— Амниоцентез, — ответила Шарлотта, — но я знала, что это рискованно. Поскольку у нас было запланировано УЗИ на восемнадцатой неделе, она сказала, что мы сможем сперва узнать его результаты, потом принимать решение на основании того, что мы увидим. Конечно, это было не таким точным исследованием, как амнио, но определенные показатели могли свидетельствовать о том, что есть синдром Дауна, или же исключить его.

— Вы помните то УЗИ? — спросила я.

Шарлотта кивнула:

— Мы так хотели взглянуть на своего малыша. И в то же время я нервничала, поскольку знала, что специалист будет искать маркеры синдрома Дауна. Я не отрывала от нее взгляда, пытаясь увидеть малейшие признаки. В какой-то момент она склонила голову набок и произнесла: «Хм». Но, когда я спросила, что там, она ответила, что результаты прочтет доктор Риис.

— Что сказала вам ответчица?

— Когда Пайпер зашла в помещение, я поняла по ее лицу, что у ребенка нет синдрома Дауна. Я спросила, точно ли это, и она ответила «да». Специалист даже отметила, насколько четкие снимки. Я заставила ее посмотреть мне в глаза и сказать, что все в порядке, а она сказала, что только один показатель немного отличается — бедренная кость в шестом процентиле. Пайпер сказала, что не стоит волноваться на этот счет, ведь я сама невысокого роста, и к следующему УЗИ этот показатель может уже быть в пятидесятом процентиле.

— А вас не обеспокоили четкие снимки?

— С чего бы? — добавила Шарлотта. — Пайпер не переживала, а я предположила, что в этом и заключалось УЗИ — получить ясную картинку.

— Доктор Риис предложила более детальное исследование?

— Нет.

— Вы делали другие УЗИ во время беременности?

— Да, когда я была на двадцать седьмой неделе беременности. Это было даже не обследование, а шалость — мы сделали УЗИ в ее клинике после работы, чтобы узнать пол ребенка.

Я повернулась к жюри присяжных:

— Вы помните то УЗИ, Шарлотта?

— Да, — тихо сказала она. — Я никогда его не забуду. Я лежала на столе, а Пайпер водила прибором по моему животу. Она смотрела на компьютерный экран. Я спросила, когда мне можно будет посмотреть, но она ничего не ответила. Тогда я поинтересовалась, все ли в порядке.

— И что она ответила?

Шарлотта взглядом нашла среди всех собравшихся Пайпер:

— Что со мной все в порядке. А с моей дочерью нет.

Шарлотта

— О чем ты говоришь? Что случилось?

Я привстала на локтях, глядя на экран, стараясь расшифровать изображения, которые дергались с каждым моим движением.

Пайпер указала на черную линию, которая выглядела такой же, как и другие черные линии на экране.

— У нее сломаны кости, Шарлотта. Несколько.

Я покачала головой. Как это могло произойти? Я же не падала.

— Я позвоню Джианне Дель Соль. Она глава педиатрического отделения в больнице, она может объяснить подробнее…

— Что объяснить? — запаниковав, выкрикнула я.

Пайпер убрала с моего живота прибор, и изображение на экране пропало.

— Если это то, о чем я подумала, — несовершенный остеогенез, — то это очень редкое явление. Я только читала о таком, когда училась в медицинском. Еще не встречала пациента с таким заболеванием. При нем страдает запас коллагена и кости с легкостью ломаются.

— Но с малышкой все будет в порядке? — спросила я.

На этом месте моя лучшая подруга обняла бы меня и сказала: «Конечно. Не глупи». На этом месте Пайпер сказала бы мне, что через десять лет на твой день рождения мы посмеемся об этом. Вот только Пайпер ничего такого не сказала.

— Я не знаю, — призналась она. — Честно не знаю.

Мы оставили мою машину у клиники Пайпер и вернулись ко мне домой, чтобы все рассказать Шону. Все это время я рылась в памяти, пытаясь припомнить, когда случились все эти переломы — в ресторане, когда я уронила кусочек масла и нагнулась за ним? В комнате Амелии, когда я споткнулась о брошенные пижамные штаны? На шоссе, когда я резко затормозила и ремень безопасности впился мне в живот?

Я сидела за кухонным столом, пока Пайпер рассказывала Шону все, что знала и чего не знала. Время от времени ты перекатывалась внутри меня, словно танцевала медленное танго. Я боялась коснуться живота и тем самым признать твое существование. Семь месяцев мы были неразлучными и неотделимыми друг от друга, но теперь ты казалась мне чужой. Иногда, стоя в душе и проверяя грудь, я думала, что бы сделала, если бы мне диагностировали опухоль, — химию, лазер, хирургию? — и решила, что хотела бы, чтобы ее вырезали из меня и мне не приходилось бы просыпаться от знания, что она до сих пор под моей кожей. Ты, которая еще несколько часов была для меня столь ценной, вдруг показалась именно такой: незнакомой, огорчающей, иной.

После ухода Пайпер Шон сразу приступил к действиям.

— Мы найдем лучших врачей, — поклялся он. — Сделаем все, что потребуется.

Но что, если ничего нельзя было сделать?

Я смотрела, как рьяно Шон распинается. Сама же я словно плавала в сиропе, тягучем и опасном. Я едва могла двигаться и уж тем более принимать решения. Ты, которая прежде объединяла нас с Шоном, теперь стала прожектором, подчеркнувшим, насколько мы разные.

Той ночью я не могла заснуть. Я смотрела в потолок, пока красное сияние цифр на радиочасах не заполнило его, словно лесной пожар, тогда я начала обратный отсчет с нынешнего момента до того, когда мы зачали тебя. Когда Шон тихо выбрался из постели, я притворилась, что сплю, но только потому, что знала, куда он направляется: узнать про несовершенный остеогенез в Интернете. Я тоже подумывала об этом, но не отваживалась. А может, я была менее наивной: в отличие от него я не сомневалась, что мы узнаем нечто еще более пугающее.

В конце концов я уснула. Мне снилось, что у меня отошли воды, что начались схватки, я пыталась повернуться и сказать Шону, но не могла. Не могла пошевелиться. Руки, ноги, челюсть — я знала, что сломана и меня уже не восстановить. А то, что все эти месяцы хранилось внутри, утекало, пропитывало простыни, перестав быть ребенком.



Следующий день прошел в суматохе: от высокоточного УЗИ, на котором даже я видела переломы, до встречи с Джианной Дель Соль, чтобы обсудить результаты. Она оперировала терминами, которые на тот момент ничего не говорили: второй тип, третий тип. Штифты. Макроцефалия. Она сказала, что несколькими годами ранее в этой больнице уже рождался один ребенок с НО. У него было десять переломов, и он умер в течение часа.

Затем нас отправили к генетику, доктору Боулзу.

— Итак, — начал он, сразу переходя к делу, никаких вам «Мне очень жаль, что у вас такое случилось». — Самый лучший сценарий в данном случае — если ребенок переживет рождение, но даже если так, третий тип может закончиться церебральным кровоизлиянием, вызванным травмой при родах или увеличенной окружностью головы в соотношении ко всему телу. У нее, скорее всего, будет сильный сколиоз, многочисленные операции из-за переломов, штифт в позвоночнике или сращивание позвонков. Форма грудной клетки не позволит легким расти, что может привести к постоянным респираторным заболеваниям или даже к смерти.

На удивление это очень отличалось от того, что предоставила нам доктор Дель Соль.

— И конечно, мы говорим тут о сотнях переломов и высокой вероятности того, что она никогда не будет ходить. В целом мы можем говорить о жизни, пусть и недолгой, но наполненной болью.

Я чувствовала, как напрягся рядом Шон, будто кобра, приготовившаяся к атаке, чтобы выместить злость и горечь на этом человеке, который говорил с нами так, будто это не ты, наша дочь, а некий предмет вроде машины, которому следовало поменять масло.

Доктор Боулз посмотрел на часы:

— Какие-нибудь вопросы?

— Да, — сказала я. — Почему никто не сказал нам об этом раньше?

Я подумала обо всех анализах крови, которые сдавала, о раннем УЗИ. Конечно же, что-то должно было указать на то, что мой ребенок так серьезно болен, так искалечен на всю жизнь?

— Что ж, — сказал генетик, — ни вы, ни ваша жена не являетесь носителями НО, значит на это не брали анализов перед зачатием и акушер-гинеколог не знал, что за этим нужно следить. Хорошие новости заключаются в том, что это заболевание — случайная мутация.

«Мой ребенок мутант, — подумала я. — Шесть глаз. Антенны. Отведите меня к своему лидеру».

— Если вы решите завести еще одного ребенка, нет причин полагать, что произойдет подобное, — сказал он.

Шон уже привстал с кресла, но я удержала его за руку.

— Откуда нам узнать, что ребенок… — я не могла произнести этого и опустила глаза, позволяя ему догадаться, о чем я, — при рождении или будет жить дольше?

— Сейчас сложно говорить о таком, — сказал доктор Боулз. — Мы назначим повторное УЗИ, но иногда родители, которым ставят прогнозы с летальным исходом, в итоге получают выжившего ребенка, и наоборот. — Он замешкался. — Есть другой вариант. В некоторых уголках нашей страны прекращают беременность по медицинским показаниям здоровья матери или плода даже на таком сроке.

Я смотрела, как Шон стиснул зубы, с трудом произнося слово, которое так не хотел говорить вслух:

— Мы не желаем аборта.

Генетик кивнул.

— Как? — спросила я.

Шон в ужасе уставился на меня:

— Шарлотта, ты ведь знаешь про эти жуткие вещи? Я видел фотографии…

— Есть много разных способов, — ответил Боулз, глядя на меня. — Интактные D и Е — это первое, как и стимулирование родов после остановки сердца плода.

— Плода? — взорвался Шон. — Это не плод. Мы говорим о моей дочери.

— Если прерывание для вас не вариант…

— Вариант? Да к черту с этим! Мы даже обсуждать это не должны. — Шон потянул меня, поднимая на ноги. — Вы считаете, что мать Стивена Хокинга должна была слушать эту чушь собачью?

Мое сердце бешено колотилось, я не могла выровнять дыхание. Я не знала, куда меня ведет Шон, и на тот момент меня это не волновало. Но я больше не могла слушать того врача, который говорил о твоей жизни или ее отсутствии так, словно читал книгу по холокосту, инквизиции, о конфликте в Дарфуре: столь шокирующей правде, что ты пролистывал иллюстрации, осознавая ужас, но не принимая близко к сердцу подробности.

Шон потянул меня по коридору и к лифту, который уже закрывался.

— Прости, — сказал он, прислонившись к стене. — Я просто… я не выдержал.

Внутри мы были не одни. Справа находилась женщина лет на десять старше меня, она толкала современное инвалидное кресло, в котором раскинулся ребенок. Подросток, худой и угловатый, его голову поддерживал подголовник. Локти у него были вывернуты, так что руки расходились в стороны. На переносице повисли очки. Рот был приоткрыт, язык, толстый, в обильной слюне, заполнял весь рот.

— А-а-а-а, — пропел парнишка. — А-а-а-а!

Его мать коснулась щеки мальчика:

— Да, вот так.

Мне стало интересно, правда ли она понимала, что он пытался сказать. Был ли это особый язык потерь? Может, те, кто страдал, говорили на ином наречии?

Я не отрываясь следила за пальцами женщины, которая приглаживала волосы мальчика. Понимал ли этот ребенок прикосновение своей матери? Улыбался ей? Произнесет ли он когда-нибудь ее имя?

А ты?

Шон дотянулся до моей руки и крепко сжал ее.

— Мы сможем, — сказал он. — Вместе мы справимся.

Я ничего не говорила, пока лифт не остановился на третьем этаже и женщина не выкатила кресло с ребенком в коридор. Дверцы снова захлопнулись, оставляя нас с Шоном в вакууме.

— Хорошо, — произнесла я.



— Расскажите нам, как родилась Уиллоу, — попросила Марин, возвращая меня в настоящее.

— Она родилась раньше срока. Доктор Дель Соль запланировала кесарево сечение, но вместо него у меня начались роды, все произошло стремительно. Когда она родилась, то сильно кричала, ее забрали у меня на рентген и анализы. Только через несколько часов я увидела Уиллоу, она лежала на пенистой подушке, в пластмассовой кроватке, ручки и ножки были перебинтованы. У нее было семь заживающих трещин и четыре новых перелома, полученных при рождении.

— В больнице произошло что-то еще?

— Да, Уиллоу сломала ребро, и оно проткнуло ей легкое. Это было… это было самое страшное, что я видела в своей жизни. Она посинела, а палату вдруг наводнили дюжины врачей, они начали делать реанимацию и ввели иглу между ее ребрами. Мне сказали, что ее грудная клетка наполнилась воздухом, поэтому ее сердце и трахея сместились на другую сторону тела, а потом ее сердце перестало биться. Они делали массаж сердца — сломали еще больше ребер, — потом вставили в грудь трубку, чтобы органы вернулись на место. Они разрезали ее, — сказала я. — Пока я смотрела.

— После этого вы говорили с ответчицей? — спросила Марин.

Я кивнула:

— Другой врач сказал, что Уиллоу провела некоторое время без кислорода, и мы не знали, пострадал ли ее мозг. Он предложил подписать отказ от реанимации.

— Что это собой представляет?

— Что ей не будут оказывать помощь. Если бы такое повторилось с Уиллоу, врачи не стали бы вмешиваться. Они бы позволили Уиллоу умереть. — Я опустила взгляд на колени. — Я спросила совета у Пайпер.

— Потому что она была вашим врачом?

— Нет, — ответила я, — потому что она была моей подругой.

Пайпер

Я тебя подвела.

Вот что я подумала, глядя на тебя сверху вниз, всю в бинтах и повязках. Из-под пятого ребра с левого бока торчала грудная трубочка. Лучшая подруга попросила помощи в зачатии этого ребенка, и вот что вышло. После болезненного вопроса, принадлежала ты этому миру или нет, казалось, ты сама дала Шарлотте ответ. Не проронив ни слова, я подошла к Шарлотте, которая смотрела на спящую тебя, будто стоило ей отвернуться и снова потребуется реанимация.

Я просмотрела твою карту пациента. Поврежденное ребро вызвало обширный пневмоторакс, смещение средостения и остановку сердца и дыхания. Последовавшее вмешательство привело к девяти переломам. Сквозь мышечную оболочку в плевральную полость была введена дыхательная трубка, вшитая в кожу. Ты словно прошла поле сражения: война разразилась на твоем крохотном сломанном тельце.

Не произнося ни слова более, я подошла к Шарлотте и дотянулась до ее руки.

— Ты в порядке? — спросила я.

— Волноваться нужно не обо мне, — ответила она; ее глаза покраснели, больничная рубашка сбилась набок. — Нас спросили, хотим ли мы подписать отказ от реанимации.

— Кто спросил?

Я еще не слышала ни о чем столь же глупом. Даже Терри Шайво не давали подписывать отказ от реанимации, пока анализы не показали необратимое нарушение мозга. Было достаточно сложно заставить педиатра не вмешиваться в историю с недоношенным ребенком с высокой вероятностью смерти или угрозой жизни, поэтому предлагать отказ от реанимации для новорожденного, которому только что сделали интенсивные процедуры при остановке сердца и дыхания, казалось неприемлемым и даже невозможным.

— Доктор Роудс…

— Он стажер, — сказала я, ведь это все объясняло.

Роудс едва знал, как завязывать шнурки, а уж тем более не умел разговаривать с родителями, которые пережили сильную травму ребенка. Роудсу не следовало поднимать тему отказа от реанимации с Шарлоттой и Шоном, ведь Уиллоу даже не сделали анализы, чтобы проверить, все ли в порядке с ее мозгом. Направляя на этот анализ, ему стоило проверить и себя.

— Они вскрыли ее передо мной. Я слышала, как ломаются ее ребра, когда они… когда они… — Лицо Шарлотты побледнело. — Ты бы подписала? — шепнула она.



Шарлотта задала мне тот же вопрос, конечно не настолько многословный, еще до твоего рождения. Это было на следующий день после УЗИ на двадцать седьмой неделе, когда я отправила ее к Джианне Дель Соль и специалистам по патологиям при беременности. Я была хорошим акушером, но знала свои пределы. Я не могла предоставить ей тот уход, в котором она сейчас нуждалась. Шарлотту настигла дурацкая генетическая мутация, больше подходящая пациентам в морге, а теперь я словно устраняла последствия катастрофы, пока подруга рыдала на моем диване.

— Не хочу, чтобы она страдала, — сказала Шарлотта.

Я не знала, как обойти тему аборта на поздней стадии. Даже те, кто не относился к католикам вроде Шарлотты, с трудом принимали такой вариант, но это всегда давалось тяжело. Искусственное прерывание беременности выполняли только некоторые врачи в стране, опытные профессионалы, которые знали об угрозе жизни матери и плода. При определенных диагнозах, не распознанных до двенадцати недель, предлагались роды, если дети не имели шанса на выживание. Можно было поспорить, что такое оставит неизгладимый отпечаток на родителях, но, как заметила Шарлотта, счастливого конца здесь ожидать не стоило.

— Не хочу, чтобы страдала ты, — сказала я.

— Шон этого не хочет.

— Беременность не у Шона.

Шарлотта отвернулась.

— Как можно лететь через всю страну с ребенком внутри тебя, зная, что ты вернешься без него?

— Если ты этого захочешь, я полечу с тобой.

— Я не знаю, — всхлипнула она. — Не знаю, чего хочу. — Она посмотрела на меня. — Что бы ты сделала?



Два месяца спустя мы стояли по обе стороны твоей больничной кроватки в отделении интенсивной терапии новорожденных. Палата, наполненная множеством приборов, которые поддерживали функционирование разных систем, погрузилась в насыщенный синий свет, словно мы плавали под водой.

— Ты бы подписала? — снова спросила меня Шарлотта, когда я не ответила в первый раз.

Можно поспорить, что прервать беременность не так сложно, как подписать отказ от реанимации для ребенка, который уже пришел в этот мир. Прими Шарлотта решение прекратить беременность на двадцать седьмой неделе, ее потеря была бы ужасной, но чисто теоретически она бы тогда не встретилась с тобой. Теперь ей снова пришлось подвергнуть сомнению твое существование, но на этот раз она видела твою боль и страдания.

Шарлотта множество раз приходила ко мне за советом: насчет зачатия, стоит ли делать аборт на позднем сроке или нет, стоит ли подписывать отказ от реанимации.

Что бы я сделала?

Я бы вернулась к моменту, когда Шарлотта попросила меня помочь с зачатием ребенка. И я бы направила ее к другому врачу.

Я бы вернулась к тем временам, когда мы чаще смеялись, чем плакали.

Я бы вернулась к тому времени, когда ты еще не встала между нами.

Я бы сделала что угодно, чтобы уберечь тебя от чувства, что все кругом рассыпается на части.

Если ты решаешь прекратить мучения любимого человека, прежде чем они начались или во время, — это убийство или милосердие?

— Да, — прошептала я. — Подписала бы.

Марин

— Нам пришлось многому научиться, — сказала Шарлотта. — От того, как держать Уиллоу или менять подгузник, не сломав ей ничего, до осознания, что можно просто нести ее на руках, услышать тихий щелчок и понять, что у нее перелом. Мы выяснили, где заказывать люльки для автомобиля и переноски для новорожденных с ограниченными возможностями, чтобы ремни не сломали ей ключицу. Мы научились различать, когда следовало ехать в травмпункт, а когда мы сами могли зафиксировать перелом. В гараже мы хранили запасной водонепроницаемый гипс. Мы поехали в Небраску, потому что там есть хирурги-ортопеды, специализирующиеся на НО, и начали курс приема памидроната в детской больнице Бостона.

— Вы когда-либо… не знаю, как лучше спросить… отдыхаете?

Шарлотта слегка улыбнулась:

— Вряд ли. Мы не строим планов. Просто мы никогда не знаем, что может случиться. Всегда приходится иметь дело с новой травмой. Сломать ребро не то же самое, что сломать спину. — Она замешкалась. — В прошлом году у Уиллоу было такое.

Среди жюри присяжных раздался вздох, от которого Гай Букер лишь закатил глаза, что меня очень порадовало.

— Можете рассказать суду, как вам удалось все это оплатить?

— Это огромная проблема, — сказала Шарлотта. — Раньше я работала, но после рождения Уиллоу не смогла вернуться. Даже когда она ходила в дошкольную группу, я сидела в ожидании, что придется бежать к ней, если она что-то сломает, а так не получится, если ты шеф-кондитер в ресторане. Мы пробовали нанимать медсестру, которой доверяли, но ее услуги стоили больше моей зарплаты, а иногда агентство присылало женщин, которые совершенно ничего не знали о НО, не говорили по-английски, не могли понять, о чем я просила их касательно ухода за Уиллоу. Мне приходилось выступать ее адвокатом, всегда быть рядом. — Она пожала плечами. — Мы не дарим больших подарков на день рождения или Рождество. У нас нет индивидуального пенсионного счета или отложенных денег на обучение детей. Мы не выезжаем куда-то в отпуск. Все деньги уходят на оплату того, что не покрывает страховка.

— Что, например?

— Уиллоу находится на клинических испытаниях с памидронатом, а значит, это бесплатно, но когда она достигнет определенного возраста, то больше не сможет участвовать в программе и каждый ввод препарата будет обходиться в тысячу долларов. Ортезы на ноги стоят пять тысяч долларов каждый, операция с установкой штифта — сто тысяч. Спинные инъекции, которые понадобятся Уиллоу в подростковом возрасте, могут стоить в несколько раз дороже, и это не считая билета до Омахи. Даже если страховая оплатит это частично, остальное ложится на наши плечи. Есть и множество более мелких трат: обслуживание инвалидного кресла, овчина для гипсовых повязок, пакеты со льдом, одежда, в которой можно ходить с гипсом, разные подушки, чтобы Уиллоу было удобно, пандус перед домом для инвалидного кресла. Чем старше она будет, тем больше оборудования ей понадобится — зеркала и другие приспособления, чтобы дотягиваться до всего при ее невысоком росте. Даже машина с педалями, на которые легче нажимать, чтобы они не вызывали микротрещин в стопах, стоит десятки тысяч долларов при нормальном оснащении, а профессиональная реабилитация оплатит только одно транспортное средство. Все остальное ложится на нас на всю жизнь. Она будет ходить в колледж, но и стоить это будет дороже из-за необходимого оснащения, а лучшие школы для детей вроде Уиллоу находятся не так уж близко, значит на дорогу придется тратить больше. Мы сняли деньги с частного накопительного фонда моего мужа и взяли второй кредит. У меня забиты две кредитные карты. — Шарлотта посмотрела на жюри присяжных. — Знаю, что вы думаете обо мне. Вы считаете, что я здесь ради большой выплаты, поэтому я подала иск.

Я застыла, не зная, что она творит: мы такого не репетировали.

— Шарлотта, вы…

— Прошу, — сказала она. — Дайте мне договорить. Это и правда из-за стоимости. Но не финансовой. — Она заморгала, смахивая слезы. — Я не сплю по ночам. Я испытываю чувство вины, когда смеюсь над шуткой по телевизору. Я смотрю на других девочек одного с Уиллоу возраста на площадке, иногда я ненавижу их. Меня охватывает ужасная зависть, что для них все так просто. Но в тот день, когда я подписала отказ от реабилитации в больнице, я дала дочери обещание. Я сказала: «Если ты будешь бороться, то и я буду. Если ты будешь жить, я сделаю так, чтобы твоя жизнь была самой лучшей из возможного». Так ведь поступит хорошая мать? — Она покачала головой. — Обычно все так и бывает, родитель заботится о ребенке, пока не наступает время поменяться местами. Но в случае нас с Уиллоу заботиться всегда буду я. Поэтому я сегодня здесь. Вот что я хочу услышать от вас. Кто будет ухаживать за моей дочерью, когда меня не станет?

В этот момент в зале суда можно было услышать, как падает иголка или как бьется сердце.

— Ваша честь, — сказала я, — на сегодня все.

Шон

Море было чудищем, черным и злобным. Оно страшило тебя и в то же время пленяло, ты просила пойти посмотреть, как волны разбиваются о стены дамбы, но каждый раз дрожала в моих руках.

Я отпросился с работы, потому что Гай Букер сказал, что свидетели приходят в самый первый день процесса. Но, как выяснилось, я не мог присутствовать в зале суда до дачи показаний. Я пробыл там десять минут, после чего судья отпустил меня.

Утром Шарлотта решила, что я поеду в суд поддержать ее. И ясно почему. После проведенной вместе ночи она могла ожидать подобного. В ее объятиях я был то страстным и одержимым, то нежным, будто мы играли в пантомиму эмоций под простынями. Знаю, что она расстроилась из-за моей встречи с Гаем Букером, но ей как никому другому следовало понимать, почему я должен был давать показания против нее в этом процессе: ради своего ребенка можно пойти на что угодно.

Покинув здание суда, я поехал домой и сказал сиделке, что ее смена закончилась. Амелию следовало забрать из школы в три, но пока я спросил, чем хотела заняться ты.

— Я ничем не могу заняться, — отозвалась ты. — Только посмотри на меня!

И впрямь, твоя левая нога была целиком в шине. Но в то же время я не понимал, почему не могу побыть немного оригинальным и поднять тебе настроение. Я отнес тебя, завернутую в одеяло, к машине, усадил на заднем сиденье, вытянув ногу. Так ты по-прежнему могла пристегнуть ремень. Чем больше ты замечала знакомые места по пути к океану, тем больше оживлялась.

В конце сентября никого на пляже не было, и я припарковался поперек площадки, примыкающей к дамбе, откуда открывался вид, как с высоты птичьего полета. Из кабины внедорожника ты могла увидеть волны, которые подкрадывались и отступали, словно огромные серые коты.

— Папочка? — позвала ты. — Почему по океану нельзя кататься на коньках?

— Думаю, что можно, в Арктике, но в воде слишком много соли, чтобы она замерзла.

— А если она замерзнет, разве не здорово, чтобы застыли и волны? Как ледяные скульптуры?

— Вот это чудесно, — согласился я и повернулся посмотреть на тебя. — Уиллс, у тебя все хорошо?

— Нога не болит.

— Я не про ногу. Я про то, что происходит сегодня.

— Утром было много камер.

— Точно.

— От них у меня болит живот.

Я дотянулся до твоей руки:

— Ты ведь знаешь, я не подпущу этих журналистов к тебе.

— Маме стоит что-нибудь испечь для них. Если им понравятся ее брауни или ириски, то они поблагодарят ее и уйдут.

— Может, твоя мама добавит в тесто мышьяк, — задумчиво проговорил я.

— Что?

— Ничего. — Я покачал головой. — Мама любит тебя. Ты ведь знаешь это?

Шум Атлантики достиг крещендо.

— Думаю, есть два разных океана — тот, что играет с тобой летом, и тот, что безумствует зимой, — сказала ты. — Сложно вспомнить, какой он в другое время.

Я открыл рот. Мне казалось, что ты не слышала моих слов о Шарлотте. И тут я понял, что слышала.

Шарлотта

Гай Букер был из тех, над кем мы с Пайпер посмеялись бы, если бы встретили его в «Пещере Макси». Этот адвокат так много мнил о себе, что у него был регистрационный номер с надписью «БОЛЬШАЯ ШИШКА» на мятно-зеленом «ти-берде».

— Все дело в деньгах, верно? — сказал он.

— Нет. Но деньги означают хороший уход в сравнении с плохим уходом для моей дочери.

— Уиллоу получает средства от Кэти Бекетт через «Хелси кидс голд», разве не так?

— Да, но даже это не может покрыть все медицинские расходы и ничего из наших собственных средств. Когда ребенок находится в «ортопедических штанах», ему нужно совершенно другое автокресло. Лечение зубов, которое является неотъемлемой частью НО, может стоить тысячи долларов в год.

— Родись ваша дочь талантливым пианистом, вы бы просили деньги на концертный рояль? — спросил Букер.

Марин предупреждала, что он попытается меня разозлить, чтобы симпатия членов жюри угасла. Я сделала глубокий вдох и посчитала до пяти.

— Мистер Букер, это как сравнивать яблоки и апельсины. Мы говорим не о художественном образовании. На кону жизнь моей дочери.

Букер прошел к жюри присяжных. Я подавила желание проверить, не оставлял ли он за собой нефтяное пятно.

— Вы с мужем не нашли согласия по этому вопросу, миссис О’Киф, верно?

— Верно.

— Вы согласны с утверждением, что причина вашего скорого развода в том, что ваш муж Шон не поддерживает иск?

— Да, — тихо сказала я.

— Он не верит в то, что Уиллоу не имела права на рождение, так?

— Протестую! — выкрикнула Марин. — Вы не можете спрашивать ее о мнении мужа.

— Протест принят, — сказал судья.

Букер сложил руки на груди:

— Но вы все равно упорствуете с этим иском, хотя он очевидно разрушит вашу семью, так?

Я представила Шона сегодня утром, в пальто и галстуке, то была крохотная вспышка надежды, что он поедет в суд вместе со мной, а не против меня.

— Я до сих пор считаю, что поступаю правильно.

— Вы говорили с Уиллоу об этом иске? — спросил Букер.

— Да, — ответила я. — Она знает, что я делаю это, потому что люблю ее.

— Думаете, она это понимает?

Я замешкалась:

— Ей всего шесть. Думаю, многие механизмы судебного процесса выше ее понимания.

— А когда она повзрослеет? — спросил Букер. — Могу поспорить, Уиллоу дружит с компьютерами?

— Конечно.

— Вы когда-либо думали, что через несколько лет ваша дочь зайдет в Интернет и станет искать информацию о себе в Google? О вас, об этом деле?

— Видит Бог, я совершенно не жду этого, но надеюсь, что к тому моменту смогу объяснить ей, почему поступить так было важным… и что уровень ее жизни является прямым результатом этого иска.

— Видит Бог, — повторил Букер. — Интересный выбор слов. Вы ведь католичка, да?

— Верно.

— Будучи истинной католичкой, вы понимаете, что аборт является смертным грехом?

— Понимаю, — сглотнув ком в горле, ответила я.

— Но исходным пунктом данного иска является утверждение, что если бы вы знали о состоянии Уиллоу раньше, то прервали бы беременность, верно?

Взгляды жюри присяжных буквально впивались в меня. Я знала, что настанет момент, когда я окажусь в центре внимания — как диковинка или редкий зверь? — и вот час пробил.

— Мне понятно, к чему вы клоните, — натянуто сказала я. — Но это дело о медицинской халатности, а не об аборте.

— Это не ответ, миссис О’Киф. Давайте я перефразирую: если бы вы узнали, что носите ребенка совершенно глухого и слепого, вы бы прервали беременность?

— Протестую! — выкрикнула Марин. — Это не имеет отношения к делу. Ребенок моей подзащитной не глух и не слеп.

— Мы пытаемся понять, могла ли мать ребенка сделать то, что она сказала, — возразил Букер.

— Нам надо поговорить с судьей, — сказала Марин, и они приблизились к судье, продолжая громко спорить перед всеми. — Ваша честь, это необъективно! Он имеет право спросить, каким было решение моего клиента касательно конкретных медицинских фактов, которыми ответчица с ней не поделилась…

— Не указывай мне, дорогуша, как вести мое дело, — возразил Букер.

— Высокомерная свинья…

— Я разрешаю вопрос, — медленно произнес судья. — Думаю, нам всем нужно услышать ответ миссис О’Киф.

Проходя мимо места свидетеля, Марин оценивающе посмотрела на меня — напоминание, что меня вызывали к ответу.

— Миссис О’Киф, — повторил Букер, — вы бы сделали аборт, если бы ребенок был абсолютно глух и слеп?

— Я… я не знаю, — сказала я.

— Вы знаете, что Хелен Келлер была глуха и слепа? — спросил он. — А если бы вы узнали, что у вашего ребенка не хватало руки? Вы бы прервали беременность?

Я поджала губы, ничего не отвечая.

— Вам известно, что Джим Эббот, однорукий питчер, забил невозможный мяч в главной бейсбольной лиге и выиграл олимпийскую золотую медаль в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году? — спросил Букер.

— Я не мать Джима Эббота. И не Хелен Келлер. Я не знаю, насколько тяжелым было их детство.

— Тогда мы возвращаемся к первому вопросу: если бы вы знали о состоянии Уиллоу на восемнадцатой неделе, вы бы сделали аборт?

— Мне не было дано такого выбора, — напряженно сказала я.

— На самом деле было, — возразил Букер. — На двадцать седьмой неделе. И, согласно вашим собственным показаниям, вы не смогли принять такого решения. Так почему жюри присяжных должны поверить, что вы могли бы сделать это на несколько недель ранее?

«Медицинская халатность, — снова и снова вбивала мне в голову Марин. — Вот почему вы подали этот иск. Что бы ни говорил Гай Букер, все будет вертеться вокруг стандартного ухода за пациентом и выбора, который вам не дали».

Я так тряслась, что пришлось спрятать руки под колени.

— Наше дело не о том, что я могла бы сделать.

— Конечно в том, — сказал Букер. — Иначе это пустая трата нашего времени.

— Вы ошибаетесь. Это дело о том, что мой врач не сделала…

— Ответьте на вопрос, миссис О’Киф…

— А именно, — проговорила я, — она не дала мне выбора относительно прерывания беременности. Ей следовало знать, что есть проблема, еще по первому УЗИ, и ей следовало…

— Миссис О’Киф! — прокричал Букер. — Ответьте на мой вопрос!

Я откинулась на спинку стула и сдавила пальцами виски.

— Не могу, — прошептала я и посмотрела на деревянные перила перед собой. — Не могу ответить на этот вопрос сейчас, потому что Уиллоу уже существует. Девочка, которая любит хвостики, а не косички, которая на этих выходных сломала бедренную кость, которая спит с мягкой свинкой. Девочка, из-за которой я толком не спала последние шесть с половиной лет, гадая, как прожить следующий день без несчастных случаев, и строя запасной план, от кризиса до кризиса. — Я посмотрела на адвоката. — На восемнадцатой неделе беременности, на двадцать седьмой я не знала Уиллоу так, как знаю сейчас. Поэтому я не могу ответить на ваш вопрос, мистер Букер. Но реальность такова, что никто не дал мне шанса ответить на него в то время.

— Миссис О’Киф, — ровным голосом проговорил адвокат. — Я спрашиваю вас в последний раз. Вы бы сделали аборт?

Я открыла было рот, но ничего не сказала.

— Вопросы исчерпаны, — сказал он.

Амелия

Тем вечером я обедала за одним столом с родителями, но без тебя. Ты сидела в гостиной с подносом и викториной «Jeopardy!», чтобы твоя нога находилась в приподнятом положении. Из кухни я иногда слышала гудок и голос Алекса Требека: «Мне жаль, но это неверный ответ». Будто ему было не все равно.

Я сидела между мамой и папой, проводник между двумя электрическими цепями. Амелия, можешь передать маме зеленую фасоль? Амелия, налей папе стакан лимонада. Они не разговаривали друг с другом и ничего не ели, как и никто из нас.

— Итак, — жизнерадостно сказала я, — во время четвертого урока, когда был французский, Джефф Конгрю заказал пиццу, а учитель даже не заметил.

— Ты расскажешь мне, что случилось сегодня? — спросил отец.

Мама потупилась:

— Я и правда не хочу говорить об этом, Шон. С трудом пережила сегодняшний день.

Тишина легла на нас тяжелым покрывалом.

— Играем в домино, — сказала я.

Папа разрезал курицу на два аккуратных квадрата.

— Что ж, если ты мне не скажешь, наверное, я смогу все прочитать в завтрашней газете. Или же это появится в одиннадцатичасовых новостях…

Мама застучала вилкой о тарелку:

— Думаешь, мне легко?

— Думаешь, кому-то из нас легко?

— Как ты только мог?! — вспыхнула мама. — Как мог повести себя так, будто между нами все налаживается, а потом… потом это?

— Разница между мной и тобой, Шарлотта, в том, что я никогда не действую.

— Это была пепперони, — заявила я.

Они оба повернулись ко мне.

— Что? — спросил папа.

— Не важно, — буркнула я.

Как и я.

Из гостиной раздался твой голос:

— Мам, я все.

И я тоже все. Я встала и соскребла содержимое тарелки, почти нетронутое, в мусорку.

— Амелия, ты не забыла кое о чем спросить? — сказала мама.

Я мрачно посмотрела на нее. Конечно, у меня были тысячи вопросов, но я не хотела слышать на них ответы.

— «Можно мне выйти из-за стола?» — проговорила мама.

— Разве тебе не надо напомнить об этом Уиллоу? — язвительно заметила я.

Когда я проходила мимо гостиной, ты подняла голову:

— Мама услышала меня?

— Вовсе нет, — ответила я и побежала вверх по лестнице.

Да что со мной не так? У меня была нормальная жизнь. Я ничем не болела. Не голодала, не пострадала от мины, не была сиротой. Но этого казалось недостаточно. Внутри меня была дыра, и все, что я воспринимала как должное, утекало туда, как песок.

Мне казалось, я проглотила дрожжи. Зло, поселившееся внутри меня, разбухало. В ванной я попробовала вызвать рвоту, но я слишком мало съела за ужином. Мне хотелось бегать босиком, пока ноги не собьются в кровь, хотелось кричать, но я так долго молчала, что уже не знала иного.

Мне хотелось сделать надрез.