстер годилась ему в матери.
Грейс. Ну и что, я тоже гожусь в матери Себастьяну. Возможно, это у нас семейная черта. Стивен и похож-то на Патрика, разве ты не видишь?
Хлоя. Как тут увидеть, под таким слоем жира?
Грейс. И к тому же в нем мощно проявляется творческое начало! Вечно что-нибудь придумывает, создает — совсем как Патрик.
И верно — Патрик в молодые годы положительно одержим духом творчества. Там, где было ничто, он непременно должен вызвать к жизни нечто — картину, любительский концерт, сад, роман как в том, так и в другом смысле, — без устали перекрывая бездну, разделяющую нечто и ничто.
Грейс. И потом он, совсем как Патрик, тоже все знает.
В 1945 году можно только поражаться, до чего много Патрик знает такого, что никому больше в Алдене не известно. Он знает, что Гитлера финансировал Английский банк, что Черчилль — никчемный параноик, знает, что секс не греховен, а граммофонные пластинки не обязательно выпускать маленькими и быстроиграющими, а можно бы изготовлять большие, долгоиграющие, или даже записывать звук на ленту, да не дают крупные предприниматели, поскольку это противоречит их интересам. Он знает, что настанет день, когда человек полетит на Луну, и что после войны ты не будешь считать себя избранником судьбы потому лишь, что тебе выпало родиться под британским флагом. Он знает, какая участь постигает в Германии евреев. И знает, как осчастливить Марджори, Грейс и Хлою.
По неясным до поры до времени причинам Марджори он осчастливить не торопится.
Танцуя с Марджори вальс на празднике в честь открытия второго фронта, он говорит, показывая на самых красивых молодых военных, какие есть в зале.
— Вот этот, и этот, и этот, — говорит он, — все они лечатся от дурной болезни.
Грейс. Да и вообще — ты что, не знаешь Патрика. Была бы юбка, все прочее несущественно. А у мамы были красивые ноги, и, ты помнишь, она постоянно возилась в саду с цветами, наклонясь к земле. Что бы мне взять с собой — синее бикини или черный купальник?
Тело у Грейс по сей день сохранилось поджарое, гладкое. Она красиво загорает.
Хлоя. Купальник.
Но Грейс, понюхав купальник, уже швырнула его в мусорное ведро.
Хлоя. Слушай, Грейс, кончай ты все время врать, а? И так у тебя в жизни, по-моему, хватало трудностей, зачем опять баламутить?
Грейс, не отвечая, глядит на Хлою с улыбкой. И Хлое вспоминается Эстер Сонгфорд на кухне — молодая, обиженная, в слезах, — и в душу к Хлое закрадывается сомнение.
Грейс. Ты, Хлоя, подчас ведешь себя не лучше Блаженной Голубки. Знаешь, что правда, а верить отказываешься.
30
Все военные годы в Алден, точно призрак, является Блаженная Голубка. Приезжает в конце недели на лондонском поезде и бродит по деревушке, останавливает прохожих, стучится в двери, неизменно улыбаясь, неизменно заискивая.
— Вы не видали, голубка, моих сыновей? Сирила и Эрнеста?
Она раздает женщинам полевые цветы, мужчинам — поцелуи, словно предлагая выкуп в обмен на добрые вести.
— На Сириле, голубчик, зеленая фуфаечка. Я сама вязала. На Эрнесте — бордовенькая, поменьше.
Когда смеркалось, она сникала и ехала назад, сидя в поезде тихо и чинно, как всякая другая.
Сирил и Эрнест похоронены на алденском кладбище. Приехав в деревню, они назавтра же сбежали посреди ночи домой, в Лондон, и, переходя по льду в темноте меловой карьер, утонули. Их эвакуировали в Алден со школой, не предупредив родителей, не сообщив им ничего и потом, дабы сведения о детях не перехватил ненароком немецкий шпион. Говорят, Блаженная Голубка спала со школьным учителем, надеясь выпытать, куда отправили ее мальчиков, но и тогда он не смог сказать ничего определенного. Твердил только — в Эссекс, а мало ли в Эссексе деревень.
Блаженная Голубка приезжает в Алден на другой день после того, как ее сыновей похоронили. Местный священник рассказывает ей, как они погибли, но до нее это, кажется, не доходит. Он подводит ее за руку к свежей могиле, но она только смотрит невидящими глазами и говорит: «Пожалуйста, скажите, где они, я вас за это поцелую. А хотите — не только поцелую».
Не удивительно, если у священника после этого повышается давление.
Она совсем молоденькая, лет двадцати с небольшим, и хорошенькая, но вскоре на лице у нее появляется угрюмое выражение, которое старит ее. Муж у нее в действующей армии, но где именно — тайна, и вернуться ему не суждено. Он объявлен пропавшим без вести и, скорее всего, убит. Обстоятельства его смерти также держат в тайне. Тайны для нее, несчастной, сделались так привычны, что она попросту не может уже доверять тому, что ей говорят.
31
Перепрыгивая через две ступеньки, по лестнице взбегает Себастьян — худой, веселый, отчаянный, — взбегает, точно за ним по пятам волчицей гонится старость, не давая ему сбавить шаг. К удивлению Грейс, он как будто очень рад видеть Хлою. Он прижимает угловатую от неловкости Хлою к своей заношенной джинсовой рубашке, спрашивает, как она поживает, осведомляется даже о Марджори.
— Готовится к гинекологической операции, — говорит Хлоя.
— Черт, уже вступила, значит, в операционный пояс! — говорит Себастьян.
У Себастьяна пояс широкий, кожаный, с бронзовой пряжкой в виде змеи, заглатывающей орла. Как властвует и глумится он над миром! С каким содроганием шарахается прочь от всего, что сулит скуку и одиночество. Мир страждет, но какое Себастьяну дело!
Себастьян ничем не обязан миру — разве что, считает он, фактом своего существования и удовольствием, которое оно ему доставляет.
Себастьяновы ягодицы четко обрисованы линялыми джинсами. Хлою, к ее изумлению, неожиданно пронизывает желание — прямиком от глаз до лона, минуя стороною мозг. Не то ли самое, думается ей, ощутила Эстер Сонгфорд, когда, оторвавшись от клумбы с геранью, встретилась взглядом с Патриком Бейтсом?
Снаружи — забудь. Про себя, внутри, — помни. Это пойдет тебе на пользу.
— У Марджори всегда нелады внутри, — говорит Грейс, с откровенной поспешностью выпроваживая Хлою за дверь. — Сплошная морока. Ей будет только лучше без внутренностей.
Что ж, прощая ей, думает Хлоя, если у тебя мать умерла при родах, а родила единокровного брата одного из твоих детей, у тебя и впрямь есть основания считать, что с женскими внутренностями — сплошная морока.
— Грейс, — озабоченно спрашивает Хлоя, медля уходить, — ведь твоя мама ничего не знала про тебя и Патрика, правда?
Но в глазах у Грейс внезапно вспыхивает злорадство.
— До чего ты меня злишь, Хлоя, — говорит она. — Да разве это важно? Разве важно, к примеру, что теперь Франсуаза спит с твоим мужем? Тем более что все это — твоих же рук дело. Ты упорно подсовывала Франсуазу ему под нос. Думаешь, я не видела?
Хлою бьет дрожь, ее разумный, устроенный мир летит вверх тормашками.
— Что я тебе сделала? — спрашивает она. — За что ты меня так?
— Ты — была, этого достаточно, — говорит Грейс. — Ты и Марджори. Хорошая парочка кукушек в моем гнезде. Это вы свели в гроб мою мать. Вымотали у нее все силы.
И Грейс, зайдя в квартиру, хлопает дверью, а бедная Хлоя в расстроенных чувствах едет к себе в Эгден справляться с Франсуазой и дотемна пропалывать клумбы с геранью.
32
Марджори, Грейс и я.
У нас свои жгучие тайны, свои предрассудки, свои убеждения, в которых сплелись воедино правда и вымысел. Свои женские страхи, столь же обоснованные, сколь и вздорные. Свой жизненный опыт, которым мы делимся друг с другом. Нисколько не похожий на то, что мы узнавали по романам и учебникам.
Мы получали аттестаты, дипломы, степени. Прошли через выкидыши, аборты, роды. Нам с Марджори довелось лечиться в кожной клинике. Мы до сих пор стесняемся называть вслух свои причинные места. Знакомы с ними вслепую, за глаза. И во многом от них зависим.
Грейс считает, что забеременеть легче всего с непривычки. Оттого-то это случается так часто с неопытными девушками. Грейс уверена, что у нее неблагополучно по женской части. Каждый день она обследует себе грудь, ища признаков рака, — и каждый день обнаруживает у себя новые шишки и затвердения. Врачам, которые смотрят ее, она не доверяет.
От будущих детей Грейс избавляется как у сомнительных дешевых врачей, так и в дорогих клиниках. Она обожает наркоз и не испытывает потом ничего, кроме облегчения, что ее больше не мутит.
Говорят «любишь кататься, люби и саночки возить», но к Грейс эта пословица неприменима.
Марджори считает, что, единожды не справясь с задачей доносить ребенка до положенного срока, она лишилась этой привилегии навсегда. Она полагает себя бесплодной и уверена, что это к лучшему, поскольку все равно способна была бы произвести на свет только уродца. Как дала ей понять молодая дрянь, сестра из клиники кожных болезней, в которой Марджори имела несчастье проходить курс лечения, — и чему Марджори предпочитает верить.
Разве что от Патрика могла бы она, пожалуй, родить нормального ребенка, думает Марджори, но Патрик, увы, использует ее всего-навсего как прачку.
Марджори ходит по врачам, ездит по оздоровительным лагерям, отмечает у себя дома премьеры своих телефильмов и не разыгрывает недотрогу, если кому-то вздумалось остаться у нее после того, как все разошлись.
Я, Хлоя, считаю, что смысл близости — дети. Что появление ребенка, в иных случаях, предначертано — самые неподходящие люди сойдутся, произведут дитя и, совершив это, разойдутся вновь, ошарашенные содеянным. У благодушнейших здоровяков ни с того ни с сего рождаются хилые, жалкие заморыши, и нет во всем этом ни капли справедливости. Что дети, как ты им в том ни помогай, как ни препятствуй, по существу, не меняются со дня рождения и до того дня, как покинут дом.
Я, Хлоя, уверена, что, если не присматриваться и не прислушиваться, все твои органы будут функционировать нормально, острый луч пытливости вредит им.
Обследуй себе грудь сегодня, и завтра нащупаешь роковую опухоль. Не знаю, подтвердит ли это статистика, но опыт — подтверждает.
Я, Хлоя, считаю, что мое назначение — быть матерью, а не возлюбленной. Допустить, что одно совместимо с другим, я не могу — хоть разум твердит мне обратное — и потому мирюсь с тем, что Оливер спит с Франсуазой. Таким образом мне удается сохранить чувство собственного достоинства.
К тому же матери полагается всегда быть начеку. А быть начеку, предаваясь любовным восторгам, — противоестественно.
33
Зеленая тля облепляет жимолость пышной пеной. Это сразу бросается Хлое в глаза по приезде из Лондона. Тля плодится, подобно помелу из фильма «Ученик чародея». Зелененькие малютки попросту выползают из задней части у тех, что покрупней и постарше. О чем Хлое однажды с изумлением поведал Оливер.
Опрыскав жимолость неядовитым раствором, которым в доме пользуются по настоянию Оливера, после чего живая пена опадает примерно на одну десятую, Хлоя идет на кухню, навстречу своим семейным проблемам.
Франсуаза стоит у плиты и готовит boeuf-en-daube
[24]. Электроприборы на кухне отсутствуют, не считая холодильника, без которого Оливеру затруднительно было бы охлаждать шампанское. Оливер не выносит электроприборов, их шум действует ему на нервы. Они для него символизируют то, что всего гаже, — буржуазное благополучие. Он считает, что, когда одна половина человечества пухнет с голоду, а другую губит беззастенчивый культ потребления, с моральной точки зрения более приемлемо, если посуду моют и белье стирают вручную, пол натирают, ползая на коленях со щеткой в руках, а готовят на дровяной или угольной плите, не пользуясь электрической, дабы не слишком порывать связь с природой.
Все комнаты в доме отапливаются каминами. В нарушение Указа о загрязнении воздуха, это верно, однако Оливеру совершенно очевидно, что не дымок домашнего очага отравляет воздух, а трубы промышленных предприятий. Что же касается автомашин (а их у Оливера две: универсал «пежо» и «мустанг»), то их доля в загрязнении воздуха составляет каких-нибудь ничтожных шесть процентов, и ни для кого не секрет, что нападки на владельцев частных автомашин есть всего-навсего отвлекающий маневр, инспирированный заправилами большого бизнеса.
Из года в год руки у Хлои набрякают от стирки, в них въедается пыль и зола, застревают занозы от мытья деревянных полов. В споры с Оливером Хлоя больше не вступает. В искусстве спорить ей за ним не угнаться. Да и что спорить? И так ясно — все рассуждения Оливера об окружающем мире справедливы. Она и сама знает, что дровяная плита печет лучше электрической, что руки ломаются реже, чем посудомоечные и стиральные машины, что в морозильнике продукты теряют естественный вкус и аромат, что дорогие ковры страдают от пылесоса, что безнравственно препоручать другим женщинам делать за тебя черную работу, что центральное отопление расслабляет, ковры от стены до стены свидетельствуют о наступлении старости, а неядовитая жидкость от тли сохраняет жизнь бабочкам.
Теперь Франсуазин черед жить в соответствии с принципами, которые проповедует Оливер. Родной дом ее в городе Реймсе изобилует современными удобствами, вплоть до электроножа, чтобы экономно нарезать тонкими ломтиками превосходное мясо, и автоматической овощерезки. Сегодня Франсуаза с презрением отвергает эти технические ухищрения.
Когда Хлоя приходит на кухню, лицо у Франсуазы залито луковыми слезами. Хлое приятно их видеть. Приятно видеть, как вместе с луковой шелухой слетает прочь хваленая галльская сноровка. А под нею обнаруживается все та же обыкновенная баба, покорно угождающая вздорным прихотям мужчины.
Оливер считает, что вздорные прихоти ему чужды и его требования в высшей степени основательны.
Оливер пишет киносценарии для ведущих американских кинокомпаний. Недруги (коим нет числа) утверждают, будто его сценарии — расхожая стряпня. Друзья (их раз-два и обчелся) упирают на то, что они высокопрофессиональны. Сценарии приносят Оливеру хороший доход. Заветное Оливерово желание — писать романы. Он не задумываясь променял бы хороший доход на хорошие отзывы литературных критиков.
В то время, когда Хлоя знакомится с Оливером, он — стипендиат Бристольского университета. Подобно фениксу, материализовался он из каменного пепелища разбомбленного Ист-Энда, чтобы штудировать английскую литературу. Родители у Оливера — евреи, выходцы из России. Мать недавно умерла от рака, и отец на общественные средства судится с магазином, где его жене, за неделю до смерти, продали меховое пальто, под которым она и скончалась, а теперь в магазине отказываются взять пальто назад и вернуть деньги.
— Они прекрасно видели, что она умирает, — не перестает твердить Оливеров отец, Дэнни, уже шестую неделю по шесть раз за вечер. Оливер считал. — Ничего себе магазин — продать меховое пальто умирающей женщине! По ней с первого взгляда видно было, что она при смерти.
Оливер ненавидит отца, ненавидит своих сестер, ненавидит Ист-Энд, ненавидит правительства, по воле которых с неба сыпались бомбы, убивали его товарищей, разрушили взрывом садик, любовно насаженный им на заднем дворе, между собачьей конурой и веревкой, на которой сушилось белье. Пропади все они пропадом, а с ними вместе — супчик из курочки, йом-киппур
[25] и бритоголовые еврейские жены
[26].
Как-то вечером, в изрядном подпитии, Оливер приходит на студенческую вечеринку. Вообразим себе эту картину.
Насквозь прокуренное студенческое жилье (время такое, курит каждый, кому по карману сигареты, о раке легких слыхали немногие, о том, что эта болезнь как-то связана с курением, — и подавно никто, хотя уносит она, надо полагать, не меньше жизней, чем сегодня), по стенам развешаны рекламы путешествий (преимущественно по Кипру), оплывают свечи (воск образует причудливые сталактитовые наросты, не то что нынче, когда аккуратный столбик свечи тает скучно и неинтересно); в оплетенных соломой бутылях — кьянти, ряды темноватых зубов обнажены в широких улыбках; молодым людям по двадцать с небольшим, за плечами воинская служба, у иных — как романтично! — даже в действующей армии, на них мятые серые брюки, белые рубашки без галстуков — как смело! — свитера приглушенных тонов, короткая стрижка; девушки прямо со школьной скамьи — ловкие блузки, юбки в складку, волосы подстрижены елочкой или застыли в волнах перманента, грим наложен густо и неумело, в душе — соответственно темпераменту — забота о том, как бы сохранить (вариант — утратить) невинность, а лучше бы, в идеале, утратив, все-таки чудом и сохранить.
На эту-то вечеринку, сразу после полуночи, когда разговоры, как водится, затихают и парочки поникают в горизонтальных и невинных объятьях, и является Оливер.
Оливер не похож на англичанина. Оливер чересчур черен, волосат, чересчур обуян духом недовольства — чересчур, скажем прямо, еврей. Не то чтобы кто-нибудь из присутствующих был антисемитом — напротив, однако у всех такое ощущение, что с Оливером трудно, и ему самому и другим. Он ввязывается в споры с преподавателями, он оскорбляет всякого, кто вздумает сунуться к нему с помощью, он не согласен с учебной программой и системой экзаменов — а не для того ли, скажите на милость, и существуют университеты? — он жалуется на мизерность своей стипендии, хотя мог бы, как все другие, и за то сказать спасибо, что получает ее, он требует себе лишнее одеяло и подушку помягче, не считаясь с тем, что в конце концов эти удобства обеспечивает ему многострадальный налогоплательщик.
В чем бы они там ни выражались, конечно, эти самые налоги. Как построено общество, в котором они живут, имеют представление лишь немногие, остальные знать не знают, да им и наплевать. Оливер — знает. Недаром отец его принимался горестно причитать, а мать хваталась за сердце, когда к ним раз в полгода приходил коричневый конверт со штампом муниципального совета. Муниципальный совет? Это еще что за зверь такой?
Оливер допивает последние капли кьянти, какие еще остались на дне бутылок. Ему неприятны эти люди. Он пришел на вечеринку лишь потому, что никак не мог уснуть. Он чувствует, что мучительное прошлое и отсутствие предрассудочной узости взглядов дают ему основание считать себя выше тех, кто здесь собрался. Между тем для него не секрет, что они-то убеждены в своем превосходстве, относятся к нему покровительственно, терпят его в своей среде на правах убогого, что ли, приносящего удачу, точно ставя себе в заслугу собственное нерушимое самодовольство, а его муки обращая в некую шуточку.
А уж девушки! У, как он их ненавидит, их округлую речь, их округлую грудь, скромно выглядывающую из выреза блузки, их папочек и мамочек, их арийскую благовоспитанность. Иные, стремясь избежать исступленных обвинений в чистоплюйстве и бездушии, даже зловредно соглашаются ублажать его в постели — но и тут, когда, казалось бы, его победа неоспорима, умудряются сохранять за собой превосходство, снисходительно одаряя его лаской. Он может причинить им боль, может довести их до слез, но, как бы он, образно говоря, ни выкручивал мягкие руки их внутреннего «я», он бессилен пробудить в их душе низость или злобу.
Их благовоспитанность, их порядочность непомерны. У нормальных людей так не бывает. Нормальные люди дерут глотку и буянят, объедаются и рыгают, душат в объятиях любимых, потрясают кулаками, когда во вселенной бушует гроза, бросая вызов Создателю, который через минуту не преминет сразить их молнией. А эти английские девочки, с воркующими и безропотными голосками, с покорными сердчишками, чье самое страшное преступление — разве что мяч, посланный в свои ворота во время игры в травяной хоккей, — они ему чужие. Он волен поступать с ними, как ему вздумается, и, если обставит при этом белокурого улыбчивого мальчишку, с трезвым, осмысленным взглядом бывалого солдата, — что ж, тем лучше.
Оливер в армию не попал — из-за плоскостопия.
34
Ужин, судя по всему, запаздывает. Раз Франсуаза еще режет лук, значит, тушеному мясу далеко до готовности. Франсуаза вытирает глаза и с упреком взглядывает на Хлою. По вечерам, даже в хорошие дни, пронзительная живость слетает у Франсуазы с лица, и оно неряшливо обмякает, точно сомлел питающий его дух. Сегодня лицо у нее серое от усталости, уголок глаза подергивается.
Вот и хорошо, думает Хлоя. И отлично. И спохватывается — это что еще за гадость? Славно же потрудились надо мной Марджори и Грейс!
Хлоя. Что-нибудь случилось?
Франсуаза. Нет.
Хлоя. Хорошо прошел день?
Франсуаза. Да.
Хлоя. И дети помогали?
Франсуаза. Да.
Хлоя. У вас утомленный вид. Хотите, я вас сменю?
Франсуаза. В этом нет необходимости. Все уже сделано.
Хлоя. Вы не слишком опаздываете с ужином?
Франсуаза. Он будет подан на стол в четверть первого.
Ага, значит, Оливер тоже неважно провел день. Так как, если день не задался, Оливер имеет обыкновение откладывать ужин на завтра.
Хлоя. А как же тогда дети?
Франсуаза. Оливер (послушайте только, с какой плотоядной галльской обольстительностью выговаривает она это имя — Оли-вээр!) говорит, пусть дети едят рыбные палочки. И вообще, говорит, жалко скармливать мелюзге тонкое блюдо.
Хлоя. Боюсь, Франсуаза, так у вас чересчур затянется рабочий день. Давайте я останусь и уберу потом со стола.
Франсуаза. Нет. В этом нет надобности. Мне за то и платят деньги, к тому же пламя литературного таланта следует не тушить, но раздувать. Я горжусь, что могу служить ему.
По голосу чувствуется, что она на пределе.
Хлоя. Вам нужно хорошенько выспаться.
Франсуаза. Оливер говорит, наукой доказано, что женским особям требуется меньше сна, нежели мужским.
Хлоя. Наука, она докажет.
Франсуаза. Можно, я чем-то поделюсь с вами, миссис Рудор?
Хлоя. Конечно.
Ох, что еще?
Франсуаза. Мистер Рудор хочет, чтобы я посещала занятия по английскому языку. Но английские курсы так далеко, а автобусы ходят так редко, что я положительно теряюсь.
Хлоя. Но вы и так прекрасно говорите по-английски, Франсуаза. На редкость бегло и естественно.
Франсуаза. Мистер Рудор желает, чтобы я говорила еще лучше и могла бы, когда он читает мне свои сочинения, формулировать свои суждения должным образом.
Хлоя (помолчав). И часто он, Франсуаза, читает вам свои сочинения? Я и не подозревала!
Да, это новость. Это обида — и немалая. У Хлои занимается дух от боли под ребрами. Пожалуй, Марджори и Грейс правы. Пожалуй, ее окружают враги, пожалуй, забраться в постель для Франсуазы всего лишь первый шаг.
Франсуаза. Сегодня я впервые удостоилась этой чести. Он позвал вас, миссис Рудор, но вас не было. Вы были в Лондоне, навещали подруг. Творческий жар так легко остудить, и потому, когда он попросил меня занять ваше место в кресле, мне было неудобно отказаться. Он просил меня также откровенно высказать мое мнение, однако, когда я высказала, заметил, что мне нужно брать уроки английского.
Хлоя. Надеюсь, ваше мнение не было нелестным, Франсуаза.
Франсуаза. Возможно, он прав. Возможно, я бестолкова и невежественна. Со мной всегда так. Меня неверно понимают и не ценят.
Хлоя. Мы все очень вас ценим, Франсуаза.
Франсуаза. И я совершенно одна, у меня нет друзей в этой стране, а ведь я всегда стараюсь, как лучше. Стараюсь всем угодить, такая у меня дурная привычка. Наверно, мне лучше вернуться на родину. Я вижу, вы меня недолюбливаете.
Хлоя. Ошибаетесь, Франсуаза. Вас бы не было здесь, если б я вас недолюбливала.
Франсуаза обхватывает Хлою за шею, прижимается щекой к ее волосам. Она выше ростом, чем Хлоя. Ее выходка, отчасти ребяческая, отчасти неуместная, будоражит Хлою. Эта плоть как бы вобрала в себя близость к Оливеру, как бы отчасти принадлежит и ему. Нетрудно вообразить, что это Оливер обнимает Хлою руками Франсуазы — дарит ей некую опосредованную ласку через третье лицо. Хлоя стоит недвижимо, не отвергая ее, но и не отвечая. Франсуаза отступает назад, и тотчас подспудный смысл ее порыва — коварство, или злой умысел, или хотя бы раскаяние — рассеивается, остается чистое ребячество. Как ребенок, она за считанные секунды утешилась, горе прошло, а вместе с ним — враждебность и сознание вины.
Франсуаза. А, так вы меня простили. Все опять хорошо. Мы все будем счастливы. А повидаться с подругами в самом деле так приятно, в особенности когда это давние, закадычные подруги. Оливер говорит, вас с ними водой не разольешь, и это про вас сказано: вор вора кроет. Вы правильно сделали, что поехали в Лондон, мы в этом сходимся, Оливер и я. Друзей сохранять очень важно — после определенного возраста.
Вор вора кроет! Что же крали они друг у друга, Марджори, Грейс и Хлоя — молодые, отчаянные? Да все. Родителей и возлюбленных, детей, даже представление о себе.
Но перед этой галльской нахалкой Хлоя отступается от подруг.
Хлоя (греша против истины). Не очень-то они для меня важны.
Франсуаза. Какая жалость! Я, конечно, другое дело. В моем возрасте не обязательно иметь много друзей. Возлюбленных — да. Друзей — нет. И уж во всяком случае — подруг, подругам нельзя доверять.
Франсуазин жених накануне свадьбы сбежал с ее лучшей подругой.
35
По настоянию Элен Марджори покидает «Тополя» и водворяется в хэмпстедский дом. Война, ковыляя на перебитых ногах, близится к концу.
Жуж-жж-ит.
Что — пчела?
Или оса?
Нет, это жужжит бомба.
Самолет-снаряд, последняя надежда Гитлера, тайное оружие отчаяния.
Бомба-робот, майский жук, пукалка, ну а если отбросить эмоции — самолет-снаряд.
Пока раздавалось жужжанье, можно было не волноваться. Но вот жужжанье смолкало, и тогда ты знал, что бомба вот-вот упадет, причем не исключено, что на тебя.
Марджори, одна-одинешенька в огромном Фрогнал-хаусе, слышит те же бомбы, что и Оливер у себя в Ист-Энде. Она приветствует их жужжанье. Кто-то где-то думает о ней. Вот до чего дошла Марджори.
Ну а Элен? Элен упорхнула на юго-запад Англии, в Тонтон, там у нее очередная штаб-квартира. Ходит Элен в пламенно-алой фуражке, красит губы пламенно-алой помадой, возит на машине генерала и останавливается в тех же гостиницах, что и он. Ее, как и Марджори, угнетает Фрогнал-хаус. Хлопья отсырелой штукатурки свисают с потолка в длинных, низких, изогнутых комнатах. Металлические карнизы для штор, что бегут по потолку, сходясь и расходясь, точно рельсы возле железнодорожного узла, проржавели. Рыжие чешуйки осыпаются с них на белесую, давным-давно не вощенную, покоробленную от сырости мебель. Ползучие плети сорняков жмутся к дому, заглядывают в иллюминаторы. Крыша по-прежнему протекает; в доме завелась сухая гниль, постель и книги насквозь пропахли плесенью.
Элен нет дела, в каком состоянии дом и его обстановка. Она считает, что это мужская забота. Что не мешает ей жаловаться, как в нем тоскливо и уныло. Наезжая в Лондон, Элен останавливается в гостинице «Коннот», где и ныне подают к чаю огуречные сандвичи, и не переступает порога Фрогнал-хауса. Марджори, напротив, редко выходит за его порог. А как же — вдруг воры, нельзя допустить, чтобы дом пустовал. (Элен живет в вечном страхе перед грабителями и насильниками. Знакомым мужчинам, будь они хоть генералы, хоть кто, вменяется в обязанность заглядывать под кровать, без этого ей не уснуть спокойно.) Да и потом, со дня на день вернется Дик. В письме из Красного Креста сказано, что его должны репатриировать, во имя гуманности. Стели ему постель, Марджори.
Вот и живет Марджори одна в запущенном, пыльном, промозглом доме. Готовится заочно сдавать экзамены на аттестат зрелости. Латынь, греческий и французский. Элен, хоть и не перестает сетовать на дороговизну, все-таки оплачивает счета, которые присылает школа. На жизнь она дает дочери десять шиллингов в неделю.
По понедельникам Марджори ходит в магазин за продуктами, какие полагаются ей на неделю по карточкам, отправляет по почте выполненные задания и возвращается домой. Зачастую от одного понедельника до другого она не выходит на улицу. Раз в месяц, на субботу и воскресенье, ездит в Алден к Сонгфордам. Ездить чаще ей не по карману.
Однажды, когда Элен проездом в Лондоне, она встречается с дочерью за обедом в «Конноте». С томным видом Элен отдает должное кеджери, жаркому из рыбы, риса и пряных приправ.
На Элен кремовый чесучовый костюмчик и желтая шляпа. Годы как будто не старят ее, лишь прибавляют ей изысканности. Марджори одета в серую поношенную отцовскую фуфайку, завалявшуюся в платяном шкафу, и коричневую юбку, которую дала ей поносить Грейс. В честь такого события, как обед в «Конноте», она повязала шею бордовым шарфом. И разговор у них за обедом происходит вот какой.
Элен. Что ты так отощала, Марджори? Надеюсь, ты не забываешь делать упражнения для бюста.
Марджори. Не забываю, мама.
Элен. Корпишь день-деньской над книжками, согнувшись в три погибели! Это же портит фигуру.
Марджори. Ну, портить-то особенно нечего.
Элен. Главное — верить самой в свою привлекательность, Марджори, тогда и другие поверят. Я все-таки неспокойна за тебя. Тебе не слишком одиноко? Бр-р, одна в пустом доме…
Марджори. Не беспокойся напрасно, мама. Пожалуйста. У меня все в порядке.
Элен. Понимаешь, кому-то быть в доме необходимо. Сторожа в такое время взять негде. Хорошую прислугу теперь днем с огнем не сыщешь. Говорят, всех призвали на военную службу, хотя я подозреваю, они просто набивают себе цену, и это в дни всенародного бедствия! А если бы и нашелся сторож, это все равно что своими руками отдать вору ключи от дома! Скажи, а ты ешь достаточно?
Марджори. Конечно, мама.
Элен. Я знаю, нормы сейчас очень скудные, а впрочем, всем нам приходится в чем-то себе отказывать. Тем более ты от природы субтильна, тебе и по карточкам должно всего хватать с лихвой. Кстати, а на одежду карточки ты с собой не захватила? Вот умница. Сколько тут у тебя набралось талонов? Шестьдесят семь? Дивно! Я как раз присмотрела себе на распродаже у «Харродза» премилое зимнее пальтишко такой мерзлячке, как я, положительно небезопасно возить своих генералов, если не укутаться потеплей. Тебе-то хорошо, сиди себе у камина и грейся сколько угодно.
Марджори. Я никак угля не раздобуду.
Элен. Боже ты мой, где твоя смекалка? В саду, дорогая моя, столько валежника, что топке линкора хватит на целый месяц. И будь добра, Марджори, не оставляй после себя на кухне крошки, слышишь? Мне только мышей недоставало в доме. А как у тебя подвигаются занятия?
Марджори. Очень хорошо. За сочинение по латыни получила пять с плюсом.
Элен. Хм, обязаны же они хоть что-нибудь давать, когда дерут такие деньги. Не сомневаюсь, все эти преподаватели со степенями — мошенники и дезертиры, если не почище. Иначе шли бы работать в приличные школы. Не сиди, милая, с таким кислым лицом, помни, скоро тебя ждет встреча с папой.
Марджори мысленно видит, как по изящной и неметеной лестнице к ней бредет, спотыкаясь, слепой незнакомый калека, называет ее дочерью, — и сердце у нее падает.
Элен. Что бы нам придумать, Марджори, насчет твоих волос? Нельзя показываться отцу на глаза дурнушкой. Мы же знаем, какой он ценитель женской красоты. И потом, выглядеть как можно лучше — долг женщины, особенно во время войны. Пусть мужчины по крайней мере знают, за что воюют. Попробуй-ка, пожалуй, расчесывать их щеткой по сто раз с обеих сторон.
Марджори. Пробовала. Они стали какие-то сальные.
Элен. Лучше сальные волосы, чем стог сена.
Марджори возвращается домой. Элен дает ей сверх обычного десять шиллингов, и Марджори благодарна. Она покупает на десять шиллингов бумаги и прочих канцелярских принадлежностей для своих заочных заданий.
Марджори надеется, что ей недолго ждать, когда на нее упадет самолет-снаряд. Ей начинает казаться, что в доме завелись привидения. Она долго набирается храбрости, когда нужно пройти из гостиной на кухню. Между ними словно нависла незримая завеса, и Марджори едва удается отдернуть ее. А на кухне навстречу ей подымается неведомая сила, твердя настойчиво и беззвучно: уходи, ступай отсюда. Чаще всего Марджори так и поступает.
Свои продукты Марджори съедает сырыми в столовой, а воду набирает в ванной комнате.
Ей становится все труднее выходить на улицу. Впрочем, ей и ходить-то особенно некуда. Встречные представляются ей далекими, чужими, точно обитают на иной планете. Когда она ходит по понедельникам за покупками, собственный голос звучит для нее глухо, как из-под воды, гулом отдается в ушах. А слова звучат такой тарабарщиной, что ей странно, когда продавец понимает их и выдает ей продукты в обмен на деньги и карточки.
Марджори семнадцать лет. Она живет в страшном сне. Только со страниц учебников к ней по каплям просачивается жизнь. И Марджори составляет очень толковый ответ на задания некой мисс Дженет Фэрфакс, магистра гуманитарных наук, которая проверяет ее сочинения по латыни, присовокупляя время от времени слова ободрения — превосходная работа! Бездна вкуса! Какая свобода во владении языком, не только живым, но и мертвым!
Марджори готова допустить, что магистр — дутая величина. Либо мошенница, либо дезертир, отлынивает от службы во Вспомогательных территориальных войсках. Либо просто старая дева, которая содержит кафе и ничего не смыслит в науках. Тем не менее ей приятно. Чуточку теплее становится окоченелой душе.
Марджори приходит домой из магазина. Занимается, ест, прибирает в доме и в сумерках запирается у себя в комнате, забаррикадировав двери. Но неведомое, что обитает на кухне, перешло уже и в столовую. Оно расползается. Марджори ест в спальне. На той стороне дома, где ванная, не так страшно. В иллюминаторы над лестницей светит солнце, разбрызгивая по каменным пологим ступеням лужицы желтого света.
Жуж-жж-ит. Ближе и ближе! Лебединая песня Гитлера. Упади сюда, прошу тебя. Пощади другого. Выбери меня.
Но нет.
На другом конце улицы — мужская частная школа. Все военные годы школьники жили в эвакуации, а недавно вернулись в Лондон. Мимо Марджориных окон проходят туда-сюда молодые люди, и заговорить с ними ей представляется совершенно невозможным.
Среди ночи Марджори просыпается. В комнате кто-то есть — или что-то. Бешено колотится сердце, рука крадучись тянется зажечь лампу у кровати. Щелк! Нет. Ничего. Лишь сознание, что оно здесь, в комнате, что оно приползло из кухни. Для чего бы? Марджори пулей вылетает за дверь, пробивается сквозь невидимую завесу, и завеса нехотя расступается, пропуская ее. Всю ночь Марджори сидит на лестнице, освещенной электрическими лампочками, а за иллюминаторами сияет полная луна.
Назавтра возвращается ее отец. Дик. На одном глазу у него повязка, другой помутнел, но кое-что видит. Несмотря на это, Дик ходит, выставив перед собой прямую руку, словно бы отстраняя препятствия на своем пути. Он страшно худ, на голове у него ежик едва отросших волос. Марджори его совсем не помнит; у Дика же явно есть о чем поразмыслить помимо нее. Его приводит сотрудница Красного Креста. Заботливо укладывает в постель и говорит Марджори, что нужно просто ждать и ни о чем не тревожиться.
А где же Элен? А Элен на Шетландских островах, сопровождает американского генерала, который обследует Северную линию оборонительных сооружений. И к тому же давно мечтал поглядеть на шетландских овец, а точнее, с самого детства, когда ходил в шетландском дорогом свитерочке. Когда-то еще представится ему в жизни такая возможность? Элен, равно безотказная днем и ночью, везет его к овцам на машине. Марджори немедленно дает ей телеграмму — но до Шетландских островов далеко, и почта работает с перебоями, и Элен телеграмму не получает.
Так проходит понедельник.
Марджори пробуждается к жизни, она не задумываясь идет на кухню. Заваривает чай и поджаривает для Дика гренки, бухнув на сковородку недельную норму масла. Дик спит, лежа на спине, просыпается, ест и опять ложится. Временами просто лежит с открытыми глазами, помаргивает, думает. О чем?
Так проходит вторник.
Жуж-жж-ит.
Не падай, прошу тебя.
Уф, пронесло.
Так проходит среда.
Дик садится, улыбается, берет Марджори за руку.
— Ну что, Маргаринчик, — говорит он. — Не окрестить ли нам тебя Маслицем. — И опять засыпает. Какое, оказывается, небывалое и драгоценное чудо — масло!
Так проходит четверг.
Ночь. Марджори спит. Дик встает с постели и по освещенной луною лестнице идет на чердак обследовать свои книги. Он видит плесень, он слышит запах гнили. Он спускается на кухню и умирает от сердечного приступа.
Это происходит в пятницу.
Марджори находит Дика на кухонном полу. Возвращается Элен. В Красном Кресте объясняют, что такого исхода следовало ожидать — кажется, они это дали понять достаточно ясно? Элен объявляет, что во всем виновата Марджори, потому что не вызвала ее домой. Во всяком случае, она ужасно расстроена.
Так проходят суббота и воскресенье.
Марджори едет в Бишопс-Стортфорд сдавать экзамен по латыни. Какая ты бесчувственная и жестокая, говорит Элен.
Так проходит понедельник.
Ничего себе неделька!
Жуж-жж-ит.
Кыш, окаянная муха, отвяжись!
По всем трем предметам Марджори кончает с отличием.
36
Марджори, Грейс и я. Как справляемся мы с приступами ужаса и боли, которые обрушивает на нас наше замужество, наша жизнь? Когда мы лежим в постели без сна и знаем, что, если не предпринять что-нибудь (а предпринять мы бессильны), случится самое страшное: погибнут дети, или попадут в тюрьму, или станут калеками или же распадется наш дом, нас покинут, нам уготовано забвение и одиночество. Когда мы рыдаем и плачем, и хлопаем дверью, и знаем, что нас обманывают и предают, помыкают нами, нас не желают понять, и жизнь разбита, и уже ничего не поправишь. Когда мы одиноко бродим в ночи, замышляя убийство, самоубийство, супружескую измену, месть — и идем домой, и ложимся спать, а наутро встаем с красными глазами, и все идет по-старому.
А самое страшное — либо случается, либо нет. И не понять, действительно ли надругались над тобой или тебе только кажется. Жизнь продолжается.
Марджори справляется с ударами, уходя в болезни. Она запугивает себя сердцебиениями, смещением позвонков, вывихами, желудочными коликами. Выкарабкивается из беспричинных страхов и плюхается в депрессию. Сдает очередной экзамен, а у самой раскалывается голова и дрожат руки. Составляет очередную докладную записку. В очередной раз меняет работу. Жизнь продолжается.
Грейс — немедленно действует. Выталкивает взашей провинившегося любовника, бьется в истерике, вцепляется кому-то в глотку, разбивает семью — свою или чужую, выкрикивает по телефону непристойности, очередной раз подает в суд, требует наложить арест на имущество и, спустив пары, утихомиривается. Идет к парикмахеру и настаивает, чтобы маникюрша делала ей и педикюр. Жизнь продолжается.
Я же, Хлоя, как до меня моя мать и Эстер Сонгфорд, следую иной традиции. Не отклоняюсь от общего русла, по которому, как я подозреваю, устремляется в своих действиях и противодействиях женское большинство — когда покинутые жены нанимаются в прислуги, разведенные ходят убирать квартиры, забытые матери набирают детские прогулочные группы, а несчастные дочери уходят из дому и едут за границу помогать по хозяйству и учиться языку в семье какого-нибудь иностранца.
Скреби и мой, заглушая тоску, окунай руки в мыльную воду, выгребай мусор из раковины, утирай ребячьи носы, гни спину под бременем постылой домашней поденщины, а в конце дня уже ломит поясницу, а суставы уже сковывает артрит. Жизнь продолжается.
37
Грейс выходит замуж первой и приезжает в Алден покрасоваться, показать себя — на пальце кольцо, позади свадьба в белом подвенечном платье (символ невинности), рядом — Кристи.
Кто поверил бы в это годом раньше, когда Грейс едет в Лондон поступать в художественное училище Слейд-скул и провожают ее на алденской станции только Гвинет, да Хлоя, да местный священник. Мать — на кладбище, придурковатый отец — в лечебнице, «Тополя» будут проданы не сегодня завтра. Грейс, уже не тоненькая, а просто исхудалая, заметно нервничает, она словоохотлива и против обыкновения ластится ко всем.
— Жалко, нет Марджори, — говорит Грейс. Они стоят на станции, дожидаясь, когда придет игрушечный поезд. Начало октября, сырой, пасмурный день. Хлоя в эти дни не перестает дивиться непривычной мягкости Грейс. Грейс даже просовывает руку в перчатке под локоть Гвинет, а ведь обычно она держится с матерью своей подруги отчужденно, высокомерно — Гвинет, что ни говори, всего-навсего подавальщица из трактира, даром что держится как воспитанная дама и речь ее ласкает слух.
Но после смерти матери Грейс ненадолго становится скромней и тише и отвечает благодарностью на участие.
— Помните, как вы с Марджори приехали сюда в первый раз? — говорит Грейс. — Сколько было тогда народу кругом. А теперь что-то никого. Повсюду запустение.
— Страшная вонь тогда стояла в поезде, — говорит Гвинет. — Да и время было суровое, грозное. Сейчас — куда лучше.
И все-таки со щемящим сердцем вспоминают они те дни — дни невинных радостей, звонкое время роста. Послевоенный мир угрюм, сер, немолод. Лишения, работа — тоска зеленая. Летные поля закрыты, американцы вернулись домой, военных демобилизовали. Уехал даже Патрик, увозя с собой греховное возбуждение, и добродетель и благопристойность вновь воцарились в Алдене. Эстеровы клумбы заросли одичалой капустой, зато по Эдвиновым решеткам для фасоли карабкаются розы. Никто не одержал верх: ни Эдвин, ни Эстер. В конечном счете оба они оказались на равных.
— Смотри же, Грейс, будь осторожна, детка, — наставляет Гвинет. — Ты слишком молода, рано тебе пускаться одной по житейским волнам.
Священник подыскал для Грейс комнату в Фулеме
[27], ее ждет место в Слейде, у нее двести фунтов в банке, и ей не терпится уехать, но Гвинет не перестает тревожиться.
— Не моложе Хлои, — говорит Грейс. Хлое на следующей неделе ехать в Бристольский университет. Гвинет никак не свыкнется с этой мыслью. Семнадцать лет она во всем подчиняла свою жизнь потребностям Хлои. Теперь, когда у нее не осталось сил, чтобы воспользоваться свободой, она свободна.
— И все-таки тебе рано, — говорит Гвинет.
— Ничего, — говорит Грейс. — В Лондоне Марджори. Я буду не одна.
— И запомни, — говорит Гвинет, — никогда не оставайся наедине с мужчиной, тогда и в беду не попадешь. Нехитрое правило. Надеюсь, Хлоя тоже его запомнит.
— Я уверен, что в Слейде есть отделение СХД, — говорит священник.
— СХД? — переспрашивает Грейс.
— Студенческое христианское движение. И в Бристоле тоже, Хлоя. Они вам помогут общаться с другой молодежью, под должным наблюдением. Мы, старые чудаки с духовным саном, не ханжи — тоже понимаем, что девочки хотят встречаться с мальчиками, а мальчики — с девочками.
Грейс вспоминается грязная канава, в которой она лежала в обнимку с Патриком. Хлое — материнская койка и не запертая за Патриком дверь.
— Конечно, — вежливо отзывается Грейс.
— Конечно, — не менее вежливо вторит ей Хлоя.
— Тебе бы повременить годик, — не унимается Гвинет.
Стоит уйти одной матери, как ее место заступает другая.
— Теперь уже поздно, — говорит Грейс.
Грейс сожгла свои корабли. Ее мать умерла, маленького братишку увезли, отец лечится от нервного расстройства. Во всем виновата она, Грейс, и она спит и видит, как бы вырваться из Алдена.
— Почему, не поздно, — говорит Хлоя. — Не садись на поезд, вот и все.
Хлоя опасается, как бы Грейс не встретилась в Лондоне с Патриком. Чего доброго — даже в Слейде. Недаром Патрик, обычно такой скрытный, обмолвился однажды, что после войны, как бывший военнослужащий, воспользуется государственной субсидией на образование и поступит в художественную школу. А вдруг Грейс известно больше, чем ей? Спросить нельзя. Хлоя и Грейс, боясь узнать ужасное, никогда не заговаривают о Патрике, и от этого главного умолчания тянется целая цепь мелких побочных умолчаний.
Все же, если тобой позабавились и бросили, уж лучше молчать об этом. Иначе крайне унизительно. Это понимают обе.