Я посмотрела на нее и брякнула:

— Что-то не так с моим ребенком.

Анни сложила руки на груди, ее улыбка померкла.

— Мне жаль, — напряженно произнесла она.

— Врачи говорят, что если она выживет — если выживет, — то будет очень больна. Слишком больна. И мне нельзя об этом думать, но я не понимаю, разве грех любить кого-то и желать уберечь его от страданий. — Я смахнула слезы рукавом. — Я не могу сказать об этом мужу. Не могу сказать, что даже подумала об этом.

Она поддела землю носком кроссовки:

— Сегодня моему малышу было бы два года шесть месяцев и четыре дня. С ней тоже было что-то не в порядке, генетическое заболевание. Если бы она выжила, то была бы очень отсталой. Как шестимесячный младенец, навсегда. — Она сделала глубокий вдох. — Моя мама уговорила меня так поступить. Она сказала: «Анни, ты едва можешь позаботиться о себе. Как ты сможешь заботиться о таком ребенке?» И еще: «Ты молода. У тебя еще будет ребенок». И я уступила, мой доктор провел операцию на двадцать второй неделе. — Анни отвернулась, ее глаза заблестели. — Этого никто не скажет. Когда ты рожаешь плод, то тебе дают свидетельство о смерти, а не о рождении. А потом приходит молоко, и ты никак не можешь это остановить. — Она посмотрела на меня. — Здесь невозможно выиграть. Либо рожаешь ребенка и переносишь эту боль во внешний мир, либо не рожаешь и тогда хранишь боль внутри навечно. Я знаю, что поступила правильно. Но в то же время мое сердце говорит об обратном.

«Нас легионы», — поняла я. Матерей, чьи дети покалечены, и весь остаток своей жизни они гадают, не стоило ли избавиться от них. И матерей, которые отпустили своих покалеченных детей, которые смотрят на наших и видят лица тех, кого уже никогда не встретят.

— Они дали мне выбор, — сказала Анни, — и даже сейчас я жалею об этом.

Амелия

Той ночью я позволила тебе расчесать мои волосы и завязать их резинками. Обычно ты запутывала ужасные узлы, чем раздражала меня, но тебе нравилось это занятие — твои руки были слишком коротки, чтобы завязать себе даже хвостик, поэтому, когда другие девочки твоего возраста играли со своими волосами и заплетали ленты и косички, ты оказывалась в распоряжении мамы, которая умела плести лишь халу. Не думай, что я вдруг стала испытывать угрызения совести или что-то вроде того, — мне просто было жаль тебя. Мама и папа ругались из-за тебя с тех пор, как вернулись домой, будто тебя не было рядом. Господи, да твой словарный запас был вдвое богаче моего — не могли же они всерьез считать, что ты ничего не понимаешь?

— Амелия, мне нравится цвет твоих волос, — сказала ты, заканчивая с косичкой, которая падала мне прямо на нос.

Я внимательно посмотрела на себя в зеркало. Я не чувствовала себя классной цыпочкой в стиле панк, несмотря на все свои старания. Скорее Гровером из «Улицы Сезам».

— Амелия, мама и папа разведутся?

Наши взгляды встретились в зеркале.

— Не знаю, Уиллс.

Я предвкушала следующий вопрос.

— Амелия, это я виновата?

— Нет! — яростно ответила я. — Честно! — Я убрала из волос заколки и резинки, пытаясь распутать узлы. — Так, хватит. Не надо делать из меня королеву красоты. Ложись спать.

Все забыли уложить тебя сегодня в постель. Я и не ожидала другого, наблюдая в последнее время низкий уровень родительского внимания. Ты забралась в свою кровать с открытой стороны: по обе стороны матраса все еще были перекладины, которые ты терпеть не могла, говоря, что они для малышей, хотя они служили твоей безопасности. Я склонилась над тобой и накрыла одеялом. Зачем-то поцеловала тебя в лоб.

— Спокойной ночи, — сказала я и, выключив свет, запрыгнула в свою постель.

Среди темноты дом пульсировал, словно у него было сердце. Эта вибрация отдавала в моих ушах. Пум-пум-пум. Сейчас стало еще громче. Может, мои новые волосы стали неким суперпроводником.

— Знаешь, мама всегда повторяет, что когда я вырасту, то могу стать кем угодно, — прошептала ты. — Это ложь.

Я приподнялась на локтях:

— Почему?

— Я не могу быть мальчиком, — сказала ты.

Я усмехнулась:

— Спроси маму об этом.

— И я не могу быть «мисс Америкой».

— Как так?

— Нельзя носить ортезы на конкурсе красоты.

Мне подумалось об этих конкурсах: девушки были неестественно красивыми, высокими, идеальными, как пластиковые куклы. Потом я подумала о тебе, приземистой, коренастой, перекошенной, словно корень, который рос от ствола неправильно, с лентой, пересекавшей твою грудь.

Мисс Непонимание.

Мисс Заблуждение.

Мисс Ошибка.

Желудок сдавило спазмом.

— Ложись уже спать! — сказала я более резко, чем хотела, а потом досчитала до тысячи тридцати шести, пока ты не засопела.

Я спустилась на первый этаж, на цыпочках прокралась на кухню и открыла холодильник. В доме совсем не было еды. Возможно, мне пришлось бы есть лапшу быстрого приготовления на завтрак. Честно, родителей можно было уже привлечь к суду за жестокое обращение с детьми, если они не сходят в магазин.

Все повторяется.

Я порылась в отсеке для фруктов и достала высохший лимон и корешок имбиря.

Я захлопнула холодильник и услышала стон.

Перепугавшись — а что, если люди, которые вломились в дом, насилуют девочек с синими волосами? — я подкралась к кухонной двери и выглянула в гостиную. Когда мои глаза немного привыкли к темноте, я увидела, в чем дело: стеганое одеяло было перекинуто через спинку дивана, подушка лежала у отца на голове, а он сам перекатился набок.

Я ощутила ту же боль в желудке, как и при твоих словах о королевах красоты. Вернувшись на кухню тихонько, как мышка, я провела пальцами по столешнице, пока они не коснулись рукоятки ножа для мяса. Я забрала его с собой наверх, в ванную.

Первый порез причинил мне боль. Я смотрела, как, словно волна, поднимается кровь, как струится по моему локтю. Черт, что я наделала? Я включила холодную воду, подставила под струю руку, пока кровь не замедлилась.

Потом сделала параллельный надрез.

Они были не на запястьях, не думай, что я пыталась покончить с собой. Просто причинить вред и понять, почему мне так больно. Все было прозрачно: ты делаешь надрез, чувствуешь боль, и точка. Внутри что-то нарастало, словно горячая волна, и я лишь добавляла жара. Я вспомнила про маму, как она делала коржи для пирога. Она протыкала в них маленькие дырочки. «Чтобы он дышал», — говорила она.

И я просто… дышала.

Я закрыла глаза, предвкушая каждый тоненький порез, испытывая прилив облегчения, когда со всем было покончено. Господи, как мне было хорошо! Это нарастающее чувство и сладкое освобождение. Мне придется спрятать эти отметины. Я лучше умру, чем позволю кому-нибудь узнать про них. Но я также гордилась собой. Такое совершали безумные девчонки, которые сочиняли стихи про свои органы, наполненные вязкой смолой, или густо подводили глаза карандашом в египетском стиле, а не хорошие девочки из хороших семей. А значит, либо я не была хорошей девочкой, либо не относилась к хорошей семье.

Решай сама.

Я приподняла бачок унитаза и сунула внутрь нож. Возможно, он мне еще понадобится.

Потом я уставилась на порезы, которые теперь пульсировали, подобно всему дому. Пум-пум-пум. Они напоминали развязки железнодорожных линий. Башню из ступенек, которую находишь на платформе. Я представила себе парад из таких же уродцев, как и я. Мы королевы красоты, которые не могли ходить без ортезов. Закрыв глаза, я подумала, куда могли вести эти ступени.

Часть третья

На землях этих изобильных Нет места для вещей бессильных: Так презирай, ломай, бросай! Пусть дни тяжелыми бывали, Но что любимы — раньше знали, Но сердцу я скажу — прощай! Элизабет Баррет Браунинг. Мое сердце


Твердое тело: одна из стадий сахарного сиропа в приготовлении карамели, которая происходит при температуре 250–266 градусов по Фаренгейту



Нуга, маршмеллоу, леденцы, жевательный мармелад — все готовятся до состояния твердого тела, когда концентрация сахара достигает высшей точки и сироп, стекая с ложки, образует такие нити. (Будьте осторожны. Сахар продолжает наносить ожог даже после того, как соприкоснется с кожей. Легко забыть, что нечто столь сладкое может оставить шрам.) Чтобы проверить сироп, нужно бросить кусочек в холодную воду. Карамель готова, если образует твердый непластичный шарик, который, однако, может поменять форму при сильном надавливании.

Более распространенное описание твердого тела: грубое, агрессивное, боевое, созданное, чтобы формировать чужое мышление под себя.

«Божественность»

2 1/2 стакана сахара.

1/2 стакана легкого кукурузного сиропа.

1/2 стакана воды.

Щепотка соли.

3 больших яичных белка.

1 чайная ложка ванили.

1/2 стакана нарезанных орехов пекан.

1/2 стакана сушеной вишни, черники или клюквы.



Меня всегда поражало, что карамель с названием «Божественность» нуждается в грубой силе для своего создания.

В двухлитровой кастрюле смешайте сахар, кукурузный сироп, воду и соль. С помощью термометра для карамели нагревайте до состояния твердого тела, размешивая только до того момента, пока не растворится сахар. Тем временем взбейте яичные белки до образования твердых пиков. Когда сироп достигнет температуры 260 градусов по Фаренгейту, добавляйте его постепенно к белкам, взбивая на высокой скорости в миксере. Продолжайте взбивать, пока карамель не обретет форму, — около 5 минут. Добавьте ваниль, орехи и сушеные ягоды. Быстро переложите карамель из чайной ложки на пергамент, завершая каждую конфету завитком, и поставьте остужаться до комнатной температуры.

Твердое тело, взбивание, снова взбивание. Возможно, эту карамель стоило бы назвать «Подчинение».

Шарлотта

Январь 2008 года



Все началось с пятна в форме морского ската на потолке в столовой — водный знак, указание на то, что появились проблемы с трубами в ванной второго этажа. Но водный знак расползался дальше, пока не превратился из ската в морскую волну и половину потолка словно бы покрыли чайные листья. Сантехник час ковырялся под раковинами и под передней панелью ванной, после чего пришел на кухню, где я варила соус для спагетти.

— Кислая среда, — заявил он.

— Нет, просто маринара.

— Я про трубы. Не знаю, что вы смывали по ним, но это их разъедает.

— Единственное, что мы туда смываем, это то же, что и все. Вряд ли девочки проводят химические эксперименты в душе.

Сантехник пожал плечами:

— Я могу заменить трубы, но, если вы не решите проблему, это повторится.

Я заплатила триста пятьдесят долларов за один визит; по моим расчетам, мы не могли себе этого позволить, а уж тем более второй визит.

— Хорошо.

Еще тридцать долларов уйдут на краску для потолка, и то, если мы сделаем все сами. Вот мы уже ели макароны в третий раз на неделе, потому что они дешевле мяса, потому что тебе понадобились новые ботинки, потому что мы сели на мель.

Было почти шесть часов — время, когда Шон обычно появлялся на пороге. Прошло около трех месяцев с момента его провальной дачи показаний, хотя ты и не догадывалась об этом из наших разговоров. Мы говорили о том, что сказал начальник полиции в местной газете об акте вандализма в старшей школе, о том, нужно ли Шону пройти экзамен на детектива. Мы говорили об Амелии, которая вчера объявила забастовку молчанием и устроила пантомиму. Мы говорили о том, как ты сегодня обошла дом, а я не побежала назад за креслом, потому что у тебя устали ноги.

Мы не говорили об иске.

Я выросла в семье, где считали, что если кризис не обсуждать, значит его не существует. У моей матери обнаружили рак груди за несколько месяцев до того, как я это поняла, и к тому времени стало слишком поздно. Отца увольняли три раза за мое детство, но это не становилось темой разговора — однажды он просто снова надел костюм и пошел в новый офис, будто и не было перерыва в рутине. Единственным местом, куда мы обращались со своими страхами и тревогами, становилась исповедальня. Единственное утешение мы получали от Бога.

Я поклялась, что, когда заведу свою семью, все карты буду выкладывать на стол. Мы не станем прятать важные темы, секреты и скрываться за розовыми очками, которые не позволяли нам видеть все хитросплетения обычных отношений в семье. Я забыла один очень важный элемент: люди, которые не говорили о проблемах, притворялись, что проблем нет. Люди, которые обсуждали ошибки, боролись, страдали и чувствовали себя несчастными.

— Девочки! — крикнула я. — Обед!

Я услышала вдалеке топот твоих ног по коридору второго этажа. Ты осторожно спускалась по ступеням, шаг за шагом, а вот Амелия чуть ли не влетела на кухню.

— О боже! — простонала она. — Опять спагетти?

Если честно, я не просто открыла коробку «Принс» и сварила макароны. Я сделала тесто, раскатала его, нарезала полосками.

— Нет, на этот раз фетуччини, — невозмутимо сказала я. — Накрывай на стол.

Амелия сунула голову в холодильник:

— Новостной выпуск: у нас закончился сок.

— На этой неделе пьем воду. Так даже лучше.

— И конечно дешевле. Вот что скажу тебе. Возьми двадцать баксов из моих сбережений на колледж и потрать их на куриные котлеты.

— Хм… Что это за звук? — поинтересовалась я, осматриваясь по сторонам с хмурым видом. — Ах да, это же отсутствие моего смеха.

Амелия ухмыльнулась:

— Завтра мы купим белков.

— Напомни мне купить немного тофу.

— Гадость какая! — Она поставила на стол стопку тарелок. — Напомни мне убить себя перед обедом.

Ты зашла на кухню и устремилась к своему стульчику. Мы не называли его стульчиком для кормления, ведь тебе было почти шесть лет, и ты всегда напоминала, что ты уже большая девочка, но ты не могла дотянуться до стола самостоятельно — ты была слишком крохотной.

— Чтобы приготовить миллиард фунтов пасты, необходимо наполнить достаточным количеством еды семьдесят пять тысяч бассейнов, — сказала ты.

Амелия села на стул рядом с тобой и ссутулилась:

— Чтобы съесть миллиард фунтов макарон, всего лишь нужно родиться в семье О’Киф.

— Возможно, если вы все будете жаловаться и дальше, завтра вечером я сделаю какой-нибудь деликатес… например, кальмары. Или хаггис. Или телячьи мозги. Это белки, Амелия…

— Давным-давно в Шотландии жил такой человек по имени Соуни Бин, который ел людей! — сказала ты. — Почти тысячу съел.

— Хорошо, что мы не в таком отчаянном положении.

— Но если бы были, — сказала ты, и твои глаза засветились, — то я бы оказалась бескостной!

— Так, хватит! — Я положила вам на тарелки макароны, от которых шел пар. — Приятного аппетита!

Я взглянула на часы, было 18:10.

— А как же папа? — прочитав мои мысли, спросила Амелия.

— Мы его подождем. Уверена, он придет с минуты на минуту.

Но через пять минут Шон так и не приехал. Ты ерзала на стульчике, а Амелия ковырялась вилкой в застывшей макаронной массе.

— Хуже макарон могут быть только холодные макароны, — проворчала она.

— Ешьте, — сказала я, и вы с сестрой налетели на обед, как ястребы.

Я посмотрела на свою тарелку, аппетит пропал. Через несколько минут вы отнесли тарелки в раковину. Сантехник спустился на первый этаж и сказал, что закончил, оставив счет на кухонной столешнице. Телефон прозвонил дважды, и кто-то из вас ответил.

В семь тридцать я позвонила Шону на мобильник, но меня тут же переключили на голосовую почту.

В восемь я соскребла холодную еду со своей тарелки в мусорное ведро.

В восемь тридцать я уложила тебя в постель.

В восемь сорок пять я позвонила диспетчеру.

— Это Шарлотта О’Киф. Не знаете, не остался ли Шон на ночную смену?

— Он уехал где-то в пять сорок пять, — ответил диспетчер.

— Ах да, конечно, — весело отозвалась я, будто сама знала это. Я не хотела выглядеть как жена, которая понятия не имеет, где ее муж.

В 23:06 я сидела в темноте нашей семейной гостиной на диване, сомневаясь, что эту комнату можно до сих пор называть семейной, раз уж наша семья разваливалась на части, когда парадная дверь с размаху отворилась. Шон прокрался в коридор, и я включила лампу рядом с собой.

— Ух ты! — произнесла я. — Должно быть, на дорогах адские пробки.

Он замер на месте:

— Ты не спишь.

— Мы ждали тебя на обед. Твоя тарелка все еще стоит на столе, если ты в настроении съесть закаменевшие фетуччини.

— После работы я пошел в «О’Бойз» с ребятами. Хотел позвонить…

Я закончила предложение за него:

— Но ты не захотел разговаривать со мной.

Он подошел ближе, так что я уловила аромат его лосьона после бритья. Лакрица и слабая нотка дыма. Мне можно завязать глаза, и я найду Шона в толпе другими органами чувств. Но найти — это одно, а знать кого-то вдоль и поперек — совсем другое. Мужчина, в которого ты влюбилась много лет назад, мог выглядеть так же, говорить так же, иметь тот же запах, но быть совершенно другим.

Наверное, Шон мог сказать то же и обо мне.

Он опустился на стул напротив меня:

— Что ты хочешь услышать от меня, Шарлотта? Хочешь, чтобы я радовался и говорил, что с нетерпением жду возвращения домой вечером?

— Нет. — Я сглотнула ком в горле. — Я просто… просто хочу вернуть все, как было.

— Тогда остановись, — тихо сказал он. — Просто прекрати то, что начала.

Выбор — забавная штука: спроси дикие племена, которые всегда ели коренья, несчастны ли они, и те пожмут плечами. Но дай им нежное филе и трюфельный соус, а потом предложи вернуться к жизни на своих прежних землях, и они всегда будут вспоминать об этом деликатесе. Если ты не знаешь о вариантах, то и не тоскуешь по ним. Марин Гейтс вручила мне шанс, о котором я не могла бы подумать в самом безумном сне. Но теперь, когда она озвучила его, как я могла отказаться? С каждым последующим переломом, с каждым долларом, который мы возьмем в кредит, я бы считала, что упустила шанс.

Шон покачал головой:

— Так я и думал.

— Я забочусь о будущем Уиллоу…

— А я думаю о том, что у нас есть сейчас. Ей нет дела до денег. Ее заботит только одно: любят ли ее родители. Но услышит она совсем другое, когда ты пойдешь в тот проклятый зал суда.

— Тогда, Шон, скажи, в чем ответ? Мы должны просто сидеть и надеяться на то, что у Уиллоу больше не будет переломов? Или что ты… — Я резко замолчала.

— Что — я? Устроюсь на работу получше? Выиграю в чертову лотерею? Почему бы тебе так и не сказать, Шарлотта? Ты считаешь, что я не могу обеспечивать нас.

— Я такого не говорила…

— И не надо. Это и так предельно ясно. Ты всегда говорила, что я будто спас тебя и Амелию. Но, наверное, с течением времени я все же вас подвел.

— Дело не в тебе. А в нашей семье.

— Которая разваливается на части. Боже, Шарлотта, как думаешь, что видят люди, когда смотрят сейчас на тебя?

— Мать, — сказала я.

— Мученицу, — поправил ее Шон. — Кроме тебя, никто так не может управляться с Уиллоу, так ведь? Ты никому больше не доверяешь. Разве ты не понимаешь, как мерзко все выглядит?

Мое горло перехватило спазмом.

— Что ж, прости, что я не идеальная.

— Нет, — возразил Шон. — Ты просто ждешь этого от всех нас. — Он со вздохом прошел к камину, где лежали стопка подушек и одеяло. — Если не возражаешь, ты сидишь на моей постели.

Я сдерживала слезы, пока не добралась до второго этажа. Легла на кровать, заняв половину Шона, стараясь найти то место, где он спал. Я уткнулась лицом в подушку, которая до сих пор хранила запах его шампуня. Хотя я сменила простыни с тех пор, как он перебрался на диван, наволочку я не стирала намеренно и теперь гадала почему. Чтобы представлять, будто он здесь? Чтобы у меня осталось хоть что-то, если он вдруг не вернется?

В день нашей свадьбы Шон сказал мне, что встанет на пути у пули, чтобы спасти меня. Знаю, он хотел услышать от меня такое же признание, но я не смогла. Амелия нуждалась в моей заботе. С другой стороны, если бы пуля летела к Амелии, я бы не думая бросилась перед ней.

Делало это из меня хорошую мать или очень плохую жену?

Но речь шла не о пуле, летящей к нам. На нас несся поезд на полном ходу, и ради спасения дочери мне стоило броситься на рельсы. Была только одна проблема: ко мне привязали и мою лучшую подругу.

Одно дело — пожертвовать своей жизнью ради кого-то, другое — привлечь к истории третье лицо, к тому же которое ты знаешь и которому невероятно доверяешь.

А все казалось таким простым: иск, который указывал на то, как нам тяжко, и который мог бы все улучшить. Но в моем стремлении к лучику света я не заметила нависших грозовых туч: обвинив Пайпер и уговорив Шона, я разрушила наши взаимоотношения. Теперь было слишком поздно. Если я позвоню Марин и скажу ей все остановить, Пайпер не простит меня. Шон не перестанет осуждать меня.

Можно говорить себе, что готов лишиться всего, чтобы получить желаемое. Но это тупиковая ситуация: все, чего ты готов лишиться, определяет твою жизнь. Потерять их значит потерять себя.

На мгновение я представила, что спускаюсь по лестнице к Шону и сажусь перед ним на колени, говорю, как мне жаль. Прошу начать все заново. Потом я подняла голову и увидела, как приоткрылась дверь и в щелке появился маленький белый треугольник твоего лица.

— Мамочка, — сказала ты, подходя ближе своей неловкой походкой и забираясь на кровать, — тебе приснился плохой сон?

Ты прижимаешься ко мне всем тельцем, спиной к моему животу.

— Да, Уиллс, приснился.

— Хочешь, я останусь с тобой?

Я обняла тебя, будто защищала.

— Навсегда, — ответила я.



Рождество в этом году выдалось совсем теплым, зеленым вместо белого, подтверждение Матери Природы, что жизнь не такая, какой ей следовало быть. После двух недель плюсовой температуры зима вернулась с новой силой. Той ночью падал снег. Мы проснулись с пересохшим горлом, от батарей волнами шел жар. На улице стоял запах дыма от трубы.

Когда в семь я спустилась на первый этаж, Шон уже ушел. Он оставил в прачечной аккуратную стопку постельного белья, а в раковине пустую кофейную кружку. Ты спустилась вниз, потирая глаза.

— У меня замерзли ноги, — сказала ты.

— Тогда обуй тапочки. Где Амелия?

— Все еще спит.

Была суббота, какой смысл будить ее рано. Я смотрела, как ты потираешь бедро, возможно даже не сознавая своих действий. Тебе требовались упражнения, чтобы укрепить мышцы живота, хотя до сих пор ты испытывала боль после перелома бедренной кости.

— Вот что. Если сходишь за письмами, мы сможем сделать на завтрак вафли.

Я проследила, как зашевелились шестеренки в твоей голове: почтовый ящик находился в четверти мили дальше по подъезду, подмораживало.

— С мороженым?

— С клубникой, — стала торговаться я.

— Хорошо.

Ты прошла в тамбур и накинула пальто поверх пижамы, а я помогла тебе нацепить ортезы, прежде чем сунуть ноги в низкие ботинки, которые бы их вместили.

— Будь осторожна на дорожке. — (Ты застегнула куртку.) — Уиллоу? Ты меня слышишь?

— Да, я буду осторожной.

Ты открыла парадную дверь и вышла наружу.

Я стояла на пороге и смотрела, пока ты не повернулась и не поставила руки на бедра.

— Я не упаду! Прекрати смотреть!

Тогда я отошла в сторону и закрыла дверь, но в окно последила за тобой еще немного. На кухне достала из холодильника ингредиенты, включила вафельницу. Вынула пластиковую миску, которая тебе так нравилась, потому что она была достаточно легкой, чтобы ты могла поднимать ее и наливать тесто.

Я снова пошла к крыльцу, чтобы дождаться тебя. Но, когда я ступила на улицу, тебя не было. Мне открывалась вся дорожка до почтового ящика, но тебя поблизости не оказалось. Я в панике сунула ноги в ботинки и выбежала на подъездную дорожку. На полпути я увидела следы, отпечатавшиеся на снегу, все еще покрывавшем затвердевшую землю — они вели к замерзшему пруду.

— Уиллоу! — закричала я. — Уиллоу!

Чертов Шон, почему он просто не засыпал пруд, как я просила его!

Вдруг я увидела тебя у края камышей, росших у кромки тонкого льда.

Ты уже поставила одну ногу на поверхность.

— Уиллоу, — осторожно сказала я, чтобы не вспугнуть тебя, но, когда ты повернулась, твой ботинок поскользнулся и ты повалилась вперед, выставив руки, чтобы уберечь себя от падения.

Я предвидела это. Предугадывала. Я ступила вперед, как только ты развернулась ко мне лицом. Шагнула на лед, слишком свежий и тонкий для моего веса, хрупкая поверхность задрожала под моей ногой. Ботинок моментально наполнился ледяной водой, но я успела обхватить тебя руками и уберечь от падения.

Я промокла до середины бедра, а твое тело висело на моей руке, словно мешок с мукой для выпечки, у тебя перехватило дыхание. Я качнулась назад, вытаскивая ногу из жижи и травы, обрамлявшей пруд. Я с силой повалилась на пятую точку, чтобы смягчить твое падение.

— Ты в порядке? — ахнула я. — Что-нибудь сломала?

Ты быстро оценила свое состояние и покачала головой.

— О чем ты только думала? Ты же знаешь…

— Амелия же гуляет по льду, — тоненьким голосом сказала ты.

— Во-первых, ты не Амелия. Во-вторых, лед недостаточно прочный.

Ты повернулась ко мне:

— Как и я.

Я мягко развернула тебя, так что ты сидела у меня на коленях, свесив ноги по бокам. «Паучок», — называли такое положение дети, когда катались на качелях, хотя тебе подобное не разрешали. Слишком легко нога могла запутаться в цепи или сцепиться с конечностью другого ребенка.

— Вовсе нет, — решительно сказала я. — Уиллоу, ты самый сильный человек, какого я когда-либо знала.

— Но ты все-таки хочешь, чтобы я не пользовалась инвалидным креслом. И не ездила все время в больницу.

Шон настоял на том, чтобы ты знала, что происходит вокруг тебя, а я наивно полагала, что наш разговор много месяцев назад рассеет все сомнения, которые появятся из-за моих слов, их затмят поступки. Но меня беспокоило, что ты слышишь от меня, а не то, какие скрытые смыслы можешь прочесть.

— Помнишь, я говорила, что мне придется сказать то, что я не имею в виду? В этом все дело, Уиллоу. — Я замешкалась. — Представь, что ты в школе и твоя подруга просит сказать, нравятся ли тебе ее кроссовки, а тебе не нравятся — ты считаешь их ужасными. Ты ведь не скажешь ей, что они отвратительны? Иначе она огорчится.

— Это ложь.

— Знаю. Это неправильно в большинстве случаев, если только ты не пытаешься кого-то задеть.

Ты пристально посмотрела на меня:

— Но ты задеваешь мои чувства.

Кинжал в моем животе провернулся.

— Я не нарочно.

— Значит, — сказала ты, размышляя над этим, — это вроде того, как Амелия устраивает День наоборот?

Амелия придумала эту игру, когда была примерно твоего возраста. Даже тогда она перечила нам, отказывалась делать уроки, а потом хохотала, когда мы кричали на нее, говоря, что это День наоборот и она уже все доделала. Или начинала задирать тебя, называя Стеклянной Заучкой, а когда ты приходила в слезах, Амелия настаивала, что в День наоборот это означало, что ты принцесса. Я никогда не могла сказать наверняка, придумала Амелия День наоборот от богатого воображения или бунтарства.

Но может, это могло бы распутать густые заросли термина «неправомерное рождение», размотать ложь, как Румпельштильцхен превращал пряжу в золото.

— Именно. Совсем как День наоборот.

Ты так сладко улыбнулась мне, что кругом чуть не начал таять лед.

— Хорошо, — сказала ты. — Тогда и мне жаль, что ты родилась.



Когда мы с Шоном стали встречаться, я оставляла угощения в его почтовом ящике. Сахарное печенье в форме его инициалов, булку «бабка», булочки в глазури с засахаренным пеканом, миндальные конфеты. Обращение «сладкий» я восприняла буквально. Я представляла, как он тянется за счетами или каталогами, а вместо них достает рулет с вареньем, медовый торт, плиточку ирисок.

— Ты не разлюбишь меня, когда я наберу тридцать фунтов? — спрашивал Шон, а я лишь смеялась.

— А с чего ты решил, что я люблю тебя?

Конечно, я любила его. Но мне было проще показывать любовь, а не говорить о ней. Слова напоминали мне пралине: крохотные, драгоценные, невыносимо сладкие. Я оживала в его присутствии, казалась себе солнцем в созвездии его объятий. Но попытки уложить эти чувства в слова будто бы преуменьшали их значимость, это как прикрепить иголкой бабочку под стеклом или запечатлеть на видео комету. Каждую ночь он обнимал меня и шептал на ухо это предложение, от которого по телу шли мурашки: «Я люблю тебя». Потом он ждал. Он ждал, а я знала, что он не станет давить на меня, пока я не буду готова признаться ему, но все же я улавливала его молчаливое разочарование.

Однажды я пришла с работы, отряхивая с рук муку, чтобы побежать за Амелией и забрать ее с уроков, когда нашла небольшую карточку под своими дворниками. «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ», — говорилось там.

Я бросила карточку в бардачок и тем же днем приготовила трюфели и оставила их в почтовом ящике Шона.

На следующий день, уходя с работы, я нашла на лобовом стекле карточку размером восемь с половиной на одиннадцать дюймов с надписью: «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ».

Я позвонила Шону.

— Я одержу победу, — сказала я.

— Мы оба, — ответил он.

Я приготовила лавандовую панакоту и оставила поверх его счета «Мастеркард».

Он ответил мне плакатом. Текст можно было прочитать из витрины ресторана, что стало предметом острот со стороны метрдотеля и шеф-повара.

— В чем же проблема? — спросила меня Пайпер. — Просто скажи ему, что ты чувствуешь.

Но Пайпер не понимала, а я не могла ей этого объяснить. Когда ты показывал другому свои чувства, они были свежими и искренними. Когда ты говорил о чувствах, за словами могли стоять лишь привычка или ожидания. Этими тремя словами пользовались все: простые слоги не могли вмещать в себя нечто столь редкое, как мое чувство к Шону. Я хотела, чтобы он почувствовал то же, что и я, находясь рядом с ним: невероятное сочетание комфорта, раскованности и чуда, знание того, что с каждым глотком этого чувства к нему у меня возникало привыкание. И я приготовила тирамису, оставив его между стопкой бумаг с amazon.com и буклетом компании по покраске.

На этот раз Шон позвонил мне:

— Открывать чужие почтовые ящики — это тяжкое преступление.

— Так арестуй меня, — ответила я.

В тот день я уходила с работы в сопровождении остальных работников, которые наблюдали за нашими ухаживаниями, как спортивные фанаты, и увидела, что вся моя машина покрыта пергаментом. На бумаге были огромные, размером с меня, буквы. «Я НА ДИЕТЕ», — гласило послание Шона.

Конечно же, я приготовила ему булочек с маком, но они остались лежать в ящике на следующий день, когда я пришла оставить имбирное печенье. А через день, учитывая эти нетронутые подношения, я даже не смогла вместить клубничный тарт. Вместо этого я понесла его к дому и позвонила в дверной звонок. Светлые волосы Шона сияли на солнце, белая футболка обтягивала торс.

— Как так случилось, что ты не ешь то, что я приготовила тебе? — спросила я.

Он лениво улыбнулся:

— Как так случилось, что ты не можешь произнести тех слов?

— А ты не понимаешь?

Шон скрестил руки на груди:

— Чего не понимаю?

— Что я люблю тебя.

Он открыл экранную дверь, схватил меня и крепко поцеловал.

— Ты вовремя, — с широкой улыбкой сказал он. — Я чертовски проголодался!

Тем утром мы с тобой не только приготовили вафли. Мы сделали хлеб с корицей, овсяное печенье и «Блонди». Я позволила тебе облизать ложку, лопатку и миску. Около одиннадцати Амелия размашистым шагом залетела на кухню, только выйдя из душа.

— Какая армия собралась к нам на ланч? — спросила она, потом взяла кукурузный кекс, разломила его пополам и вдохнула пар. — Тебе помочь?

Мы приготовили торт «Малиновый бархат» и тарт из слив «Татин», яблочный пирог, печенье вертушки и макаруны. Готовили до тех пор, пока в моей кладовой ничего не осталось, пока я не забыла то, что ты сказала мне у пруда, пока у нас не закончился коричневый сахар, пока мы не перестали обращать внимание на отсутствие вашего отца весь день, пока мы не смогли больше впихнуть в себя ни кусочка.

— И что теперь? — спросила Амелия, когда от выпечки не осталось свободного места на столешнице.

Прошло столько времени, и стоило мне начать, я уже не могла остановиться. Отчасти я все еще готовила для ресторанной толпы, а не для отдельно взятой семьи, особенно той, где отсутствовал важный человек.

— Можем поделиться с соседями, — предложила ты.

— Ни за что! — заявила Амелия. — Пусть покупают.

— Мы же не пекарня, — заметила я.

— А почему бы и нет? Это мог бы быть овощной ларек в конце улицы. Мы с Уиллоу могли бы сделать огромный знак, который говорил бы «Сладости Шарлотты», а ты могла бы заворачивать все в пищевую пленку…

— Мы можем украсить коробку из-под обуви, — сказала ты, — прорезать сверху щелку для денег и установить цену в десять долларов.

— Десять долларов?! — воскликнула Амелия. — Попробуй бакс, голова садовая!

— Мам! Она назвала меня садовой…

Я представила себе побеленные стены, стеклянную витрину, столики из кованого железа с мраморными столешницами. Ряды фисташковых маффинов в фабричной печке, меренги, которые таяли во рту, островок кассира, похожий на крыло ангела.

— «Силлабаб», — прервала я их, и вы обе повернулись ко мне. — Вот какое должно быть название на вывеске.

Той ночью, к тому времени, как Шон пришел домой, я уже спала, а исчез он, не успела я проснуться. Я узнавала о его присутствии лишь по использованной кружке, которая одиноко стояла в раковине.

В моем желудке все сжалось, и я притворилась, что это от голода, а не от сожаления. На кухне я сделала себе тост и достала ослепительно-белый фильтр для кофемашины.

Когда мы с Шоном только поженились, он делал для меня кофе каждое утро. Сам он кофе не пил, но рано вставал на смену и программировал кофемашину «Крупс», чтобы меня ждала свежая порция кофе к возвращению из душа. Я спускалась на первый этаж и видела ожидавшую меня кружку с двумя ложечками сахара. Иногда прилагалась записка: «Увидимся позже» или «Я уже скучаю».

Сегодня кухня была пустой, кофемашина тихой и покинутой.

Я отмерила воды и зерен, нажала на кнопку, позволяя жидкости заструиться в кофейник. Дотянулась до кружки в шкафчике, но передумала и взяла ту, что оставил в раковине Шон. Вымыла ее и налила себе кофе. Слишком крепкий, горький вкус. Касались ли губы Шона кружки в том же месте, что и мои?

Я всегда с сомнением относилась к женщинам, которые описывали разрушение своего брака как нечто, что случилось за одну ночь. «Разве могли вы не знать? — думала я. — Как могли пропустить все эти сигналы?» Давайте я расскажу: вы были так заняты тем, что разжигали костер перед собой, и не замечали за спиной огненного зарева. Я не смогла вспомнить, когда мы с Шоном в последний раз смеялись над чем-то вместе. Не могу вспомнить, когда подходила к нему и целовала. Я так сильно стремилась защитить тебя, что сама стала уязвимой.

Иногда вы с Амелией играли в настольные игры, а когда бросали кубики, они застревали между диванными подушками или падали на пол. «Перебрось», — говорила ты; как же легко было попытаться еще раз. Вот чего я хотела: перебросить кости. Но если быть честной с собой, я бы не знала, с чего мне начать.

Я вылила кофе в раковину, глядя, как жидкость убегает в сток.