– Может, завезем Джонаса и еще прокатимся? Я хочу тебе кое-что показать.
– Ага, – кивнула Сара. – Только у нас гусей было много, и они паслись перед детским садом, когда ты меня привезла в первый день.
Она смотрела прямо перед собой, словно сама вела машину.
– Нет, я этого не понимаю… – Дарлин оперлась спиной о стену и покачала головой. – Но…
– Ладно. А что это?
Она не закончила.
– Тут дело не в том, что, а в том, где. – Ноэми теребила в руках фотоаппарат, который так и не вернулся в школьный кабинет.
– Ну да, – сказала Сара. – Это очень большое «но», правда?
– Звучит интересно. И слегка зловеще.
Они улыбнулись друг другу. А потом Сара, наконец, задала вопрос, который жег ей язык с тех самых пор, как она здесь оказалась:
– А папа… как он умер?
– Я не могу тебе рассказать, пока с нами Джонас.
Ноэми была не из тех, кто предпочитает вежливость честности. Она поймала взгляд Джонаса в зеркале заднего вида. Он внимательно смотрел на нее и не смутился, когда она это заметила.
Выходить в путь за полночь явно было идиотским решением.
– Я не буду шпионить, – мягко, не оправдываясь сказал он.
Малкольм понял это вскоре после того, как покинул ферму.
– Я об этом и не переживаю, – ответила Ноэми. – Я вообще ни о чем не переживаю. Просто это кое-что личное, и, мне кажется, Лайл поймет, почему это для меня важно. А тебе будет скучно.
В первый час ему вообще не встретилось ни единой машины, а дальше так всхолодало, что пришлось уйти с дороги в лес и развести костер, просто чтобы не дать дуба. Он даже подумал было вернуться, но на этот раз Казимир наверняка заставит его остаться. И правильно сделает, и Малкольм, скорее всего, останется. В конце концов, он больше всех знал о Митере Тее… и ему так хотелось оказаться сейчас рядом с Нельсоном, словно в грудь кто-то вшил громадный камень.
– Дома мне будет скучнее, так что об этом можешь не переживать. А если хочешь, чтобы люди не совали нос в твои дела, не надо так таинственно сообщать о том, что ты куда-то собираешься.
Это все хорошие, достойные причины.
Ноэми развернулась к нему.
Но ему кое-что нужно было сделать здесь… даже если это совсем бесплодная затея (информации катастрофически не хватало). И другого шанса ему явно не представится.
– Ого, да ты вспыльчивый. Мы поедем в лес. Ничего интересного. Там я фотографирую. Просто в этот раз мы зайдем подальше.
Поэтому Малкольм поднялся на заре и в первые же десять минут поймал попутку – с кем бы вы думали? Это оказался грузовик Хисао и Джейсона Инагавы.
Джейсон, конечно, разворчался, что ему приходится двигаться, но Малкольм благодарно запрыгнул в кабину.
– Я бы посмотрел, как ты фотографируешь.
– Недалеко же ты ушел, – саркастично прокомментировал Джейсон.
– Я не буду сегодня фотографировать.
– Зато сегодня – уйду, – парировал Малкольм, надеясь, что это правда.
– Нам нужно поболтать по-девичьи, – сказала Лайл.
– Куда тебе надо? – поинтересовался Хисао (вокруг глаз сплошная чернота, нос распух).
Это прозвучало нелепо, но Ноэми была уверена, что Лайл так хотела его утешить.
– В Беллингем.
– Ладно, ладно.
– В Беллингем?! – ужаснулся Джейсон. – Так это же часа три пути отсюда.
Джонас выбрался из машины и пожелал им повеселиться. Похоже, искренне. Поблагодарил за поездку. Лайл дождалась, пока он зайдет в дом, и лишь потом отъехала. Ноэми его почти не знала, но ей все равно было немного стыдно смотреть, как он плетется к дому в одиночестве. Подростком и так быть нелегко, а уж новеньким – тем более.
– Мы-то просто в город едем, – предупредил Хисао.
– Ну и отлично, спасибо большое, – заверил его Малкольм.
– На вид он вежливый, – сказала ей Лайл. – Сложно поверить, что его выгнали из школы из-за драки.
Сейчас, снова оказавшись в грузовике, он машинально пытался нащупать сумку… которой не было. Он ведь с ней ни разу не расставался за все путешествие и без нее чувствовал себя… немножко голым. Конечно, паниковать он не паниковал – его всегда учили приспосабливаться к любым обстоятельствам, да и деньги кое-какие у него с собой остались… Оп-па! Малкольм поскорее полез в карман и вытащил пригоршню долларов.
– Выбил кому-то зубы, – пояснила Ноэми. – Думаю, у него была на то причина. Он и правда кажется вежливым. Таким даже агрессивно милым. Как полуостывший чай.
– Это похоже на ваши местные деньги?
Лайл фыркнула и съехала на шоссе.
Хисао с Джейсоном оба уставились на них… и смотрели довольно долго.
– Даже комплименты у тебя звучат как критика.
– Ну, почти, – сказал, наконец, Джейсон. – А вот это кто?
– Аарон Бёрр, – сказал Малкольм. – Он был президентом.
– Ладно, – только и ответила Ноэми, и этого было достаточно.
– Только не здесь, – заметил Хисао.
Она подняла стекло, чтобы не перекрикивать шум ветра.
– В остальном – порядок, – резюмировал Джейсон. – Наверняка сойдет… в большинстве мест. Если приглядываться никто не станет.
– Даже как-то стыдно ненавидеть такого милягу.
После довольно долгого пути впереди показалась горстка домиков – город Фром собственной персоной. Малкольм даже кое-что узнал – они с Нельсоном не так давно через него проезжали. Почти через него.
– Тебе нечего стыдиться. Как он посмел быть милым?
Вон церковь, вон бакалея, почта, школа… Зато в этом мире на углу главной улицы красовался большой продуктовый магазин – в том на этом же месте была закусочная. Вот туда-то Хисао и зарулил.
Они припарковались на пятачке травы у поля с люпинами.
– Нам сюда, – сказал Хисао.
– А почему мы не пошли пешком? – спросила Лайл, словно обращаясь к себе. – Сказала бы… Сама я как-то не подумала.
– Спасибо, – Малкольм выбрался из машины. – Дальше я сам.
– Ты правда убийца? – брякнул Джейсон.
– На самом деле даже хорошо, что на обратном пути мы сможем укрыться в машине.
Малкольм отступил, давая им обоим выйти. Мужчина и мальчик смотрели на него – сложно сказать, кому было интересней.
Рука Лайл застыла на защелке ремня.
– Я вернусь, – сказал Малкольм. – Обещаю.
– Что-то ты странно себя ведешь. Мы тут одни. Просто скажи, что происходит. Если ты не хочешь фотографировать, то зачем мы приехали?
– Вернешься за чем? – спросил Хисао.
– Чтобы дать ей отпор. В конце концов, пророчество еще может и сбыться.
Ноэми отвернулась, обмотала фотоаппарат ремнем и спрятала его под своим сиденьем. Она никогда не смотрела людям в глаза подолгу – и Лайл не была исключением.
С этими словами он застегнул пальто и зашагал в сторону шоссе, где можно будет поймать новую попутку. Хисао и Джейсон проводили его взглядами.
– Если я скажу тебе, прозвучит дико. Лучше показать.
– Ты хоть что-нибудь понял? – спросил сын.
Все лето, когда ей писали с незнакомого номера, Ноэми притворялась, что Линк еще жив. Разумом она понимала, что это не так, но в уголке сознания теплилась надежда, и Ноэми позволила этой надежде быть. Может, он сидит сейчас где-то на краю вселенной, держит сотовый телефон, печатает пальцами из плоти и костей. Нервы передают сигналы, по венам бежит кровь.
– Ни хрена, – ответил отец.
Она никому не рассказывала про эти сообщения. Люди бы подумали, что она не может смириться с трагедией и придумывает небылицы. А если бы она показала им сообщения – маме или Лайл, без разницы, – они бы сказали, что ее жестоко разыгрывают. И она больше не смогла бы отвечать, не чувствуя себя наивной дурочкой.
Шериф Эммет Келби был плохой человек. Его проклятие заключалось в том, что он совершенно не умел этим наслаждаться. Вся его «плохость» коренилась во внутренней ярости, которую он сам не мог себе объяснить, – а вовсе не в радости видеть, что люди его боятся. Радости он вообще не знал, никакой, даже когда побеждал. А чувствовать умел только ярость.
Незнакомец, казалось, понимал, что надо держать их переписку в тайне. Однажды она расспросила его об этом.
Зрелище, надо признать, было то еще. Город об этом знал – особенно те, кто с кожей потемнее. Помощник шерифа Лопес, например. Его взяли не так давно и после того, как окружной администрации пришлось практически шантажировать Келби. Впрочем, шериф с тех пор успел отыграться: Лопес уже подыскивал себе гавань потише в каком-нибудь другом округе. Да скорее уж ад замерзнет, чем Келби позволит вставлять себе палки в колеса!
Кому еще ты писал?
Ну и, конечно, он не ограничивался только неграми да мексиканцами (или откуда там был этот Лопес?)… ну, или япошками (Хисао Инагава еще ох как пожалеет, что пришел помогать завести полицейскую машину!). Бедные, богатые или средний класс – ярость шерифа Келби изливалась на всех.
Никому. А что?
И все они его ненавидели.
Просто интересно, смог бы кто-нибудь еще понять?
А почему нет?
И слишком боялись, чтобы проголосовать за кого-то другого. Шериф Келби знал много такого, что люди не хотели, чтобы о них знали. Но даже и так победа далась ему нелегко. Он обошел этого хлюпика, Джека Стэнтона, всего на пару сотен голосов. Как бы там ни было, победа есть победа – Фром получил шерифа Келби на четыре года. И эта гоп-компания на ферме у Дьюхерстов еще узнает, что такое перейти дорогу шерифу Келби, когда он при исполнении официальных обязанностей. Вряд ли им это понравится.
Не думаю, что кто-нибудь другой это выдержит.
Или поверит.
– Шериф? – удивился помощник Кертис, когда Келби ворвался в парадные двери фромского полицейского управления, а удивившись – поспешно вскочил. – Мы не думали, что вы сегодня придете. Перелом же и все такое…
И Ноэми, и Неизвестный думали, что другим не понять их переписку. Она не знала, что это значило для Линка: он всегда был загадочным, даже при жизни. Но для нее эта тайна возвращала его к жизни, и рассказать Лайл или кому-нибудь еще значило услышать, что это невозможно. Если начать вдумываться и исследовать, то окажется, что она все выдумала; это было все равно что посветить фонариком на тень.
– Да не все так плохо.
Вернуться в школу после летних каникул значило встретиться лицом к лицу с фактом, что Линка там больше нет. Кто-то другой занял его шкафчик, его парту на французском, его стул за обедом. Она не могла больше отрицать его смерть, потому что она приветствовала Ноэми за каждым поворотом. Сообщения от «Линка» противоречили его отсутствию. Кто-то еще должен был увидеть невозможное и подтвердить, что оно существует не только в ее воображении. Ей придется показать Лайл озеро.
На запястье у шерифа красовался гипс. Накладывали его прошлой ночью в «Добром самаритянине», что в Пьюаллапе, – там было меньше шансов, что Келби кто-то узнает.
Ноэми заставила Лайл закрыть глаза и повела ее за руку, другой ладонью прикрывая подруге глаза, чтобы та не подсматривала.
– Ваша матушка сказала, это вы так неудачно упали? – с сомнением протянул Кертис.
Келби внутренне аж поморщился. Совершенно идиотская ложь, но лучше он вчера посреди болевого шока ничего не придумал.
Лучше Лайл в лесу ориентировалась только Ноэми. Они все детство играли тут вместе. Ноэми тогда носила длиннющее черное платье, и его подол волочился по земле, собирая сосновые иголки и перья дроздов. Иногда она подбирала из-под деревьев совиный помет и мышиные косточки. Дома она мыла и сушила крошечные скелеты, а вернувшись, развешивала их на ветвях на нитке. Лайл, нацепив венок из золотой фольги, становилась принцем и отправлялась в лес на краю королевства, чтобы прогнать оттуда Ноэми-колдунью. Она резиновым мечом сбивала с деревьев кроны из мышиных костей. Лайл твердо знала, что в лесу нет водоема, где мог бы утонуть Линк. Увидев, как неожиданно появилось там огромное озеро, она поймет, как это важно.
– Я на самом деле разнимал драку, – сказал он.
– Открой глаза.
– Драку? – снова изумился Кертис… но, в конце концов, у Кертиса всегда было такое лицо – изумленное. – Мне послать наряд?
– Это было сугубо частное дело, помощник шерифа. Так что буду признателен, если вы станете о нем помалкивать.
Оно простиралось у них перед глазами – такое громадное, что не видно было деревьев на другом берегу. Всего в нескольких шагах от них лодка с веслами ритмично билась о каменный причал, выросший из травы. На плоских боках лодки красовались геометрические узоры из старинного дерева.
– Есть, сэр. А то животное еще кто-нибудь видел, сэр?
– Какого черта? Как давно оно тут? Как мы его пропустили?
– А что, по мне видно, что видел? Вы здесь чем заняты, Кертис, – работаете или собираетесь мне все утро лапшу на уши вешать? Наберите-ка Форт Льюис, и быстро. Офис генерала Крафта.
Они не заходили далеко в лес. Наверняка они уже бывали на этом самом месте: делали фотографии, играли в «Выгони ведьму».
– Это который с вашим папой сражался вместе?
– Я думаю, Линк утонул здесь.
– Опять лапша, Кертис?
Невозможность его смерти ошарашила весь город. Если бы полиция выудила его из озера размером с океан, в гибели Линка не было бы ничего загадочного. Но тайна плескалась у них перед глазами.
– Простите, сэр. Как мне обосновать…
– Ты думаешь, кто-то вынул его из воды?
Келби облизнулся.
– Или озеро переместилось. Не знаю. Иногда его сложно найти. Если Линк ходил один, то никогда не находил его. Только когда мы были вместе. А потом, наверное, нашел.
– Скажите, что… я, может быть, забегаю вперед, но прямо сейчас у нас, в добром старом Фроме, назревает кое-какая государственная измена.
Ноэми прикусила губу и перевела взгляд на водную гладь.
– Так что не ходи сюда без меня.
– Да не умер он, – Дарлин даже удивилась. – Он нас бросил.
– А то меня схватит исчезающее озеро? Что-то я не понимаю. Ты когда успела стать суеверной?
– Папа… ушел?
Лайл шагнула к кромке воды и глянула вниз. В темном отражении ее лица плавали мелкие рыбешки; голову заполнила галька.
– Ну, – Дарлин отпустила Сару и уставилась на кухонное полотенце у себя на коленях. – Я как бы его к этому подвела… Никто из нас не без греха.
Сколько она себя помнила, Ноэми отказывалась загадывать желания, задувая свечи на день рождения. Из-за нее все первоклашки перестали верить в Санта-Клауса. Она фотографировала сказки, но сама в них не верила.
– То есть он не умер?
Она небрежно махнула рукой.
– Нет, дитя, почему ты вообще решила… – она осеклась, помолчала. – А. Потому что там, в другом месте, он…
– Я верю в то, чему есть доказательства. Я вижу это озеро. Слышу его. Не знаю, почему полиция его не нашла, но оно тут, у нас под носом.
Сара кивнула. По щекам опять побежали слезы.
Она ждала, что Лайл начнет спорить, но сказать той было нечего.
– Все случилось так быстро. Он… его застрелили и…
– Первым я привела сюда Линка. Это было наше тайное место, только для нас двоих. Теперь я показываю его тебе.
Дарлин снова схватила ее в объятия – да она, собственно, и выпустить толком не успела.
– Почему?
– Девочка, я, может, и не знаю, кто ты такая и как здесь очутилась, но ты точно многое пережила.
– Когда мы вернулись в школу, все стало напоминать о нем… – Она на цыпочках подобралась к воде и слегка толкнула лодку носком. – Летом было лучше. Я не чувствовала, что его нет. А в школе… не знаю. Там пустота в тех местах, где должен быть он. Весной было легче, Гэтана либо не пускали в школу, либо он сам пропускал уроки. Мистера Миллера заменили, и до конца года оставалось совсем немного. А теперь вернулись все, кто его любил, и мне кажется, я что-то от них скрываю. Мне надо было кому-то рассказать. А кому еще рассказать, как не тебе.
– И много чего еще переживет, – вставил Казимир, который снова писал что-то Шпорой. – Хотим мы того или нет.
– Значит, Эмберлин не знает?
– Дракон еще вернется, – сказала Дарлин, и это был совсем не вопрос… она словно пробовала на язык это слово, проверяя, сможет ли принять его, согласиться.
– Если она уже не на пути сюда, – заметил Казимир.
– Конечно, нет! Что бы я ей сказала? «Хочешь услышать мою ничем не доказанную теорию о том, как твоего брата убили в волшебном озере?»
– Тогда нам нельзя сидеть здесь. – Сара быстро вытерла щеки. – Нельзя подвергать маму такой опасности.
– Ну, не совсем так, конечно…
– Она тебе технически не мама… – начал Казимир, но вовремя заткнулся – уж больно выразительно поглядела на него Сара. – Но в любом случае ты не права. Именно здесь мы и должны быть.
У Эмберлин было куда больше причин узнать о существовании загадочного озера, чем у Лайл, но Ноэми не хотела, чтобы еще кто-то утонул, потому что она рассказала им про озеро. Надо сначала разобраться, что тут к чему, а потом уже сообщать сестре Линка. Этот лес… Ноэми раньше думала, что хорошо его знает. Но потом океан прокрался между деревьями и изменил их, сделал странными и чуждыми. Он словно был той деталью из сна, которая дает тебе понять, что ты спишь.
Валентина Гасс
– Что конкретно ты предлагаешь противопоставить такой огромной твари? – нахмурилась Дарлин. – Как вы, двое маленьких человечков, сможете выстоять перед драконом?
Бумажная лодка
Улика из прошлого
– У меня есть еще несколько сюрпризов в рукавах, – улыбнулся Казимир. – Так ведь у вас говорят?
– Что, правда? – сказала Дарлин.
Я опустилась на колени на берегу озера. Была ночь. Призрак луны подсвечивал облака сзади: эти огромные синие фонари помогали мне видеть во тьме, точно кошке. В траве лежал лист бумаги, такой огромный, что я могла бы лечь на него, раскинуть руки в стороны и все равно не достать до краев. Я сложила из него лодку, вминая складки голыми лодыжками. Лодка получилась крепкая. Я толкнула ее в воду и прыгнула внутрь.
Опасные удовольствия
От озерной воды дно моей лодки совсем вымокло и стало прозрачным; белый лист подо мной почернел. Но почему-то вода не просочилась сквозь бумагу и мои ноги совершенно не намокли. Лодка не размякла.
– Что, правда? – сказала Сара одновременно с ней.
Глава 1
– В этом мире есть две вещи, обладающие чистой драконьей природой, – Казимир поднял Шпору. – Она. И вот это. Между ними неизбежно существует связь. И я сейчас ищу способ использовать эту связь против нее.
Мою прозрачнодонную лодку отнесло далеко от берега – так далеко, что я больше не видела деревьев. В воде отражались облака над головой. Стеклянная вода, стеклянное небо. Я опустила палец за борт, и по озеру пошла рябь. Небо надо мной раскололось, повторяя узор; оно пошло трещинами, словно замерзшая лужа ранней весной. Лодка остановилась. Вода вокруг меня застыла. Моя бумажная лодочка замерзла посреди бескрайнего озера.
— А-а-аппп-чхи!
– Почему вы все так уверены, что это «она»? – усомнилась Дарлин. – Там что, есть… анатомические признаки?
Что-то подо мной – по другую сторону прозрачного дна – медленно обретало форму. Под комком из водорослей и морских уточек появлялось нечто, похожее на лицо. Мне было плохо видно. Я прижала ладонь с растопыренными пальцами ко дну лодки. Между большим и указательным открылся глаз: глаз тюленя, глаз лошади, черный, точно глаз созвездия Малого Коня.
Элис запоздало дёрнула рукой, прикрывая лицо носовым платком, но было поздно. Чих вышел такой мощности, что она умудрилась забрызгать часть монитора, за которым сидела.
– В другом мире она была женщиной, – просто сказала Сара.
— Ёлки-палки! — в сердцах бросила девушка и принялась водить платком теперь уже по экрану.
– Прости, что?
6. Джонас
– Она была человеческой женщиной. А когда пересекла границу, стала такой. Вот таким вот большущим драконом.
Что-то Эля с утра расчихалась. И это ей очень не нравилось. А что, если она тоже подхватила эту заразу, о которой все почему-то старались стыдливо умалчивать? По наблюдениям Элис, в городе начиналась целая эпидемия, но власти почему-то безмолвствовали. За последний месяц почти одновременно заболели несколько её относительных знакомых, а в обществе ходили слухи о летальных исходах. Да что там далеко ходить? Макар ведь тоже переболел. Не то чтобы он был её парнем, так, более близким знакомым, чем остальные, но дела это не меняло. Конечно, Макар — балабол и врун, но кое-что из его истории могло оказаться и правдой. Он утверждал, что почувствовал себя настолько плохо, что еле доковылял до больницы. На его жалобы врачихе, мол, лапы ломит и хвост отваливается, та заявила, что все «номера» в лежачем отделении заняты, и особенно они заняты для таких вот остроумных идиотов. На слабые причитания Макара «помереть прямо тута» докторша выписала ему больничный. Причём в графе «диагноз» значился неведомый доселе недуг под названием «заболевание». Данная бумажка являлась абсолютным фактом, Элис видела её своими глазами. После такого медоб-служивания Макар, по его словам, дома чуть не двинул кони теперь уже от страха. «Отказало всё, мать, — так он рассказывал Эле о дальнейшем течении болезни. — Все органы перестали слушаться, даже те, которые работали независимо от моего сознания, если ты понимаешь, о чём я. Испугался я жутко. Лежал на диване и прощался с жизнью. Ни в магазин выйти сил не было, ни на что!»
Мэтт Лейк почти все время проводил дома: работал в каретнике. Это значило, что Джонас оставался в доме совсем один, не считая котов, Розенкранца и Гильденстерна. Ноэми с Лайл вечно уходили шляться по лесу. Вот и отлично. В доме жили шесть человек, и, хотя спален было на одну больше, все равно Джонасу казалось, что людей как-то многовато. Он понимал, что так практичнее, но ему жаль было расстаться со своим одиночеством. Хотя жильцы ему очень даже нравились.
У Дарлин отвалилась челюсть. Пару секунд она так и сидела, раскрыв рот и глядя на них.
– Ч-чего?
Спас Макара, по его заверениям, запас спиртного. Перед тем как заболеть, он купил ящик водки, потому что двоюродный брат дал ему денег, чтобы приобрести «горючее» тому на свадьбу, так как брат жил в отдалённой деревне в области, где со снабжением было неважно. Так вот, Макар стал делать из водки непрерывные компрессы (изведя на это весь ящик) и таким образом изгнал из тела заразу. К этой части повествования Элис отнеслась с долей скептицизма, так как нехитрый подсчёт показывал, что за короткий промежуток времени Макару пришлось бы сделать несколько тысяч наружных компрессов, поэтому, скорее всего, «лекарство» параллельно употреблялось им и другим, более привычными способом.
Диана вечно настаивала, чтобы пауков не убивали, а выносили из дома и выпускали на траву. Одри, после целого дня на ногах в салоне, готовила ужин каждый вечер, когда была дома (альтернатива куда более заманчивая, чем «стряпня» Мэтта: он постоянно предлагал всем на ужин хлопья).
У самой Элис ящика водки дома не было. У неё не было даже аспирина. А из всех лекарств в специальной коробочке одиноко лежала пачка с пугающей надписью «Ибупрофен». Элис даже боялась узнавать в Интернете, от чего могут помочь таблетки с таким названием.
– Представь себе, что ты – настолько дракон внутри, – теперь нахмурился уже Казимир, – что способна прогнуть саму реальность.
Джонас не мог пожаловаться на своих дружелюбных, щедрых соседей, но все равно их присутствие его утомляло: он привык куда более экономно расходовать свое время и энергию.
Короче говоря, заболеть сейчас — совсем не вариант. Эля прислушалась к своим внутренним ощущениям. Вроде бы хворости в организме не чувствовалось. Да, слегка свербело в носу, но это могло быть следствием перманентной аллергии, которая проявлялась иногда настолько неожиданно, что Элис могла начать чихать (причём целой серией по десять — пятнадцать чихов) в любом месте, например в театре, в тот самый момент, когда главный герой объясняется на сцене героине в любви. Чем конкретно вызвана аллергия, Элис понять никак не могла. В конце концов стала подозревать, что аллергия у неё на людей.
Единственным, кто его не напрягал, была – несмотря на всю свою ершистость – Ноэми. А может, и благодаря ей. Когда она возвращалась после своих загадочных вылазок с Лайл, то редко удостаивала соседей даже коротким приветствием. Если Джонас был дома один, она и вовсе его будто не замечала.
– Такое вроде бы только богу под силу, – сказала Сара.
Не то чтобы Эля вела затворническую жизнь, но то, что уклонялась от личного общения, — точно. Она некомфортно себя чувствовала в больших компаниях, да и в людных местах вообще. Она бы с радостью сократила любое личное общение до минимума. Нельзя сказать, чтобы она была законченной мизантропкой, но вот мизантропичкой — да. Похожее отношение у Эли сложилось и к мужчинам. По сути, таких отношений практически не было. Несмотря на то, что Элис находилась в самом, что называется, соку. Ей недавно стукнуло двадцать семь, и подавляющее большинство её бывших сокурсниц по педуниверситету уже вовсю нянчили детей. У Эли же на горизонте не наблюдалось даже приличного ухажёра. Не считать же таким того самого Макара, который хоть и предпринял однажды попытку неуклюже облапить Элис, но к желаемым последствиям это не привело. Девушка вдруг принялась истерично смеяться, и несостоявшийся кавалер поспешно убрал руки — ну её в баню, чего с малахольной взять?!
Предоставленный самому себе, Джонас нередко заходил в комнату девочки, которая не ждала от него общения тогда, когда ему хотелось стать невидимкой. Он не знал, почему Ноэми заметила его присутствие тогда за обедом. У него было на этот счет несколько теорий: во-первых, у него был слишком жалкий вид. Во-вторых, она его пожалела после того, как Гэтан Келли чуть не поджег ему волосы. В-третьих, он отвлек ее, заняв пустой стул ее мертвого парня. Последнее он допускал умом, но не сердцем. Окажись он на ее месте, чего бы он хотел: чтобы кто-то сел на этот стул или чтобы стул навеки остался пустовать? Он не знал, что бы выбрал. Джонас не рассматривал вещи Ноэми, кроме тех, что были на виду. Больше всего его заинтересовали фотографии. Приподнимая их, он читал названия, даты и имена моделей, написанные маркером на обратной стороне. До последнего лета почти все фотографии были сделаны в лесу. Часто на них попадалась Лайл, хотя на одной Джонас бы ее не узнал, если бы не надпись.
– Не богохульствуй, – осадила ее Дарлин, но как-то машинально.
Сама Эля пребывала в твёрдом убеждении, что мужчины не очень-то и нужны. Смотрела на них чаще всего свысока и с лёгким пренебрежением. Нельзя сказать, что чувственные наслаждения не интересовали Элис от слова совсем, нет, она не была фригидной, но пока старалась не думать об этом всуе и не зацикливаться. А когда уж становилось совсем невмоготу, пользовалась известными утилитарными способами. Короче говоря, именно про неё можно было бы сказать известную присказку: не надо мне друзей-подруг, я сам себе отличный друг.
– Или богине, – заключил Казимир, но практически себе под нос.
Прозрачно-белая ткань обволакивала Лайл, словно коконом. Девушка невесомо парила на фоне дерева с изъеденной червями корой. На ней то ли совсем не было белья, то ли было нечто незаметное, телесного цвета – и от этого присутствие Джонаса в комнате казалось еще более возмутительным. Сквозь ткань у лица Лайл он разглядел несколько прядок волос: тогда они еще были платиновые, а не зеленые. Черты лица размыты, лишь краснеют ярко губы. Она напоминала ленту, что застряла в ветвях дерева и почему-то начала превращаться в человека: лишь часть лица вокруг губ успела проявиться со всей яркостью.
Откуда же взялось у Элис такое высокомерное отношение к окружающим? Да она и сама не знала. Нет, она не считала себя красавицей, ведь часто бывает, что именно красотки смотрят на всех сверху вниз. О своей внешности Эля особенно не задумывалась, потому как её, эту внешность, рассмотреть стороннему наблюдателю было практически невозможно. Почему? Да потому, что исходная внешность девушки оказалась искусно спрятана за внешностью приобретённой. Судите сами: на голове — жёлтые крашеные волосы, неравномерными пучками торчащие в разные стороны; в одном ухе — серьга в виде стального блестящего обруча диаметром десять сантиметров; на лице — либо отсутствие макияжа (а-ля девочка проснулась), либо кислотные разводы вокруг миндалевидных глаз; вместо платьев и блузок — бесформенные накидки-хламиды или свитера, скрывающие всякие формы (признаться, Эля надевала такое сознательно, как ни странно, она стеснялась своей большой груди); на ногах — штаны, из-под которых о стройности этих самых ног можно было только догадываться; из обуви — тапочки, удобные босоножки или кроссовки (шпильки Эля надевала один раз в жизни — на выпускной в школе). Понятно, что при таком внешнем виде сказать, красивая Элис или нет, не представлялось никакой возможности. Саму девушку данный вопрос не парил абсолютно.
– И ты тоже! – предупредила Дарлин.
«Сон: Куколка», значилось на обратной стороне.
– О, я сам был бы рад в это не верить, – возразил юноша.
А что же родители? Разве они не могли повлиять на дочь и поучить её уму-разуму? Увы, нет. По той простой и уважительной причине, что их у Эли не было вовсе. Нет, не то чтобы Элис явилась в этот мир каким-то волшебным образом без участия других людей, но девушка никогда и ничего о родаках не знала, кроме того, что, по заверениям заведующей детдомом, они давным-давно умерли. Раскапывать свою родословную Эля не стремилась и ни разу за свои двадцать семь лет не поинтересовалась личной «семейной» историей.
Менее сюрреалистичный портрет: лицо Ноэми крупным планом. Голая древесная ветвь растопырила пальцы у нее над головой; тонкие кудряшки тянулись вверх и обвивались вокруг древесных побегов. Ноэми что-то сделала со своими веснушками, закрасила их то ли тональным кремом, то ли фотошопом: остался лишь завиток из пятнышек на одной стороне лица. Он вился из уголка глаза по щеке, словно хвост от кометы. Размытый фон и запутавшаяся в волосах ветка создавали впечатление, что фото сделали зимой, хотя плечи Ноэми были обнажены и по одному из них сбегали веснушки.
– Во что не верить? – заинтересовалась Сара.
В детдомовскую бытность Эле приходилось несладко. Она дважды пыталась покончить жизнь самоубийством и трижды сбегала. Один раз её искали пять суток и только посредством бдительного сотрудника милиции сняли с пассажирского состава, направляющегося за полярный круг.
И тут его осенило. Девочки снимались полуобнаженными в лесу у «Лэмплайт». Разумеется, поэтому они его и не приглашали с собой. Джонас нашел лишь одно фото с изображением парня, куда более прямолинейное, чем остальные. Кадр не висел на стене; он лежал, позабытый, на столе. Серо-голубой глаз выглядывал из-за фотографии с Гильденстерном, который смотрел на дождь сквозь оконное стекло.
А вот в школе Эля училась хорошо, знания ей давались очень легко, к тому же она обладала «врождённой» грамотностью. Она чуть-чуть не дотянула до серебряной медали, но и такой аттестат позволил ей без труда поступить в педагогический институт на учителя младших классов. Однако хоть высшее учебное заведение Эля и окончила, и получила, как положено, диплом, но работать по специальности не смогла. Вид двадцати с лишним малолетних оболтусов, собранных в закрытом помещении, вызывал у Эли кататонический ступор. Выяснилось это на первой же институтской практике в средней школе. Её прикрепили к 5 «А», и на первом же уроке, глядя на галдящий и пребывающий в броуновском движении класс, молодой кандидат в педагоги внезапно застыла на месте, взгляд её остекленел, а указка в руках (в хороший толстый палец толщиной) вдруг хрустнула с замогильным звуком. Хорошо, что рядом была более опытная Марина Владимировна, завуч с тридцатилетним стажем, которая немедленно вывела в коридор впавшую в транс практикантку и отпоила потом валерьянкой в учительской.
Джонас осторожно вытянул карточку из-под кошачьего снимка, беспокоясь, что Ноэми заметит, что ее тщательно организованный хаос потревожили.
Казимир сделал такой долгий вдох, что она поняла: сейчас будут плохие новости.
Впрочем, всё было не так уж и плохо. В детдомовском воспитании для Эли, да и для других выпускников существовал несомненный и весомый бонус — по достижении совершеннолетия им по закону предоставлялась собственная квартира. Элис досталась симпатичная однушка в пригороде. Крохотная, но вполне пригодная для жизни, а тем более для жизни Эли. Девушка обустроила её по своему разумению: пара репродукций-картин Магритта и Босха на стенах в гостиной (она же спальня), б/у диван, купленный по объявлению, необходимая кухонная утварь, ядовито-бордовый тюль на окнах, рабочий стол и ноутбук (единственная, пожалуй, действительно ценная вещь в доме).
Человек на фотографии не был обнажен. На нем был угольно-черный свитер на молнии; поистрепавшийся капюшон над головой казался темным нимбом. Длинные – длиннее, чем у Джонаса, – светлые рыжеватые волосы мальчика обрамляли острые углы лица и спускались до линии челюсти. Нахмуренные брови приподняты, словно его напугал щелчок затвора. На обратной стороне фото тем же почерком значилось (на сей раз зеленым маркером): Линк. И все.
– Ты, помнится, спрашивала про нашу богиню… – начал он.
Ноут требовался для работы. После фиаско с педагогикой Элис уже во время учёбы подрабатывала выполнением за деньги контрольных, курсовых и дипломов. Вскоре такое предпринимательство переросло в основную работу. Эля зарегистрировалась на фриланс-бирже и стала брать заказы, касающиеся литературной и учебной деятельности: заработать какие-то вменяемые суммы удавалось, конечно, редко, но Эле с её непривередливым образом существования на пропитание и какие-то минимальные развлечения вполне хватало.
– Ты говорил, вы ее уничтожили! – перебила Сара.
Джонаса удивило, что Линк выглядел совершенно обычно. Мелочная неуверенность в себе покалывала ему легкие. Чем больше он об этом думал, тем больше ему хотелось, чтобы мертвый парень был больше похож на Гэтана: по тому было сразу видно, за что им можно восхищаться. Но Линк… Что бы ни выделяло его из толпы, оно было невидимым. Наверное, что-то такое, что надо почувствовать или понять. И все же единственное, что было известно о нем Джонасу, – это то, что он утонул и что все считали это странным.
Вот и сейчас, в данный момент, Элис пыталась редактировать очередной заказ. Некто Мадлена X, очень начинающая, судя по стилю изложения, писательница, заказала у Эли литературную редакцию своего первого опуса.
– Ничего подобного. Я говорил, мы разобрались с ней, прежде чем она сама не уничтожила нас.
Джонас сглотнул слюну. Он не понимал, почему его так тревожит тень, которую бросил этот погибший мальчик на его новую жизнь. Линк Миллер даже не жил в «Лэмплайт». Джонас не занял его место. Какая разница, кто что думал о мертвом парне.
Эля машинально водила курсором по строкам, расставляя пропущенные, убирая лишние запятые и слегка поправляя стиль (по-хорошему надо было переписывать всё полностью, но ей ведь заплатили только за редактирование).
– И как же, позволь спросить?
Никакой разницы.
«Ей в затылок дышала идея, что самый главный, так сказать режиссёр, так и остался „непризнанным“ и вышел сухим из воды…» — прочитала Эля очередное предложение и хмыкнула.
Казимир замялся, словно понимал, что ответ никому не понравится.
Совершенно никакой.
– Мы воспользовались всей имевшейся у нас драконьей магией, чтобы заключить ее в человеческое тело. Обречь на старость и смерть, – он вздохнул. – И на возрождение в виде женщины в каждом следующем поколении.
Один парень покидает город; другой приезжает. Это вовсе не значит, что новому обязательно занимать место прежнего. Мэтт даже не знал, как зовут Линка. У Джонаса нет никаких причин соревноваться с Линком за чье-то внимание.
Новость и правда упала, как кирпич на голову.
Да и если честно, Джонас и раньше никогда не чувствовал себя на своем месте. И ему необязательно было искать свое место в Шивери лишь потому, что он сюда переехал. Если бы город был пазлом, Джонас бы все равно был деталью из какого-то совершенно другого набора, частью космического пейзажа посреди люпинового поля. И так было всегда. Он положил фото обратно на стол, прикрыл кошачьим портретом и вернулся в комнату, которая принадлежала ему, но не совсем.
– Ох, – пробормотала Сара. – Вот же черт.
– Следи за языком, мисси! – рявкнула Дарлин (куда агрессивнее, надо сказать, чем про богохульство).
7. Эмберлин
Казимир устремил задумчивый взор на коготь.
Лайл отвезла Эмберлин на площадку в общественном парке Гэлэкси. Вместо деревянного настила или резинового покрытия земля тут была заасфальтирована. Все там было сделано в морской тематике: пиратский корабль с горками вместо трапов. Пружинистые качели в форме морских коньков. Огромный деревянный кит, которому можно залезть в брюхо, с поцарапанным перископом в дыхале. В теплые летние дни дети бегали по фонтанам в плавках и купальниках. Сегодня было слишком холодно для таких забав, и, хотя вода продолжала неслышно обрызгивать тротуары, в парке никого не было. Куда-то делись все дети, которые обычно приходили сюда после школы.
– Она непременно придет за тем, что принадлежит ей. Возможно, мы совершили крупную ошибку, дав этому убийце уйти.
Эмберлин принесла с собой два скейтборда: когда они с Линком еще были в средней школе, родители подарили им эти скейты на Рождество.
От внезапного стука в дверь подпрыгнули все.
– Если это опять шериф… – Дарлин нерешительно двинулась ко входу; на лице ее был написан страх.
Они с Лайл не проводили время вдвоем с самых похорон. Эмберлин почти ни с кем не виделась за все лето. Ее звали – не старые друзья, а Лайл и иногда даже Ноэми, – но она почти всегда отказывалась идти. На несколько месяцев после смерти Линка Эмберлин превратилась в зажатый нерв, и, хотя никто ей об этом не говорил, все видели ее такой. Слабую, пульсирующую болью. Потом постепенно боль стихла, и Эмберлин потихоньку примирилась со своей новой жизнью. И теперь, когда Лайл пригласила ее в парк, Эмберлин согласилась и не стала переживать, что будет вести себя слишком уныло и что Лайл пожалеет, что позвала ее. Хорошо, что они пойдут только вдвоем: если Эмберлин разрыдается посреди детской площадки, Лайл не будет ее осуждать.
Но это оказались Хисао и Джейсон – при виде которого у Сары снова сжалось сердце. Но времени на это сейчас не было.
– Наколенники обязательно надевать? – спросила Лайл, подозрительно разглядывая защитное снаряжение в руках Эмберлин.
Выгрузив Малкольма, гости зашли в продуктовый магазин, где им тут же всучили свежую газету и пристали с расспросами, что они по этому поводу думают. Для фотографий было еще слишком рано, но и шапка и передовица были достаточно красноречивы. Целый город по ту сторону гор сровняли с землей. Сожгли дотла.
– Да, и напульсники тоже. То есть необязательно, но лучше надень.
– Полиция утверждает, инцидент имел вулканическую природу, – сказал Хисао. – Типа открылся кратер. Но…
Они взяли скейты, и Лайл стала неуверенно, но настойчиво копировать движения Эмберлин. Эмберлин придерживала ее за локти, направляя вперед. Несмотря на прохладную погоду, кожа Лайл была теплой на ощупь. Эмберлин оттолкнула свой скейт в сторону и провела Лайл на скейте по покатому склону холма от края площадки до дренажной канавы, куда сливалась вода из фонтанов.
– Это была она, – совершенно убитым голосом произнес Казимир. – Сделала первую пробу.
– Надо будет купить тебе обувь для скейта, – размышляла вслух Эмберлин.
22
– А эта почему не подходит?
Лайл надела свои единственные кроссовки, черно-белые All Star. За пределами спортзала Эмберлин ни разу не видела Лайл в чем-то, кроме берцев.
В полете боль только усилилась – потому что она не остановилась, не села, решила, что боль можно вылетать. Болела голова – словно что-то пыталось прогрызть себе дорогу, выбраться оттуда, изнутри. Некоторое время она терпела, но в конце концов была вынуждена приземлиться на другую гору и немного передохнуть. Боль сделалась такой сильной, что ее вырвало желчью – зверски едкой, под ней даже камень задымился.
Но, послушайте, у драконов-то откуда токсикоз?
– Они не очень прочные. То есть ничего, годятся, но, если будешь регулярно кататься на скейте, порвешь их в клочья. У Converse есть обувь для скейта, но я их не пробовала. Надень-ка вот эти.
Инстинкт подсказывал (как? этого она не понимала… просто знала так же верно, как то, что хочет, например, есть): время ее близко. Будет боль, еще больше боли, потом кладка яиц, а потом…
Эмберлин стащила с ног свои грязные сиреневые Vans и осталась стоять на тротуаре в одних носках. Большой палец на левой ноге проглядывал сквозь дырку.
Она снова улыбнулась самой себе. Потом этот мир получит, наконец, правильную пирамиду власти.
– У тебя ноги замерзнут. Давай поменяемся. – Лайл принялась расшнуровывать свои кроссовки.
Ее опять вырвало, и опять. И опять, после чего боль стихла – как рукой сняло. Острый драконий взгляд разглядел в жиже какие-то мельчайшие блестки. Утреннее солнце заливало вершины гор слепящим блеском – что-то маленькое его отражало. Самым кончиком когтя она подцепила это, чтобы рассмотреть.
Эмберлин натянула обувь подруги, хотя та была ей маловата. Подошвами она почувствовала углубления, которые продавили в кроссовках чужие ноги. Обувь Лайл была еще теплее, чем ее кожа, и Эмберлин на какое-то время забылась, ощупывая стельки пальцами ног. Хотя кроссовки изрядно давили, она показала Лайл, как подпрыгивать на скейте. Для этого она использовала покатый бок игрушечного осьминога и прыгнула, оттолкнувшись от щупальца. Ее движения были плавными и грациозными, словно у фигуристки. Лайл наблюдала за ней, примостившись на бугристой оранжевой голове осьминога.
Золотая коронка.
– Кажется, собирается дождь, – объявила она сверху. – В дождь лучше не кататься?
Ха! Всего одна? Она ведь много народу вчера съела…
– Да, лучше не надо.
Но тут до нее дошло. Ее собственная коронка. Из тех времен, когда она была еще Вероникой Вулф. Единственное инородное тело, оставшееся в ней, когда она… стала той, кем ей всегда суждено было стать. Одежда, ясное дело, сразу же разорвалась в клочки; в очках она больше не нуждалась, а крошечные сережки-гвоздики давно пропали бог весть куда.
На кончике когтя болтался последний ее человеческий фрагмент. Драконье тело – ее настоящее, правильное тело – наконец-то отторгло его. Она выкопала ямку и похоронила коронку. А что, пусть будет начало клада! Дракон она, в конце концов, или кто?
Они подхватили скейты и пошли к машине Лайл; первые капли шлепались на разноцветный металл детской площадки. Когда Эмберлин уселась в машину, дождь зарядил вовсю. Девочки стянули кроссовки, но переобуваться не стали и остались сидеть в носках. Лайл вставила ключи в зажигание, но уезжать не спешила. Вместо этого она отодвинула сиденье назад и сложила ноги на руле. Эмберлин дернула за рычаг внизу своего сиденья, и, слегка посопротивлявшись, кресло с громким стоном откинулось назад до предела.
Она выбрала каплю на стекле и стала следить за ней взглядом. Интересно, получится ли у нее доползти до нижнего края, не встретив по пути другие капли? Нет: на полдороге она слилась с другой, и они покатились вместе, оставляя за собой толстую неровную линию.
Грейс шериф Келби совершенно не понравился. Она понимала, что дяденьку нужно пожалеть – вон у него рука в гипсе! Да и папа всегда говорил: людям надо давать побольше места, чтобы быть самими собой – если ты, конечно, хочешь того же и для себя.
Не сказать чтобы в их местности слишком часто шел дождь. Время от времени, конечно, шел. И его хватило, чтобы утопить брата. Эмберлин даже не помнила ту майскую грозу, в которую погиб Линк. В Шивери редко бывали грозы; и еще реже случались ураганы, от которых падали деревья, засыпая улицы ветвями, и небо окрашивалось в зеленый. Ничего особенного в штормах Шивери не было. Кроме одного-единственного, который убил Линка.