Ино упомянул о концерте, поделившись своими странными впечатлениями:

– Нужно завоевать мир твоим голосом призрачной женщины. Хотя вообще-то голос у тебя печальный.

– Вот как? Должно быть, я, потомок несчастных женщин, несу за плечами их неосуществленные мечты, поэтому и голос у меня такой, – сказал Каору, не поймешь – то ли в шутку, то ли всерьез, и засмеялся. Ино любил его беззаботный смех.

– Пожалуй, тебе и правда нужно было стать певцом. И в Европе и в Америке должны услышать твой голос. Ты, наверное, собираешься объездить с ним весь мир?

– Откуда мне знать, что будет дальше! – Каору был резким, как всегда. Похоже, для него успех на концерте – то же самое, что выигрыш в лотерее в соседней лавке. Казалось, он замыслил что-то более грандиозное: раскопать богатую золотую жилу. Ино стало страшно: если, разочаровавшись в делах мирских, Каору устремится в иные сферы, то наверняка произойдет что-то невероятно зловещее и дурное. Пока нет никаких предзнаменований, когда и при каких обстоятельствах случится подобное, но Ино хотелось при этом присутствовать, и он не прекращал наблюдать за Каору. О себе Ино знал: у него нет ни решительности, ни желания действовать. А у Каору такое желание было. Зато стоит только чему-то начаться – и тут Ино на коне: уж различных приемов и способов решения проблем он мог напридумывать сколько угодно.

– А что ты делал после концерта?

Ино знал за Каору привычку погружаться в глубокие раздумья. Наверняка он хотел один насладиться успехом после концерта, болтаясь по питейным заведениям окраинных районов, решил Ино. Кумоторияма нарисовал себе образ донжуана: Каору обходит дома фанаток один за другим, к утру оприходовав девиц пять, не меньше. Ёсино предположила: вне всяких сомнений, он ночью отправился на могилу родителей. Андзю же угадала: Каору догнал Фудзико и уехал вместе с ней.

– В ту ночь я напился. Все остальное привиделось мне во сне.

– Ты, наверное, был вместе с Фудзико.

– В номере на столе осталась записка от нее, на постели – ее запах.

– Да ты, видно, так увлекся, что и себя не помнил!

Ино догадался, что блеск глаз Каору – свидетельство любви к Фудзико. Каору никогда прежде не делился с Ино своими любовными переживаниями. Пока его чувства к Фудзико были спрятаны глубоко в сердце, считай, ничего и не начиналось. Теперь, слушая признание друга, Ино понимал: чувства Каору наконец стали приобретать очертания, позволявшие назвать их любовью.

– Поздравляю, если можно так сказать.

Впрочем, вид у Каору был совсем не радостный, Ино едва не поперхнулся своими поздравлениями.

– Фудзико приняла твои ухаживания? В смысле она любит именно тебя, а не кого-то там другого?

– Я плохо помню, что случилось в самую важную ночь. Когда я проснулся – ее уже не было.

Ино знал: у Каору такая привычка – бесстрастно говорить о себе, будто о ком-то другом, но он не мог удержаться от комментариев:

– Держи себя в руках, раз у тебя появился сильный соперник.

– Ты о чем? – не понял Каору.

– Вот тебе раз, – удивился Ино. Значит, он ничего не знает? На вечеринке в отсутствие Каору зашла речь о Фудзико. Говорили, что ее полюбил принц Киёхито. Когда Ино объявил это Каору, у того губы пересохли, а взгляд стал блуждающим и растерянным.

– Так ты не знал? С тех пор как Фудзико поступила на работу в ООН, она часто встречается с Хидэномией.

– А зачем ей с ним встречаться?

– Ну, когда приезжают зарубежные гости, положено устраивать приемы. На них часто зовут дипломатов, работников ООН и представителей неправительственных организаций. Стоит ли говорить, что такая красавица, как Фудзико, послужит украшением любому приему? Похоже, она пришлась Хидэномии по душе – он часто зовет ее во дворец на чай или на ужин. Жаль, конечно, Хидэномию, раз Фудзико тебя любит. Так ему об этом и не скажешь.

– Я не знаю, чего хочет Фудзико.

– Это только ты сам у нее можешь спросить. Понятное дело, чего хочет общество: чтобы принц Киёхито нашел свою принцессу. Пресса начнет преследовать его избранницу. Фудзико объявят кандидаткой в принцессы, она будет лишена права на частную жизнь. Береги ее. Если ты на самом деле ее любишь, тебе сейчас не напиваться надо. Весь мир будет на стороне Хидэномии. А на тебя они будут смотреть как на врага. Никто не встанет на твою сторону, разве что несколько близких тебе человек.

– Ты хочешь сказать, что любовь к Фудзико станет запретной?

– Не знаю. Все будет зависеть от нее. Часто девушки, ставшие кандидатками в принцессы, спешат выйти замуж за другого. Разве ты не хочешь жениться на Фудзико?

– Легко тебе говорить!

– Да ты хоть представляешь себе, что она может стать невестой императорской семьи? Тебе-то, наверное, виднее, чем мне, почему она ответила на твои чувства?

– Незачем спешить с выводами. Да и вообще плевал я на этого Хидэномию.

– Ты можешь говорить что угодно, но жизнь не стоит на месте, любая ситуация требует развязки. Фудзико живет в мире, где нет места сомнениям и нерешительности.

– Я знаю, – бросил Каору и больше не проронил ни слова. Он пил вино большими глотками, как воду, и хмурил брови, сдерживая боль, которая порывалась выплеснуться наружу из его опустевшего сердца. Что ему делать, если он даже не знает, чего хочет Фудзико?

Вдруг Каору вспомнил, как в ту ночь они вдвоем с Фудзико сидели на диване в темной комнате и смотрели на императорский дворец под окном. Фудзико не рассказала ему о том, что ходила во дворец к Хидэномии. Может, она думала, что Каору слышал об этом от Андзю? В Каору боролись восторг от объятий Фудзико и тревога быть брошенным на произвол судьбы. Может статься, от объятий той ночи не останется ничего, кроме воспоминаний? Бывает же и так, что события ночи любви впоследствии начинают называть ошибкой. Чем ближе к Каору становилась Фудзико, тем больше он запутывался.

Скорее всего, Фудзико теперь станет сложнее распоряжаться своим временем. Если уж Хидэномия полюбил, то так просто он от нее не откажется. Все, конечно, зависит от него, но, в отличие от певцов, которые могут любить кого угодно и когда угодно, любовь Хидэномии – дело государственное. А уж если дойдет до интересов государства, то Фудзико и вовсе любить запретят.

Каору и не подумал сказать Ино спасибо за его предостережения.

4.4

Оказывается, в свете вовсю судачили о женитьбе принца Киёхито, в связи с чем часто упоминалось имя Фудзико, а Каору был слишком далек от всего этого. Он пошел в библиотеку, где тщательно просмотрел всю прессу – и газеты, и еженедельные журналы – за последние два месяца. Ему не составило труда найти статьи с именем и фотографиями Фудзико. Оказывается, пока Каору наслаждался беспечной жизнью в столице, Фудзико оказалась втянутой в водоворот светских слухов.

Значит, ему следует считать чудом, что в тот вечер после концерта она не отказалась от его предложения? Должно быть, от Фудзико потребовалась изрядная решимость, чтобы, пренебрегая направленными на нее любопытными взглядами, войти в номер гостиницы с окнами на императорский дворец. Зачем она встретилась с Каору, осознанно подвергая себя опасности? Он выстроил в ряд все мыслимые объяснения, но в конце концов остановился на одном: она любит его, а не кого-то другого.

Он не был высокого мнения о своей персоне, но более правдоподобную версию придумать не мог. Чтобы окончательно в ней удостовериться, ему не хватало только решающих слов Фудзико, ее отношения. Как бы ловко ее ни уговаривали, она не выйдет замуж за принца Киёхито… Вот каких обещаний ждал Каору.

Времени на раздумья не было, но разговаривать с Фудзико без подготовки не стоило. Наблюдая за хорошо знакомыми ему улицами Нэмуригаоки, Каору поразился. Суета, которой была окружена Фудзико, выходила за рамки его воображения. В парке и на дороге вокруг стало попадаться слишком много незнакомых лиц. Они прогуливались мимо дома Асакава, неумело притворяясь случайными прохожими. Все они как обязательный атрибут носили на плече сумку, запустив в нее руку. Скорее всего, в каждой из этих сумок спрятан фотоаппарат. Если один и тот же прохожий по десять раз на дню проходит мимо дома Фудзико, его можно считать только шпиком.

В детстве его старший брат Мамору силой заставил Каору помогать в тайной фотосъемке переодевания Фудзико. Волей судьбы Каору даже проник в ее комнату. Тогда он и сам ничем не отличался от соглядатаев, вьющихся вокруг нее. Но сейчас за Фудзико следит множество неприметных глаз, полных любопытства. Особенно много их становится утром, когда Фудзико едет на работу. Он наденет костюм, смешается с толпой спешащих на службу и будет следовать за ней с начала дня. Чтобы уйти от чужих глаз и остаться с Фудзико наедине, нужно самому стать невидимкой. Она в трех шагах от него, а встретиться с ней невозможно… От одной этой мысли становилось тяжело дышать.

Он названивал ей по телефону, но всегда подходили ее мать или бабка. Фудзико поздно возвращалась домой, и если бы он вел себя слишком настойчиво, это причинило бы беспокойство ее семье. Отбиваясь от атак журналистов, домашние особенно нервно воспринимали ночные звонки и, стараясь оградить от них Фудзико, первыми снимали трубку. Если бы Каору Токива назвал свое имя, семья Фудзико не отнеслась бы к нему с подозрением. Но, попросив передать Фудзико слова благодарности за то, что она пришла на его концерт, он был бы не вправе звонить ей снова.

В этих страданиях прошло десять дней. Молясь об удаче, он позвонил Фудзико в десять утра в воскресенье, в такое время она наверняка должна быть дома. Ему повезло: Фудзико сама взяла трубку. Она была вежлива, но как-то официально деловита. Каору понял: она старается быть осторожной.

Он сказал, что хочет с ней встретиться:

– Как бы это ни было сложно, но если мы не встретимся, я заболею.

– Каору, мне так хотелось поговорить с тобой, – выслушав его, сказала Фудзико, в ее голосе появились теплые интонации. Правда, она произнесла это шепотом, будто боялась родных.

– Скажи, что случилось?

– Я и сама не знаю. Как будто все ждали дня, когда ты выйдешь на сцену, и вдруг вокруг меня подняли такой шум.

– Ну, знаешь, не каждую любит человек, которому суждено стать императором.

– Это просто слухи. В любом случае они не могут длиться вечно. Плохо будет, если они не закончатся.

– Как нам встретиться?

– Если мы встретимся сейчас, шумиха поднимется еще больше.

– У меня нет сил ждать, пока все утихнет.

– Я тоже хочу увидеться с тобой. Но прошу тебя…

– Я весь извелся. А может, он сделал тебе предложение?

– Ну вот, и ты туда же. Не волнуйся. Я своего решения не изменю. Я всем отвечаю одно и то же. Я собираюсь продолжить работу в ООН.

– А ты не можешь прийти к нам, чтобы повидаться с Андзю? Твои шпики не удивятся, если ты навестишь подругу детства.

– Это было бы здорово. Но когда мне прийти к вам? У меня очень много работы. Именно в такие моменты нужно показать: я работу бросать не собираюсь.

– Я хочу, чтобы ты всегда помнила: я на твоей стороне. Поэтому ты можешь положиться на меня. Я буду поддерживать тебя.

– Хорошо. Ты тоже верь мне.



Понедельник. Каору набрался мужества и решил прикинуться одним из преследователей Фудзико. Наверное, друзья по несчастью, не спускающие глаз со спины Фудзико, могут определить друг друга по запаху, но им и дела нет, кто маячит у них за спиной. А тогда почему бы ему, Каору – самому давнему из соглядатаев, который еще школьником провожал взглядом Фудзико, – не пристроиться куда-нибудь в конец толпы преследователей.

Восемь утра. Каору ждет Фудзико у киоска при входе на станцию Нэмуригаока. Покупает газету «Спорт», чтобы никто ничего не заподозрил. Даже в ней упоминается Фудзико. Никогда, наверное, такого не было, чтобы молодая сотрудница ООН привлекала к себе столько внимания.

Восемь тринадцать. Появляется Фудзико. Явных шпиков не видно, но три парня с сумками через плечо провожают ее взглядами. Проходя через турникет, Фудзико замечает Каору, глаза у нее делаются круглые, но она идет на платформу, не оборачиваясь. Каору следует за ней и становится в соседнюю очередь, ожидающую поезда.

Восемь шестнадцать. Она садится в переполненный вагон. Толпа тащит Каору к противоположной двери. Фудзико стоит к нему боком. Она держится за четвертый от него поручень, он пытается поймать ее взгляд и говорит бесшумно, одними губами: «Доброе утро».

Восемь двадцать одна. Толпы пассажиров выходят и заходят, Каору удается встать рядом с Фудзико. Естественно, они делают вид, что незнакомы, молча ощущают друг друга краешком глаза, надеются, что вагон качнется и они встретятся взглядом. Каору рад: он стоит так близко, что слышит ее дыхание, чувствует аромат ее волос. Но приходится смотреть на нее осторожным взглядом чужого человека, и по-другому, увы, невозможно.

Восемь тридцать четыре. Фудзико выходит из поезда. Она нарочно задевает локоть Каору своей сумкой, говорит: «Простите» – и заговорщически улыбается ему. Каору шепчет: «Удачи!» – и провожает ее взглядом. Троица с сумками, которую он видел на станции в Нэмуригаоке, радостно выходит из вагона.

На следующее утро Каору опять сел на поезд в восемь шестнадцать и проводил взглядом Фудзико в восемь тридцать четыре. И через день их молчаливая встреча повторилась. Опасаясь соглядатаев, они старались держаться подальше друг от друга.

4.5

Вот и опять наступили выходные. Фудзико позвонила Андзю. Сказала, что хочет увидеться в воскресенье. У Андзю на воскресенье уже что-то было запланировано, и она ответила, что ничего не получится. Услышав такой ответ, Каору схватил Андзю за руку и попросил ее отменить планы. Он умолял:

– Пожалуйста, придумай что-нибудь, чтобы Фудзико пришла к нам; ведь если в этот раз не получится, дальше встречаться с ней станет еще сложнее.

Он даже пообещал взамен чем-нибудь непременно порадовать ее, и Андзю сломалась.

Андзю знала: она – единственная, кто может срежиссировать тайную встречу Каору и Фудзико, но встречаться и разговаривать втроем ей совсем не хотелось. К тому же она прекрасно себе представляла, где был Каору после концерта, чем он занимался и с кем. И что ей теперь – стать бесплатным приложением к их любви? Но сейчас ситуация кардинально изменилась. Не одному Каору не терпелось поскорей узнать, что думает Фудзико о своей дальнейшей жизни. Похоже, это страшно интересовало и будущего императора.

Фудзико пришла в гости к Токива с яблочным тортом. Ее проводили в комнату, наполненную легким ароматом орхидей. Лицо у нее было немного осунувшееся, но выглядела она довольно-таки спокойной.

– Когда выхожу на улицу, так тоскливо становится. И что я сделала не так? – Фудзико сразу стала рассказывать Андзю о том, как ей теперь непросто живется, но по ее интонациям не чувствовалось, что ее это слишком утомляет.

Сергей Соловьев

– Не кори себя, тебя же просто позвали вместе с родителями на чаепитие в императорский дворец, и ты была на приеме ЮНИСЕФ.

Морской узел и счастливый билет

Ей пока не сделали предложения, но пресса уже гудела. Что это означало? За эти несколько дней, что Каору провожал Фудзико на работу, у него возникла одна догадка. Может быть, эта шумиха специально спланирована? Сам Хидэномия мог сообщить кому-то имя своей избранницы, и его таинственный советчик решил разыграть выбор принцессы по воле народа. Были же еще кандидатуры в принцессы, так почему такая шумиха только вокруг Фудзико? Тогда получается, что Хидэномия уже определился с невестой: Фудзико. Но сама избранница пока не воспринимала всерьез ситуацию, в которой оказалась.



– А Хидэномия – влиятельный человек? – спросила Фудзико в лоб у Андзю. Каору не удержался от смеха. Фудзико так долго прожила за границей, что отвыкла от расплывчатых реалий японской жизни. В ответ на ее чудной вопрос Андзю грустно улыбнулась и пожала плечами. В отличие от Фудзико она изучала японскую классическую литературу и историю и хорошо себе представляла структуру императорской семьи.

Особая благодарность Диме Кузьминскому за важные замечания о флотской службе.

– Даже самые важные люди склоняют голову в поклоне перед императором. А он станет императором, так что, разумеется, он великий человек. Но он коренным образом отличается от тех, кого распирает от собственной важности, он не выставляет свое величие напоказ.

Посвящается морякам Тихоокеанского флота, как и работникам Московской сыскной полиции.

Всякое сходство с реально жившими людьми случайно, и не входило в замысел автора

– При личной встрече он производит впечатление мягкого и внимательного человека, – сказала Фудзико и посмотрела на хранившего молчание Каору.

Последний бой «Страшного»

Андзю разливала в чашки чай, спокойно наблюдая за взглядами, которые Фудзико бросала на Каору.

Март в Порт- Артуре это вам не март в Кронштадте или Свеаборге. Прохладно, но и не холодно. Лейтенант Стабров Сергей Петрович, переведен с Балтийского флота сюда, в Порт – Артур, согласно рапорта. Их миноносец «Страшный» стоит под парами, готовый с ешё четыремя миноносцами выйти в море по первому приказу. Два миноносца стоят на выходе из бухты, охраняют гавань на случай внезапного нападения. Прикрывает их везде успевающий крейсер «Баян».

– Я читала в журнале, что принцу Хидэномии нравится американская актриса Джоди Фостер.





– Если бы она, подобно Грейс Келли, вышедшей замуж за принца Монако, вошла в семью японского императора, у американцев, наверное, появился бы стимул получше узнать Японию. – Фудзико со всей серьезностью поддалась на провокацию Андзю. Ее замечание можно было принять за уважение свободы выбора императорской семьи, но на самом деле она хотела задвинуть свою кандидатуру на дальнюю полку.

– Захоти они пожениться, это было бы невозможно. Даже если бы принц Хидэномия боролся за свою любовь, он не смог бы справиться с противостоянием вокруг. Да и ты, Фудзико, подходишь ему гораздо больше, чем Джоди Фостер.

Лейтенант прошёлся вдоль пирса, увидел курящих матросов, вскочивших с лавки при его появлении. Сергей Петрович тоже козырнул в ответ. Молодцы моряки, службу знают, подумал лейтенант. Нельзя на миноносцах курить, прямо сейчас торпеды принимают на борт, рядом стоит мичман Акинфиев Андрей Михайлович, наблюдает и сам помогает загрузить четырнадцатидюймовую самоходную мину в аппарат. Понятно, взрыватель вставит в бою, когда настанет время. И тут не до курения, а то мигом корабль на воздух взлетит.

Каору прервал Андзю:

А так, в крепости Порт- Артур до войны служилось, как говорили ему бывалые офицеры, неплохо. Надо было только ухо держать востро с китайцами, дело такое, но и интересно здесь было очень. Все эти редкости, будды, занавеси, ширмы, да и расшитые драконами халаты были здесь почти у каждого. Да и климат в этих местах неплохой, всё теплее чем, во Владивостоке. Были, конечно и сложности. Общение с местными барышнями начальством, понятно, не очень поддерживалось, хотя, естественно, и не следили особо. Праздничные наряды Сергей Петрович китайских красавиц видел один раз- просто фейрверк какой-то. Сложно даже словами описать. Ярчайшие платья с обилием красного, головные уборы, типа русских кокошников, и лица красят в белый цвет. Просто закачаешься.

– Фудзико, а если принц Хидэномия сделает тебе предложение, что ты ответишь? – Единственный вопрос, который волновал Каору.

Фудзико не долго раздумывала:

Сам Стабров себе тоже горничную – китаянку завёл. Посоветовал ему взять это работницу хозяин лавки, где он чай покупал. А как без прислуги? Постирать- погладить, прибраться, обед приготовить. Самому кога? Всё на службе, а без обеда-совсем грустно жить. Со щами проблемы были, но только в первую неделю. Был свободный день, она печь растопила, а он принялся кашеварить, она только глаза круглые делала. Мясо. говяжья грудинка, капуста, морковь, картофель, лук да травы. Еда тоже, вроде бы понравилось, потом научилась, и сама теперь варит лучше его. А так, понятно, всё рисом кормит. Не одним, а с рыбой или курицей, а то с осьминогами . Ну и это съел, не умер. Ну, правда сейчас осада, с продовольствием непросто стало. Всё вздорожало в несколько раз, хорошо что офицерам и довольствие положено.

– Я не выйду замуж. Буду продолжать работу в ООН. Наверное, принца Хидэномию убедит такой ответ.

Китайский массаж тоже хорошо. Шея у него болела, застудил в Свеаборге ещё когда только в мичманах ходил, а горничная всего за неделю вылечила. Вроде бы ничего хитрого, и банки ставила, и иглоукалывание. Пальцы у неё крепкие, страсть прямо. Забавная такая, на имя Анна откликается, и то ладно. А настоящее её имя- Юйлань – Ван. Но благовоспитанная, даже по- французски говорит.

– Ты откажешь ему? – Андзю понимала решение Фудзико, но ей хотелось проверить, хорошенько ли она взвесила все «за» и «против», задумываясь о своих будущих возможностях.

Товарищи, которые женатые, подшучивали всё, а холостые, двое- Иванов да Гофман- тоже горничными из местных обзавелись. Другие потом интересовались у Иван Андреевича, когда , мол, он женится – а тот, возьми и скажи:

«Меня и тут неплохо кормят».

– А что ответила бы ты, Андзю? Вышла бы замуж за принца Хидэномию?

Местные китайцы здорово разбогатели на русском флоте- люди служат молодые, жалованье царское платят вовремя, покупают всякую всячину, не из России же всё везти. Так что город рос быстро.

– Для меня это стало бы непосильным грузом. У меня наверняка бы развился невроз. Ты приглянулась принцу Хидэномии. Вокруг полно девушек, которые могут справиться с работой в ООН, но нет той, кто успешно сыграет роль императрицы. На твоем месте я бы решила, что мне подходит стать императрицей. И для принца Хидэномии что может быть лучше?

Ну и чай, понятно. Чай здесь был такой, что Сергей Петрович дома такого сроду не пробовал. Названия запомнил с трудом, правда: Улун, и крепкий такой, от которого и не заснёшь- пуэр называется. Сергей Петрович задумчиво курил сигару, вспоминая свою службу в Порт- Артуре.

Андзю советовала Фудзико выйти замуж за принца, и Каору не удержался:

Но вот, в гавани завыла сирена, матросы бегом, офицеры быстрым шагом по трапам поднимались на дежурные корабли. Отошёл от пирса крейсер «Баян», а на мостике их «Страшного» уже стоял капитан 2 ранга Юрасовский Константин Константинович. Стабров погасил сигару, не дело бросать на пирсе, и положил окурок в урну. И тоже взбежал по стальному трапу. Рядом с капитаном стоял помошник, лейтенант Малеев Ермий Александрович. Механик и минный офицер сразу пошли на свои места. Корабль их был всё же небольшой, триста тонн водоизмещением.

– Ты лишишься свободы. Лучше убежать. Ты никогда больше не сможешь полюбить.

Но Андзю продолжала, не обращая внимания на Каору:

– Господа офицеры, сейчас выходим в море, были замечены японские суда , – разъяснил командир, – Сергей Петрович, вы как прикомандированный, будьте при орудиях, Ермий Александрович вам разъяснит вам ваши обязанности.

– Так точно, Константин Константинович.

– Конечно, придется следовать форме, отказавшись от своих привычек и мнений. Но замуж в обмен на свободу выходишь не только за принца Хидэномию. Даже если вы одинаково сильно любите друг друга, не факт, что в жизни вы также будете по-настоящему равны. Я смотрю на свою мать, которая вышла замуж за директора торговой компании. Она попыталась противостоять неравенству в семейной жизни, и конец был печален. Ее опыт научил меня многому. Поэтому мне хочется более спокойной любви. Как в эпоху Хэйан. Мне кажется, сердце любящей женщины не изменилось за эту тысячу лет. В «Повести о Гэндзи» даже у императора сын уводит любимую женщину. Императрицы изменяют. Решающее право на любовь и брак принадлежало женщине. Не мужчина удостаивал женщину своим вниманием, а она управляла им. Но современная императорская семья – это мир, где невозможны ни развод, ни измена. Традиции императорского двора, когда дамы по собственной воле наслаждались любовью, прервались давным-давно, еще в эпоху Мэйдзи.[11] Знаешь, мне бы хотелось, чтобы ты, если станешь супругой принца Хидэномии, ради всех женщин нашей страны показала, что любящие друг друга муж и жена равны и в повседневной жизни. Только ты, Фудзико, способна продолжить те реформы императорской семьи, которые собиралась провести супруга наследного принца.

Юрасовский скомандовал:

Каору с опаской следил за лицом Андзю: что она задумала? Как будто хотела сказать: войдя в семью императора, сможешь насладиться спокойной любовью. Фудзико, то ли разгадав тайный замысел Андзю, то ли желая тонко увести разговор в сторону, с улыбкой спросила:

– По местам стоять, с якоря сниматься!

Загремела цепь в клюзе, поднимая якорь, палубная команда укладывала концы сброшенные с пристани, наматывали на вьюшки . Миноносец медленно отходил от пристани, направляясь к фарватеру бухты, что бы согласно регламенту выйти в море. Величественное зрелище! Вся бухта наполнилась дымами, шли, выстраиваясь в кильватерный строй, ещё шесть миноносцев.

– Значит, та хочешь возродить в наше время «Повесть о Гэндзи»?

Так в тот день начался поход. Лейтенант Стабров накинул бушлат, всё же было прохладно, хотя шли и не полным ходом, а лишь на десяти узлах, берегли машины корабля. Нос их небольшого, в триста тонн и пятьдесят восемь человек экипажа и пяти офицеров, разрезал волны моря, так что волна накатывала на покатый полубак судна. На мостик, где был и Стабров, долетали лишь мелкие солёные брызги, и то редко. Но море это же радость для любого моряка!

Молодые женщины обменялись понимающими взглядами, а Каору почувствовал себя абсолютно лишним. Вне всяких сомнений, они мечтали о таком мире, где все мужчины: и отец, и наследный принц, и младший брат, и любимый – действовали бы по их указке.

Впередсмотрящий наблюдал горизонт в мощный бинокль, впереди была ночь, и лейтенант Малеев сменил на мостике Юрасовского, ушедшего немного отдохнуть.

– Я думаю, Фудзико, многие женщины встанут на твою сторону, – сказала Андзю, пытаясь вступить с Фудзико в какой-то странный преступный сговор. Но Каору, не медля, добавил:

– Сергей Петрович, и вы бы поспали!

– А я всегда на стороне Фудзико. Даже если это идет вразрез с интересами государства или семьи.

– Ничего, Ермий Александрович, у меня чай хороший во фляге. Пристрастился, знаете ли. И бодрит. Не желаете? – ответил Стабров.

– Да, да, – высокомерно обронила Андзю. – Но мы не в силах предугадать, чего желает императорский дом. Прости, я наговорила лишнего. Давайте оставим эту тему, – сказала она, и на этом разговор о замужестве Фудзико был закончен.

– Не откажусь, – офицер кивнул в знак согласия,

Фудзико объявила о том, что скоро уезжает в длительную командировку в Нью-Йорк. Она пришла к ним в гости, чтобы сообщить об этом.

В металлический стакан (за такое китаянка Анна, верно, попыталась бы его убить) Малеева налил чай, и тот выпил, торопливыми, быстрыми глотками.

– Несладкий. Но, – удивился помошник, – и вправду бодрит. Как называется?

– Каору опять будет грустить. Никак вам не удается побыть вместе подольше, – сказала Андзю и посмотрела на Каору. Но он не показал огорчения, а коротко бросил:

– Пуэр пятнадцатилетний. Очень хорошая штука!

– Даже если твоя поездка в Нью-Йорк устроилась случайно, тебе самое время уехать из Японии.

Стабров только покачал головой. Несладкий! Ну ладно, хотя бы понравился, и то хорошо. Ну не все в китайском чае разобрались. В основном, всем просто крепкий да сладкий подавай. Томительное ожидание продолжалось долго.

Но вот, около двух ночи закричал рулевой сигналист:

– Да, вряд ли кто-то станет преследовать меня и в Нью-Йорке, – сказала Фудзико и улыбнулась, а Каору ухмыльнулся ей в ответ:

– Вижу судовые огни на горизонте!

– Как знать…

Боцман подбежал к рынде, и принялся бить боевую тревогу. Матросы, кто отдыхал, бегом занимали места по расписанию.

Андзю догадалась: Каору поедет за Фудзико в Нью-Йорк. Если ему захочется, он легко сможет дать концерт в Нью-Йорке. У него были веские причины отправиться туда. Если Фудзико убежит из Японии, где власть соперника Каору неоспорима и вездесуща, в Нью-Йорк, у Каору появится небольшое преимущество: ведь он свободен в своих передвижениях. В любом случае Америка – место, где Каору может серьезно заниматься музыкой и видеться с Фудзико. А до тех пор, пока она не будет там, Каору хотелось запереть под замок ее мятущееся сердце.

– Что, господа? Неприятель показался?

Андзю догадалась, что, объявив о своей командировке, Фудзико хотела бы остаться наедине с Каору, и она отправила их в сад. Интересно, о чем они договорились?

– Да, Константин Константинович. И подходим к островам Сапшантау, осторожнее надо, может и засаду японцы готовят.

– Хорошо. Вы, Ермий Александрович, пушки готовьте.

Андзю знала: заглянуть в сердце Фудзико – задачка не из легких. Пока Фудзико не поставила себя перед выбором: Хидэномия или Каору. Она твердо решила продолжать работу в ООН. Любовь Хидэномии только началась, а любовь Каору пока не созрела в сознании Фудзико. Эти двое, если не встретятся, никогда и не задумаются о существовании друг друга. Один из них – будущий император, другой – певец с голосом неземной женщины. Они слишком далеки друг от друга, и у них нет причин для соперничества или ревности.

– Так точно!

Номера расчётов быстро подняли снаряды. Комендоры зарядили пушки- одно семядисятипяти миллиметровое орудие и две сорока семи миллиметровые пушки.

Услышав о том, что Хидэномия неравнодушен к Фудзико, Каору не поверил своим ушам. До сих пор у Каору не было соперников. В этом смысле его любовь существовала в тепличных условиях. Хотя и с опозданием, Каору понял, что одной страсти мало, чтобы добиться успеха в любви.

– Я готов, – рапортовал улыбчивый мичман Акинфиев, – взрыватели на месте!

Они так и двигались на такой, небольшой скорости, но Юрасовский предупредил Дмитриева, что понадобится вся мощь его машин. Над островом вперёд смотрящий заметил дымы, а в четыре часа пятьдесят минут, как заметил Стабров, глянув на карманные часы, в кабельтове от них разорвался первый снаряд. К ним приближались шесть японский кораблей, два крейсера и четыре миноносца. Юрасовский развернул судно, миноносец пытался оторваться от японцев, но расстояние быстро сокращалось.

Андзю делала вид, что оберегает любовь Каору, но втайне она надеялась, что Фудзико станет принцессой Киёхито. Это не важно, что у обоих до свадьбы был кто-то, к кому они испытывали нежные чувства. у него – американская актриса, у нее – японский контртенор. Андзю представила себе идеальный сценарий. Задолго до встречи с принцем Киёхито Фудзико и Каору общались как брат с сестрой. Голос Каору затронул чувства Фудзико, и она стала испытывать к нему симпатию, но ее симпатия не развилась в любовь.

– Открыть огонь! – скомандовал капитан второго ранга.

Закипела боевая работа. Номера расчетов не обращали внимания на попадания рядом с кораблём японских снарядов, поднимавших вверх фонтаны воды. Лейтенант Малеев был с артиллеристами, подбадривая моряков. На японском миноносце снаряд разорвался около трубы, ответом было громоподобное:

– Ура!

4.6

Но тут два японских снаряда попали на мостик «Страшного». Останки Юрасовского взрывной волной бросило на палубу. Лейтенант Малеев мигом поднялся, и закричал в рупор:

– Принял командование на себя!

Фудзико окинула взглядом сад семьи Токива и сказала, погрузившись в воспоминания:

Боцман с палубной командой подняли тело командира, и, положив на носилки, унесли с залитой кровью палубы. Стабров принял командование орудиями. Комендоры «Страшного» стреляли из пушек так часто, как могли. Но вот, мичман Акинфиев, лично довернул минный аппарат и выпустил торпеду. Самоходная мина с жутким всплеском ушла в воду, но автомат поднял устройство, и она шла на метровой глубине. Пенный след в море показывал путь смертоносного снаряда, но эти три кабельтовых были самыми длинными в жизни Стаброва.

– Помнишь, здесь устраивали праздник любования сакурой?



Оглушительный взрыв поднял огромный фонтан воды, японский крейсер словно осунулся и быстро погрузился в воду почти по палубу. Другой крейсер, словно позабыв про русский миноносец, встал бортом о борт с товарищем, не давая тому погрузиться в море. Люди сновали подобно муравьям, закрепляя как можно крепче тонущее судно к невредимому. Но бой продолжался, и экипаж «Страшного» уже надеялся оторваться от японцев.

– Ты пришла посмотреть моих рыбок. И тогда я понял, что никогда не перестану любить тебя.



Фудзико затылком чувствовала взгляд Каору, она оглянулась, будто ей стало щекотно, и улыбнулась:



Но везение имеет свои границы, и вражеский снаряд попал прямо во второй, не разряженный торпедный аппарат. Ужасный взрыв словно потряс судёнышко, истребив разом больше половины экипажа. Корабль, вскрытый словно консервная банка ножом, дымил паром из разбитых машин. Комендор Петров, с трудом поднявшись, вытирая голландкой залитое кровью лицо, заряжал уцелевшую пушку. Стабров растерянно улыбался, протирая глаза от копоти, и плохо слышал, лишь пытался мизинцем прочистить ухо. Уши его словно набило ватой, но раскачиваясь, он поплелся к пушке, и начал подавать снаряды комендору. Рядом, на палубе, лежали изуродованные трупы матросов. Остальных, верно, выбросило взрывом за борт.

– Благодаря тебе и радость и грусть распустились пышным цветом.

Японцы подошли совсем близко, вражеские миноносцы были в кабельтове от тонущего русского корабля. Их артиллеристы били, не промахиваясь по палубе, добивая последних матросов. Была сбита труба, и миноносец двигался только по инерции. Японцы подошли почти на полкабельтова, и собирались высадить десант на «Страшный». На палубах вражеских кораблей десант был уже наготове.

Каору взял Фудзико за руку и повел к флигелю в глубине сада.

Но тут лейтенант Малеев развернул митральезу, навел на первый миноносец, тот который был ближе, нажал на спуск и начал вращать ручку этой косы смерти.



– Как много орхидей! Ты, наверное, часто сидишь в саду и любуешься ими.



Стабров слышал оглушительный грохот стрельбы, звон скачущих гильз по палубе, и видел то, что творилось на японском корабле. Тяжёлые пули, калибром в два винтовочных, превратили в кровавую кашу японских матросов, желавших водрузить флаг Восходящего солнца на русском миноносце. Дальше крупнокалиберные пули обрушились на мостик, погубив и офицеров этого корабля. Ермий Александрович, перезарядив, выпустил оставшиеся пули в другой миноносец, просто, как хирургическим скальпелем, отрезал у вражеского миноносца трубу. Белый дым и пар окутали палубу японского корабля. Но тут два снаряда попали на мостик «Страшного», и лейтенанта Малеева выбросило взрывом за борт. Сергей Петрович одел пробковый пояс, погибать в воде желания не было. Русский миноносец быстро погружался в воду, на помощь уже спешил «Баян», Стабров видел чётко его силуэт, прежде чем потерять сознание.

Действительно, орхидеи дразнили его чувства, порождали разнообразные фантазии. Существовал целый язык цветов, и, несомненно, цветы и человеческие чувства были связаны особенной связью. Украшавшие сад и комнаты орхидеи напоминали о желаниях Каору, стремившегося к Фудзико. Но как ни красива орхидея, через пятнадцать минут на нее уже и смотреть не хочется. Если любимая подобна орхидее, то, наверное, мысли желавшего Фудзико Каору усиливались расстоянием, разделявшим их.

И это был бой последний «Страшного», и погибший корабль был Страшен для врага.

От шеи Фудзико исходил легкий аромат, и Каору, не удержавшись, коснулся ее волос. За пределами сада не было уголка, где бы они могли посмотреть друг на друга и поговорить. Получалось, только этот маленький сад с буйно цветущими орхидеями давал им свободу. Как бы ему хотелось запереть Фудзико в этом доме! Каору опять овладевали невыполнимые фантазии.

Заметив движение в просвете между белыми орхидеями, Фудзико остановилась. Они и не обратили внимания на Амико, которая подрезала орхидеи в саду.

Путь – дорога

Сергей Петрович, раздвинув тёмные шторки, посматривал в окно из коридора вагона, не отходя далеко от купе. Он стоял и смотрел, на деревья за окном, бывшие ещё в листве, пускай и старой и осенней. Их ветви словно пробегали мимо вагона, махая ему вслед, прощаясь с пассажирами. Слушал, как стучат колеса на стыках рельсов, как чуть раскачивается вагон. Офицер прошелся немного вперёд и назад, сравнивая ощущения движущегося поезда с палубой корабля, вышедшего в море. Мимо него прошёл проводник с парой чая в модных мельхиоровых подстаканниках. Он чуть отодвинулся, давая пройти приятному человеку.

– Здравствуйте. Мы давно с вами не виделись. Я Фудзико Асакава.

– И мне потом пару чая сделайте, – попросил Стабров.

– Добро пожаловать, – ответила Амико и подошла, не снимая белого халата.

– Конечно, господин офицер, – кивнул служащий дороги, – хорошо что вы с нами едете, теперь куда как спокойней будет, – добавил он немного непонятную фразу.

– Это точно, – согласилась прошедшая мимо дама из соседнего купе, следующая правда, лишь до Омска. Госпожа Онучьева Татьяна Ильметьевна, жена господина Онучьева Капитона Ильича, чиновника восьмого класса, как церемонно представилась она накануне. Собственно, в их вагоне первого класса следовала весьма респектабельная публика. Купцы первой гильдии, офицеры, чиновники не менее десятого класса. Правда, и офицерам было непросто оплачивать немалую цену билета в вагон первого класса. А купцы второй гильдии, может бы и хотели, но купить бы не смогли- не по чину. Так что было к кому присмотреться в дороге.

– У вас замечательный сад. Неужели вы все сделали своими руками?

И не заскучаешь сидя на мягком диване купе. Ведь с ним следовал купец первой гильдии, тоже в Москву, Дормидонт Степанович Глазьев. Судя по бороде и наряду, из старообрядцев. Человек, несмотря на религию, был куда как весел и боек. Купец остался ещё гулять с торговцами, с которыми познакомился на вокзале. Не одобрял Стабров подобных знакомств, ну и пить в купеческой компании офицеру флота не пристало. Чай там, кофе – дело понятное, но вот коньяк- водка-шампанское, вы уж увольте, господа, это слишком! Только на празднике родного корабля, вместе с боевыми товарищами.

В ответ на ее вопрос Амико сказала, глядя вдаль:

– Сергей Петрович, здравствуйте!– поздоровался с ним сосед, расположившийся через купе от него.

Филостратов, Аполлон Геннадьевич, как он ему представился, следовал тоже из Владивостока в Москву. Коммерсант, хотел поставлять в Первопрестольную с наших восточных окраин кедровые орехи, масло и прочую экзотику. С ним в купе ехал неразговорчивый попутчик, как видно из староверов. Бородатый непьющий и некурящий господин, одетый в поддёвку, правда, из чёрного шёлка, а вот безрукавка была лиможского бархата. Откуда там бархат, кто ж его знает, но выглядел дорого – богато.

– Правда, красивый? Но орхидеи красивы сами по себе, а не для кого-то. В этом и есть смысл. Я сейчас их пересаживаю, на, возьми.

– Добрый день, Аполлон Геннадьевич!– поздоровался Стабров в ответ, – Сыграем сегодня?

Фудзико не знала, что Амико превратила себя в пленницу сада орхидей.

– Отчего бы и нет. Если вы мне фору в два хода дадите.

Каору сидел в кресле рядом с Фудзико во флигеле, ему хотелось проверить, не произошло ли что-нибудь в ее сердце за эти две недели. Он посмотрел ей в лицо и нежно прикоснулся губами к ее губам. Но Фудзико отвернулась, уклоняясь от поцелуя, и ему ничего не оставалось делать, как поцеловать ее в щеку – по-дружески. Фудзико убрала руку Каору, обнимающую ее шею, перевела дыхание и сказала:

Приятный человек. С ним капитан часто играл в нарды. Вот не любил Сергей Петрович шашки и шахматы, не по нему эти игры были, а нарды – самое оно. И элемент случайности – кто же знает, как кости лягут, и головой думать надо, как фишки передвигать. В общем, всё как в жизни – и случай, удача и голова должна быть на плечах, и лучше чтобы и с мозгами.

Так что дорога в десять суток оказывалась вполне себе нескучной. Послужил после плена один год, да и угодил опять на лечение. Наконец, нахождение в Владивостокском госпитале закончилось, и теперь уже капитан-лейтенант Стабров следовал домой, в бессрочный отпуск. Шёл уже 1908 год.

– Перестань. Только тяжелее будет.

Что скажешь? Время сейчас в России тревожное, одно слово- Революция была. Новые товарищи предупреждали, что сейчас и в поездах грабят и убивают, жандармы не справляются. Но и сидеть во Владивостоке, на этих горах и пригорках не хотелось совсем. Зимой ветрище и холод, и ему в казённой квартире находится, деньги зря проедать? Лучше домой, к отцу, Серафиму Андреевичу да матери Лукерье Степановне. Он бы дома помог, ну, проводку развёл бы, электрическую сеть сделал! Чему- то на флоте научился, ну и в плену поднаторел – у старшины второй статьи Торопцева, электрические цепи стал выкладывать, так все хвалили, что мол, какой умелый человек его благородие.

– Почему? Ведь потом у нас останется еще меньше возможностей побыть наедине.

Так закрыл купе на ключ капитан Стабров, и, взяв сигару и спички, отправился в тамбур. Сигары- тоже стало слабостью моряка, как и китайский чай. Ну да друзья во Владивостоке остались, почта работала и капитан надеялся, что уж не тяжёлая посылка с пуэром точно дойдёт, не развалит Российскую почту.

Фудзико встала, выпрямилась, подчеркнуто ровно села на колени и сказала коротко:

Зажёг длинную спичку и не спеша раскурил туго свёрнутую «Манилу». Запах табачного дыма приятно щекотал ноздри, а сама процедура подготовки к курению успокаивала. Надо сказать, что эти три дня, с выхода поезда из Владивостока его слегка беспокоили. Он уже четыре раза замечал двоих субъектов, проходивших мимо их купе, и они внимательно смотрели, словно сверлили своими колючими глазами его попутчика, купца Глазьева. Одеты эти двое тоже были неплохо, только словно с чужого плеча, слегка кричаще и с неподобающими к подобным костюмам галстуками и нелепыми запонками на рубашках. Обувка? Будто из журнала карикатур, где изображают современную буржуазию. Такое нечто, с жёлтым верхом из мягкой кожи на пуговках. Тут и Сергей Петрович к карманному «Браунингу» добавил «Смит-Вессон», купленный в оружейном магазине Владивостока.

Видел этих господ затем и в вагоне-ресторане, куда ходили обедать вместе с Дормидонтом Степановичем. Вот уж четыре раза, и всегда садились через один стол от них. хотя, перебил себя моряк, может это всё и случайность какая. Ну мало. попутчики, из одного поезда, вот и попадаются на глаза. Но излишние внимание этих людей к Глазьеву всё же настораживало.

– Я боюсь.

Все уже укладывались спать, и никто не ходил из вагона в вагон. Перегон был длинный, и станций не ожидалось часа четыре. Между тем вечерело, капитан погасил окурок, бросив в урну. открыл дверь тамбура, тут же захлопнув её за собой. Он уже прошёл два купе, как вагон чуть качнуло на стыке рельсов, и из тамбура будто послышался вскрик и глухой удар. Потом в коридоре словно дохнуло свежим вечерним воздухом.



Ее слова огорошили Каору, он замер в недоумении. Фудзико боится его?



– Почему? Мы знаем друг друга с детства.

Стабров стремительно повернулся, и в три шага оказался у тамбура, рывком открыл дверь и…Но полу на животе лежал купец Глазьев с разбитым лицом, и чуть ли не ногтями вцепившийся в стальной пол вагона. Один из подозрительных людей держал Дормидонта Степановича за ноги, пытаясь выкинуть того из вагона в уже открытую дверь. Другой же деловито перелистывал банковские билеты из дорогого кожаного портмоне.

– И чего вы тут, любезные, – только и сказал капитан, быстрым ударом под дых заставив согнуться негодяя, державшего ноги купца. Глазьев опять грохнулся об пол, но не огорчился и не обиделся, а почти на четвереньках выкатился из тамбура, словно освобождая место для драки.

– Твоя власть над моими чувствами становится все сильнее.

Это было кстати, и Стабров ловко отклонился от удара здоровяка, пересчитывавшего деньги. Впрочем, мордобой мордобоем, а портмоне он убрал за пазуху весьма проворно, не рассыпал банкноты. Тут моряк в два удара разбил своему противнику нос, и коленом сумел достать в живот.

– А что в этом плохого? Ты когда-нибудь считала, сколько раз мы с тобой встречались? Впервые мы с тобой увиделись в парке, когда играли в мяч. Потом на любовании сакурой. Затем…

Как ни странно, подоспела кавалерия, нет, полиция с криком:

– Ты пробрался ко мне в комнату.

– Руки вверх!

Это был давешний знакомый Сергея Петровича, старовер, только теперь без бороды, но зато с револьвером, наведенным на разбойников.

– И как мне это удалось! Сейчас эта история кажется мне выдумкой. Потом мы несколько лет не виделись, только доверяли свои слова почте. И в Америке мы встречались всего два раза. Потом ты вернулась, мы несколько раз случайно сталкивались, и, наконец, после концерта мне удалось рассказать тебе, что я чувствую. Да на пальцах рук можно пересчитать, сколько раз мы с тобой виделись. Прямо как Ткачиха и Пастух.[12] А теперь ты опять уезжаешь в Нью-Йорк. Я хочу достичь еще большей власти над твоими чувствами. Ты, наверное, и не догадываешься, что почти все мои радости и переживания связаны с тобой. Я хочу украсть тебя и увезти в такое место, где нет ни Хидэномии, ни императорского двора. По ночам я строю планы твоего похищения.

– Не возьмёшь, гад! – заорал тот, кто держался за живот у открытой двери и сиганул из поезда.

Другого полицейский ударил рукояткой револьвера, так что разбойник упал на колени, и кровь с разбитой головы полилась на пол.

– Чего ты ждешь от меня?

– Дверь закройте Сергей Петрович! – попросил его попутчик.

Капитан захлопнул дверь, закрыв замок торчавшим в нём ключом, который вытащил и отдал в протянутую к нему руку полицейского.

Каору запнулся, ошеломленный холодностью Фудзико. Чего он ждет?… Да он превратился в комок ожиданий. Но они были такие смутные, что не разгадаешь. Каору поднимался по лестнице любви: одна ступенька, другая – наслаждаясь тем, что Фудзико его любит. Конечно, он надеялся, что их любовь станет еще сильнее. Но будущее представлялось туманным. Сейчас ему хотелось одного: продлить хотя бы еще немного мгновения близости с Фудзико. Вот чего он ждал. А может, Фудзико хотела отнять у Каору надежду на это? Каору осторожно спросил:

– Позвольте представиться, – говорил старовер, – Минаков Александр Владимирович, служащий сыскной полиции города Москвы.

– Капитан-лейтенант Стабров Сергей Петрович, – назвался и офицер.

– А что, мне не стоит ничего ждать? Ты хочешь забыть, что было той ночью?

– Очень рад. И тем, что так вовремя появились.

– У этого господина деньги купца Глазьева, – заметил капитан.

– Нет, я не могу. Той ночью я поняла, к чему стремится моя душа. Это и вызывает во мне страх.

Полицейский кивнул, и пошарив за пазухой у налётчика, выудил толстенное портмоне.

– Это мои деньги, господин хороший! Можно сказать, с детства копил, складывал- перекладывал, – пожал голос преступник.

– Чего ты боишься?

– Да ну? – оживился сыщик, доставая портмоне, – так ты, собиратель денег, копил в депозитных расписках Госбанка? – засмеялся он, посмотрев на непривычные бумаги, – тебя бы туда и на порог не пустили!

– Наговариваете вы на меня, ваша честь, креста на вас нет, – и налетчик сделал благостное лицо, – наша семья всей России известная.

– Я боюсь чувств, которые не поддаются моему контролю. В ту ночь, когда я готова была принять тебя, я почувствовала: обратного хода не будет. Я стала подлинной собой – той, к которой бессознательно стремилась. Если я полюблю тебя, то не смогу сдержать свои чувства.

Минаков только покачал головой, и рванув вверх руки преступника, заставил того встать.

– А не лучше ли честно следовать им? Чувства не врут. Чему тогда верить, если не чувствам? Перед лицом любви логика бессильна.

– Вот так то. Сейчас отдадим деньги пострадавшему да расписку возьмём, Без неё никак.

– А ваш товарищ, Филостратов, Аполлон Геннадьевич? – с улыбкой проявил интерес Стабров.

Каору взял сидящую на коленях Фудзико за руку поднял ее и, обняв за плечи, повел вглубь флигеля. Там стояла фотография бабушки, которая когда-то жила здесь. Перед смертью бабушка стала честна и откровенна в своих чувствах. На фотографии в черной рамке она улыбалась, щурясь от яркого света. Да, перед самой смертью бабушка сказала Каору: «Life is short…»[13] Несомненно, бабушка часто об этом думала, только ничего уже нельзя было вернуть. А сейчас нужно объяснить это Фудзико, чтобы она поняла: раскаивается тот, кто боится раскаяться.

– Ну, он из жандармов. Железные дороги их ведомство охраняет. Ну пойдёмте, чего стоять. А то пассажиры увидят, волноваться станут. Как там, тебя? Грабитель?– обратился сыщик к пойманому.

– Иван Иванов, – гордо произнёс мужчина и осклабился.

Каору обнял Фудзико так крепко, чтобы она не могла пошевелиться, и посмотрел прямо ей в глаза, надеясь, что избавит ее от сомнений. Фудзико отвела взгляд и сказала:

Руки злодея теперь украшали новехонькие наручники. Минаков повёл злодея в свою каюту.

– Ладно, сейчас в купе тебя досмотрим, – пообещал он.

– Я чувствую себя виноватой.

Сергей Петрович шёл впереди, за ним двигались закованный налётчик и полицейский. Капитан постучался в дверь купе, купец ответил почти сразу.

– Разве в любви есть вина?

– Кто это? – говорил срывающимся голосом не то что бы счастливый, но точно удачливый Дормидонт Степанович.

– Я это, ваш сосед, – явственно ответил капитан.

– Я не только тебя ввела в заблуждение, но и принца Хидэномию. Наверное, я одновременно предаю вас обоих.

– Заходите, пожайлуста.

И двери купе открылись. На пороге стоял купец, уже расставшийся с изрядной долей хмеля, с совершенно несчастным побитым лицом. Рубашка на нём была ещё грязная, как впрочем, и брюки. Тем временем полицейский открыл своё купе, завёл в него Иванова, приковал того к столу, во избежание глупостей. Затем господин Минаков, не спрашивая разрешения, сел на диван, и вопросительно посмотрел на Глазьева.

– Можешь предать меня. Если сейчас, в этот миг ты меня любишь.

– Бумага у вас имеется? И чернила с пером.

Фудзико издала вздох, похожий на всхлип, и вцепилась ногтями в спину Каору. Каору потерял всякую способность мыслить. У него не осталось никаких других способов рассказать о своих стремлениях, кроме как умолять Фудзико, жаждать ее тела. Находясь в кольце его объятий, Фудзико попятилась и прижалась к стене. И вдруг боровшемуся с сопротивлением Фудзико Каору стало легко. Оттолкнувшись спиной от стены, Фудзико бросила себя в объятья Каору, они упали на пол друг подле друга.

– Так найду, – немного растерянно ответил купец.

Требуемое нашлось в саквояже купца, великолепный дорогой дорожный прибор для письма, и два листа бумаги.

– Садитесь, пишите…

В комнате опять наступила тишина. Фудзико больше не отталкивала Каору и не сопротивлялась ему, она смотрела в потолок пустым взором. Безучастность Фудзико не означала, что она согласна на что угодно. На какое-то мгновение между ними образовалась пустота, будто все закончилось и никогда больше не повторится. Пытаясь заполнить эту пустоту, Каору посмотрел на Фудзико, ожидая от нее хоть какого-то отклика. Но сердце Фудзико находилось не здесь. Он прислушался к этой жутковатой тишине – дыхание Фудзико, ее пульс, несомненно, передавались ему. Здесь должна быть живая Фудзико: обратишься к ней с просьбой – и она отзовется на нее. Но Фудзико лежала будто кукла, у которой нет никаких человеческих чувств. Ее послушание было проявлением воли, куда более холодным, нежели отпор. Фудзико парализовала собственные чувства и заморозила плотские желания Каору. Он оказался в тупике. Что делать мужчине, который понял, что похитил не женщину, а куклу? Ждать, пока в теле куклы опять не затеплятся чувства.

« Я , Дормидонт Степанович Глазьев, получил из рук сотрудника сыскной полиции своё портмоне с…»

– Пересчитайте при мне, почтеннейший, – попросил – потребовал полицейский чин.

Сколько прошло времени? Чтобы воскреснуть из этого оцепенения, нужен какой-то стимул. У входа во флигель послышались шаги. Наверняка это Андзю – пришла выяснить обстановку и поторопить их.