Главным пунктом нашей программы было выгнать всех до одного грабителей от недвижимости, помешать департаменту дорог штата провести через город четырехполосное шоссе, вообще запретить машины на центральных улицах, сами улицы превратить в бульвары и скверы, чтобы любой, даже фрик мог бы делать то, что правильно. Копы стали бы сборщиками мусора и ремонтниками при парке городских велосипедов – бесплатных для всех. Никаких больше громадных, съедающих пространство жилых блоков, которые застят вид тем, кто хочет, подняв взгляд, с главной улицы увидеть горы. Никакой порчи земель, никаких арестов за «игру на флейте» или «блокирование тротуаров». Плевать на туристов, пусть шоссе заканчивается тупиком, а алчных разгоним, вообще создадим город, где можно жить по-человечески, а не гнуть спину ради сводящего с ума лжепрогресса.

Платформа Джо Эдвардса была «против застройщиков», а не против старожилов и фермеров. Слушая последних, трудно было понять, как они могут оспаривать нашу программу – разве только они взаправду боялись, что с победой Эдвардса утратят возможность продать землю тому, кто больше предложит. Они говорили, Эдвардс внедрит всякие ужасы, вроде зонирования и защиты экологии, которые разрушат их старый добрый образ жизни. Покупай дешево, продавай этично. Свободное предпринимательство во всей красе. Но те немногие, кто давал себе труд с ними спорить, вскоре обнаруживали, что их ностальгические разговоры о «старых добрых днях» и «традициях этой мирной долины» – лишь неуклюжее прикрытие для страхов перед «новоприбывшими/социалистами».

Кампанией Эдвардса мы хотя бы положили конец глупой сентиментальной чепухе о «любящих свою землю старожилах».

Выйдя из здания «Элкс-клаб», я на минуту остановился на Эймен-стрит посмотреть на горы вокруг городка. На Смагглер к северу уже лег снег, и на склоне Белл, за Литтл-Нелл, лыжни казались смутными белыми линиями. Там – модные платные трассы, ждущие Рождества и роя толстосумов-лыжников, приносящих Аспену его благосостояние: 8 долларов – чтобы покататься с этих холмов, 150 – за хорошие лыжи, 120 – за «правильные» ботинки, 65 – за свитер от «Мэгги», 75 – за парку на гагачьем пуху. И еще 200 – за палки, перчатки, очки, шапочку, носки. И еще 70 долларов – за лыжные штаны…

М-да. Лыжная индустрия – большой бизнес. А «вокруг лыж» – еще больший: 90 долларов в день за апартаменты в «Аспен-Альпс», 25 долларов с человека за обед с вином в «Парагоне». И не забудьте про «Бейтс-флоутерс» (официальные кроссовки олимпийской сборной США – самое худшее, хлипкое дерьмо, какое только можно себе представить, за 30 долларов пара).

Все вместе получается в среднем 500 долларов в неделю на одного типичного болвана, который покупает и снаряжение, и стиль по Playboy. Умножьте сто долларов в день на столько-то лыжных дней, зафиксированных в сезон 1969/70 года Аспенской лыжной корпорацией, и получите умопомрачительный доход – для деревеньки в Скалистых горах с постоянным населением чуть больше двух тысяч человек.

И это только половина истории, другая – ежегодные 30-35 % роста доходов на всех денежных фронтах. Такова (во всяком случае, до экономических эскапад Никсона) золотая жила, конца которой не видно. За последние десять лет Аспен стал подиумом и денежным центром золотой лихорадки, на которой становились миллионерами. После Второй мировой войны немцы стеклись сюда из Австрии и Швейцарии (твердя, мол, нет, мы не из Германии), чтобы стать сотрудниками зачаточных тогда неврологических курортов и спортивных центров, которые по популярности вскоре побьют гольф и боулинг. Сейчас, когда горные лыжи прочно вошли в сознание Америки, те немцы-проходимцы превратились в респектабельных бюргеров. Им принадлежат рестораны, отели, спортивные магазины и, главное, большие участки земли в окрестностях Аспена.

* * *

После отчаянной, с трюками и клоунадой кампании мы проиграли всего в шесть (6) голосов из тысячи двухсот. На самом деле мы проиграли на один (1) голос, просто пять из наших отсутствующих бюллетеней не поспели вовремя – в основном потому, что были посланы по почте (например, в Мексику, Непал или Гватемалу) за пять ней до выборов.

Мы едва не получили контроль над городом, и это важнейшее отличие нашей акции в Аспене от, скажем, кампании Нормана Мейлера в Нью-Йорке, которая была обречена с самого начала. На тот момент мы не знали прецедентов своей кампании, и даже сейчас по спокойному размышлению на ум приходит лишь одна подобная попытка, когда Боб Шир выставил свою кандидатуру на выборах 66-го года в конгресс США от Беркли-Окленд и, постаравшись потеснить либерала Джеффри Коэлена, проиграл на какие-то два процента. В остальном даже самые радикальные вылазки в предвыборную политику были театральными, заранее обреченными эскападами в стиле Мейлера-Бреслина.

Та же существенная разница очевидна уже в 70-м с его россыпью попыток захватить различные шерифские вотчины. Стью Альберт, выступая от Беркли с платформой неохиппи, набрал 65 000 голосов, но вопрос о его победе даже не рассматривался. Другим заметным исключением стал Дэвид Пирс, тридцатилетний юрист, которого в 1964 г. и впрямь выбрали мэром калифорнийского города Ричмонд (население 100 000 с гаком). Пирс собрал огромное число голосов в негритянском гетто, главным образом благодаря своему образу жизни и обещанию покончить со «Стандарт Ойл». Он занимал свой пост, по сути управлял городом, три года, но в 1967 г. внезапно все бросил, чтобы перебраться в монастырь в Непале. Сейчас он в Турции, но собирается в Аспен, а отсюда двинет в Калифорнию, где намеревается баллотироваться в губернаторы.

Еще одним был Оскар Акоста, кандидат от «Браун пауэр» на должность шерифа округа Лос-Анджелес, который собрал 110 000 голосов из порядка двух миллионов.

Тем временем в Лоуренсе, штат Канзас, Джордж Кимболл (министр обороны от местной партии «Белых пантер») уже выиграл на предварительных выборах демократов, – был единственным кандидатом, но предполагает, что всеобщие выборы проиграет как минимум десять к одному.

Учитывая, сколько людей явилось голосовать за Эдвардса, я решил махнуть рукой на собственные клятвы и баллотироваться в шерифы. Когда Кимболл и Акоста недавно приезжали в Аспен, они были изумлены, поняв, что я действительно считаю, что могу выиграть. Предварительный опрос показал, что я сильно обогнал демократа, в настоящий момент занимающего этот пост, и лишь чуть отстаю от претендующего на него республиканца.

Суть в том, что в результате кампании Эдвардса политическая ситуация в Аспене настолько нестабильна, что победить сейчас способен любой кандидат от фриков.

Впрочем, мне пришлось бы очень потрудиться – и в ходе кампании развивать поистине мерзкие идеи, – чтобы набрать меньше 30 % голосов на трехсторонних выборах. И любой кандидат от андеграунда, который взаправду хотел бы победить, мог бы с самого начала рассчитывать на рабочее ядро в эдак сорок процентов электората, тогда его шансы на победу будут зависеть исключительно от инерции ответного удара, точнее, от того, насколько откровенные страх и отвращение вызовет его кандидатура у бюргеров, так долго контролировавших местных кандидатов.

Шанс на победу может повиснуть тяжелым жерновом на шее любого политического кандидата, который в душе, вероятно, предпочел бы растратить свои силы на череду диких нападок на все, что дорого избирателям. В этом методе явно чувствуется эхо фильма «Чудотворец»: сперва надо создать невероятный психологический лабиринт, потом затащить в него избирателей, а дальше обрушивать на них горы тарабарщины и безжалостно шокировать. Таков был метод Мейлера, принесший ему пятьдесят пять тысяч в городе с десятимиллионным населением. Но на самом деле это скорее разновидность мщения, чем избирательная политика. Она достаточно эффективна как в Аспене, так и где-либо еще, но как политическая стратегия чревата серией катастрофических провалов.

Как бы то ни было, подход «Чудотворца» – одна сторона «новой политики». Стратегия не слишком действенная, зато очень забавная, – если не считать ее обратной стороны, какая проявилась во время президентской кампании Джина Маккарти и Бобби Кеннеди в 1968-м. В обоих случаях признанные кандидаты заявляли о своем переходе к некоему новому и более молодежному мышлению (или политической реальности), которое настроит их на одну волну с более новым, молодым и непривычным электоратом, до того считавшим их обоих никчемными.

И это сработало. Оба «обращения» имели громадный успех – какое-то время. Пусть сама по себе тактика представляется циничной, все-таки трудно судить, породила ли она «обращение», или дело обстояло наоборот. Пока особого значения это не имеет. Мы говорим о формате политических акций: если концепция «Чудотворца» к нему применима, то формат Кеннеди-Маккарти следует рассматривать как иной, особенно если учесть, что демократическая партия уже сейчас усиленно старается провернуть тот же финт в 1972-м, когда единственной надеждой демократов свергнуть Никсона опять станет какой-нибудь признанный кандидат на грани климакса, который начнет вдруг в 1971 г. глотать кислоту, а летом 72-го отправится на рок-фестиваль и будет при каждом удобном случае скидывать рубашку, а его жена сожжет свой бюстгальтер. И миллионы молодых проголосуют за него и против Никсона.

Или нет? Есть все-таки еще один формат, именно тот, на который мы наткнулись в Аспене. Почему бы не бросить вызов истеблишменту, выставив кандидата, о котором вообще никто не слышал? Который никогда не был подготовлен и натаскан для своего поста? Чей стиль жизни уже настолько странен, что мысль об «обращении» ему даже в голову не придет?

Иными словами, почему бы не подыскать честного фрика и не выпустить его на чужую территорию, пусть покажет всем «нормальным» кандидатам, какие они есть и всегда были никчемные лузеры? Зачем подстраиваться под сволочей? Зачем предполагать, что у них есть мозги? Откуда такая уверенность, что при кризисе они не сломаются? (Когда япошки ворвались в олимпийский волейбол, они контратаковали всех странными, но безумно легальными приемами вроде «японский ролл», «крошка-шип» и «молниеносный брюхо-пас», превративший их более рослых противников в хнычущие тряпки.)

Такова суть того, что кое-кто называет «аспенским методом» в политике: не выходить за рамки системы и не сотрудничать с ней, но разоблачать ее блеф, сумев вывернуть ее наизнанку, постоянно при этом сознавая, что властьимущие не так уж умны. К концу кампании Эдвардса я, невзирая на собственные предубеждения, пришел к выводу, что Закон на самом деле на нашей стороне. Не копы, не судьи или политики, но сам Закон, пропечатанный в скучных и заскорузлых учебниках юриспруденции, с которыми мы постоянно справляемся, потому что у нас нет другого выбора.

* * *

Но в ноябре 1969 г. у нас не было времени теоретизировать. Помню список книг, которые я хотел найти и прочесть, чтобы узнать что-нибудь о политике, но какое там чтение, у меня едва хватало времени на сон. Став де-факто руководителем кампании, я казался себе человеком, который случайно развязал кровавую войну банд, и по мере того как кампания Эдвардса становилась все безумнее и ядовитее, единственной моей заботой было спасти собственную задницу, отвратив катастрофу. Я вообще не знал Эдвардса, но к середине октября чувствовал личную ответственность за его будущее, а в тот момент перспективы у него были не радужные. Билл Данэвей, «либеральный» издатель Aspen Times, сказал мне утром в день выборов, что я «собственноручно уничтожил юридическую карьеру Джо Эдвардса в Аспене», «затащив его в политику».

Таков был убаюкивающий миф либералов: сбрендивший на наркотиках писатель-эгоманьяк из Вудс-Крик накачался лошадиными транками и свой дурной трип взвалил на местную популяцию хипарей, обычно вполне безобидных и мирных, пока у них достаточно наркоты. Но теперь по какой-то чертовой причине они совершенно распоясались и тащат за собой в пропасть бедного Эдвардса.

Ага, бедный Эдвардс! Он недавно развелся и жил со своей подругой на чердаке, едва сводя концы с концами в городке, полном юристов-дилетантов. Известен он был лишь как «тот гад, который подал в суд на город» в прошлом году от имени двух волосатиков, которые утверждали, что подверглись дискриминации со стороны полиции. Последнее было истинной правдой, и иск произвел ужасающий эффект на местную полицию. Шеф (в настоящее время кандидат на пост шерифа) ушел в отставку или был уволен, но так или иначе бросил своих патрульных на волю федерального судьи в Денвере. Судья похоронил иск, предупредив аспенских копов, мол, устроит им веселую жизнь при первом же признаке «дискриминационного поддержания порядка» против хиппи.

Иск имел серьезные последствия в Аспене: мэр был стреножен, городской совет утратил волю к жизни, городской магистрат Гвидо Мейер уволен сразу (даже раньше шефа полиции), а местные копы вдруг перестали арестовывать волосатиков за «блокирование тротуара», что тем летом влекло за собой девяносто дней в тюрьме и 200 долларов штрафа.

Идиотия закончилась раз и навсегда – благодаря «иску» Эдвардса. Местные либералы собрали совещание Американского союза защиты гражданских свобод и тем ограничились. А потому только круглый дурак мог удивиться, когда год спустя компания друзей, подыскивая кандидата на пост мэра, решила обратиться к Джо Эдвардсу. Это казалось логичным всем, кроме либералов, которым было не по себе от кандидата «фрик пауэр». Они не имеют ничего против Эдвардса, говорили они и даже соглашались с его платформой, которую мы тщательно подстроили под их вкусы, но им чудилось что-то зловещее в поддержке, которую он получил среди «сброда». С такими людьми не захочется попивать минералку «Виши». Всякие сорвиголовы, байкеры и анархисты, которые не знают, кто такой Стивенсон, и ненавидят Губерта Хамфри. Кто эти люди? Что им надо?

И правда, что? Местный бизнесменский бунд был далек от недоумения. Для них Джо Эдвардс был главой коммунистического заговора, цель которого уничтожить их«образ жизни, продавать ЛСД их детям и шпанские мушки их женам. И неважно, что их дети уже продавали друг другу ЛСД и что их жены не могут найти, кто бы их поимел в душную лунную ночь в Хуаресе. Но все это побоку. А суть была в том, что город вот-вот захватит банда фриков.

Почему нет? Мы никогда этого не отрицали. Даже в официальной платформе, которая была публичной и довольно мягкой. Но где-то в середине кампании Эдвардса даже либералы сообразили, что собственно означает его платформа. Они разглядели, что за ней собирается буря, что наши разумно подобранные слова пробьют брешь, через которую хлынут решительные действия. По долгому опыту они знали, что такие слова, как «экология», могут означать почти что угодно. Для большинства либералов «экология» – это день в «патруле чистоты», который собирает пивные банки для получения денег за возврат тары, которую компания пошлет, разумеется, их любимой благотворительной организации.

Но мы вкладывали в это слово совершенно иной смысл: мы думали о лавине жестко ограничительных действий, которые раз и навсегда свяжут руки не только очевидным расхитителям нашей земли, но и подковерной кабале спекулянтов-либералов, заключающих свои сделки, чтобы не запачкать имидж. Как, например, Арманд Бартос. Этого нью-йоркского «мецената» и увешенного драгоценностями модника часто восхваляет Weamen Clothing Daily, но он ведь заодно землевладелец, застройщик и часто проклинаемый домохозяин самого большого и грязного парка трейлеров в Аспене. Парк назывался «Джербаздейл», и кое-кто из жильцов утверждает, что Бартос поднимает квартплату всякий раз, когда решает прикупить очередной шедевр поп-арта.

– Надоело финансировать коллекцию этой сволочи,- сказали мне. – Он владелец одной из самых очевидных трущоб западного полушария. Он нас выдаивает, а наши денежки отдает говнюкам вроде Уорхола.

Бартос – в одной лиге с Уилтоном «Уинком» Джэффи-младшим, нью-йоркским биржевым брокером, которого недавно отстранили от торгов за махинации с ценными бумагами. Джэффи приложил немало труда, чтобы в Аспене выставить себя ценителем прогрессивного искусства и эстетом с восточного побережья. Но когда Комиссия по ценным бумагам и биржевым операциям его прищучила, он быстренько сдал основательный кусок своего огромного ранчо – между Аспеном и Вудс-Крик – в аренду крупной горнодобывающей компании из Грэнд-Джанкшн, которая тут же начала изымать землю и тоннами продавать ее департаменту дорог штата. А теперь, разрушив почвенный слой и загрязнив реку Роуринг-форк, свиньи требуют изменить тип своей зоны, чтобы построить асфальтовый завод – в красивом аспенском поместье, которым Уинк Джэффи, без сомнения, часто похваляется перед своими прогрессивными друзьями с Уолл-стрит.

Вот такие темные дельцы и лицемеры-проходимцы сходят в Аспене за «либералов». Поэтому мы ничуть не удивились, когда в середине кампании многие из них демонстративно отказались поддерживать Эдвардса. Поначалу им нравились наши слова и то, как мы в честном бою пламенно сражаемся за очередное безнадежное дело, и так далее, но когда все пошло к тому, что Эдвардс победит, наши либеральные союзники запаниковали.

* * *

К полудню дня выборов реальный вопрос оставался один: сколько либералов устоит. Несколько перешли на нашу сторону, но их было слишком мало, чтобы дать вторую часть нервничающего электората, на который мы изначально рассчитывали. Мы планировали сварганить одноразовую коалицию и деморализовать местный финансово-политический истеблишмент, выиграв гонку за пост мэра, пока враг не спохватился. Аспенские либералы – постоянное меньшинство, которое, невзирая на вечные старания, вообще никогда ничего не выигрывало, а знаменитый аспенский «андеграунд» – меньшинство гораздо большее, которое никогда ничего не пыталось выиграть.

А потому сила была нашим первым приоритетом. Платформа – во всяком случае ее версия для публики – была намеренно туманной и в силу этого достаточно гибкой, чтобы угодить либералам и не дать распасться коалиции. С другой стороны, даже ядро организаторов кампании Эдвардса не могло гарантировать, что, едва его выберут, он не начнет закладывать дерном улицы и спускать шкуру с шерифа. В конце-то концов, он юрист, человек не самой почтенной профессии, и, хотя никто не говорил этого вслух, мы понятия не имели, что учинит этот тип, если его выберут. Может, превратится в злобное чудище и посадит нас всех за подстрекательство.

Никто из нас, по сути, Джо Эдвардса не знал. Неделями мы шутили на счет «призрачного кандидата», который возникает время от времени и утверждает с трибуны, дескать, он беспомощный винтик загадочной политической машины, дескать, однажды воскресной ночью у него зазвонил телефон и из трубки ему сказали, что он баллотируется в мэры.

Более-менее правда. Я позвонил ему, основательно набравшись и выйдя из себя из-за слуха, мол, свора местных политиканов уже решила, кому быть следующим мэром Аспена: какая-то безмозглая старушенция пройдет без оппозиции от идиотской непристойности с названием то ли Объединенный фронт, то ли Прогрессивная солидарность при поддержке Леона Юриса, главного в Аспене любителя порнофильмов, который для оплаты счетов пишет книги вроде «Исхода». Услышал я этот слух в гостиной Пегги Клиффорд, и, помнится, мы оба решили, что на сей раз сволочи зашли слишком далеко.

Кто-то предложил кандидатуру Росса Гриффина, бывшего лыжника-любителя и пожизненного горного битника, который как раз слез с травы и поговаривал о том, чтобы избираться в городской совет. Но десяток-другой пробных звонков убедили нас, что Росс недостаточно странен, чтобы гальванизировать улицы, а это, как нам казалось, было совершенно необходимо. (И, как выяснилось, ошиблись: Гриффин баллотировался в совет и победил с огромным преимуществом в участке, полном хипарей.)

Но в то время мы сочли, что желательно подыскать кандидата, чьи Странные Вкусы и Паразаконное Поведение были бы вне всяких сомнений, человека, чья кандидатура побьет все рекорды политической наглости, чье имя вызовет страх и шок в душе каждого бюргера и чья полнейшая непригодность для данного поста даже самых аполитичных наркодетишек из самого раздолбанного района заставит закричать: «Да! Я должен за такого проголосовать]»

Джо Эдвардс подошел не стопроцентно. Для кислотников он был чуточку правильным, для либералов – чересчур странным, но оставался единственным кандидатом, хоть сколько-нибудь приемлемым и для того, и для другого крыла нашей неоперившейся коалиции. Через сутки после нашего первого бессвязного разговора о том, чтобы «баллотироваться в мэры», он сказал: «Ха, а почему нет?»

На следующий день было воскресенье, и в театре «Уиллер-опера» давали «Алжирскую битву». Мы договорились встретиться на улице после спектакля, но найти друг друга было не просто, ведь я не знал, как он выглядит. В результате мы послонялись немного, искоса поглядывая друг на друга, и, помню, я думал: «Господи, неужели это он? Этот недотепа с бегающими глазками? Черт, да он никогда ничего не выиграет!»

Наконец, после неловких первых фраз мы пошли в старый отель «Джером» и заказали пива в вестибюле, где можно было поговорить наедине. В ту ночь военная машина нашей кампании состояла из меня, Джима Солтера и Майка Солхейма, но Эдвардса мы заверили, что мы лишь верхушка айсберга, который вознесет его прямо к судоходным путям настоящей политики. Я чувствовал, как неловко Солхейму с Солтером. И правда дурацкая ситуация: сидеть в отеле и заверять совершенно незнакомого человека, что одно его слово, и мы сделаем его мэром Аспена.

Ни у кого из нас не было даже зачаточных знаний, как проводить политическую кампанию. Солтер писал сценарии («Скоростной спуск») и книги («Спорт и хобби»). Солхейм когда-то владел первоклассным баром «Лидвиль» в Кетчуме, Айдахо, а в Аспене занимался покраской домов. Я же два года прожил в десяти милях от города, делая все возможное, чтобы избегать лихорадочной реальности Аспена. Мне казалось, мой образ жизни не совсем подходит к битвам с политическим истеблишментом мелкого городка. Истеблишмент оставлял меня в покое, не докучал моим друзьям (за двумя неизбежными исключениями – оба юристы) и упорно игнорировал все слухи о безумии и вспышках насилия в окрестностях моего дома. В ответ я упорно избегал писать про Аспен. При редких столкновениях с местными властями со мной обращались как с чем-то средним между полоумным отшельником и росомахой, то есть старались как можно дольше не трогать.

А потому кампания 69-го была для меня шагом гораздо более серьезным, чем для Джо Эдвардса. Он уже отведал политических конфликтов и, казалось, вошел во вкус. Но мое соприкосновение с политикой вылилось в капризное нарушение того, что до сих пор было очень и очень удобным перемирием. Оглядываясь назад, я даже не могу сказать наверняка, что именно меня подтолкнуло. Возможно, Чикаго, та выматывающая неделя в августе 68-го. Я поехал на съезд демократов журналистом, а вернулся бредящим чудовищем.

Та неделя в Чикаго была для меня страшнее самого худшего кислотного трипа, о котором я только слышал. Она раз и навсегда изменила химию моего мозга, и, когда я наконец немного пришел в себя, меня обуяла абсолютная уверенность, что для меня нет и не может быть никакого личного перемирия в стране, способной взрастить такого злокачественного монстра, как Чикаго, и гордиться им. Внезапно показалось остро необходимым схватить за руку тех, кто умудрился пробраться во власть и дал ему развиться.

Но кто эти «пробравшиеся»? Мэр Дейли – это причина или симптом? Линдону Джонсону пришел конец, Губерт Хамфри обречен, Маккарти на мели, Кеннеди мертв, остался только Никсон, напыщенный пластмассовый мелкий пукалка, который вскоре станет нашим президентом. Я ездил в Вашингтон на его инаугурацию в надежде на страшный ураган, который разнесет Белый дом в щепы. Но такого не случилось: ни грома с молниями, ни справедливости… и наконец Никсон встал у руля.

Сыграть свою роль в кампании Эдвардса меня сподвигло как раз ощущение надвигающейся беды, ужаса перед политикой вообще. Причины пришли позднее, да и теперь представляются смутными. Кое-кого политика развлекает, – наверно, так оно и есть, когда побеждаешь. Но и тогда это подленькое развлечение, скорее приближающийся пик амфетаминового трипа, чем что-то приятное и мирное. В политике истинное счастье – это убийственный снимок крупным планом какого-нибудь бедолаги, который знает, что попался, но не может бежать.

Кампания Эдвардса была скорее восстанием, чем движением. Нам нечего было терять: мы были как кучка экстремальных механиков-любителей, выкатывающих машину собственного изготовления на трек в Индианаполисе и увидевших, она делает пару крутых «оффенхаузеров» на четырехсот пятидесятом поуле. В первые две недели мы наделали много шума и поставили в неловкое положение друзей, а заодно обнаружили, что большинство тех, на кого мы рассчитывали, совершенно бесполезны.

А потому все оказались не готовы ко второй фазе, когда кампания начала складываться как разгаданная головоломка. Однажды во время вечернего стратегического совещания в баре «Джерома» нас обступила толпа желавших поучаствовать. Нас завалили пожертвованиями по пять и десять долларов люди, которых мы даже не знали. После крошечной проявочной Боба Крюгера и яростных стараний Билла Нунена собрать достаточно денег на полнополосное объявление в либеральной Times Дьюнуэя, мы вдруг получили помещения и оборудование школы фотографии «Зеница ока» и неограниченный кредит (после того, как Дьюнуэй слинял на Багамы) от Стива Эррона на принадлежащей Times радиостанции, на тот момент единственной в городе. (Через несколько месяцев после выборов начала вещание круглосуточная FM-станция, где дневной музон уравновешивали полночные рок-концерты, не менее классные, чем в Сан-Франциско или Лос-Анджелесе.) В отсутствие местного телевидения радио было нашим эквивалентом мощной телекампании. И вызвала она ту же угрюмую реакцию, от которой отмахивались на обоих побережьях такие кандидаты в Сенат США, как Оттинджер (от Нью-Йорка) и Тунни (от Калифорнии).

Сравнение чисто формальное. Радиовставки, которые мы гоняли в Аспене, политических евнухов вроде Тунни и Оттинджера привели бы в ужас. Нашей заглавной песней был «Боевой гимн республики» Херби Мэнна, который мы крутили снова и снова как мучительный фон для крутых филиппик и жестоких насмешек над противниками-ретроградами. Они склочничали и стенали, по неведению обвиняя нас в использовании «методов Мэдисон-авеню», а на самом деле это был чистый Лени Брюс. Но про Лени они не знали, их юмористом все еще был Боб Хоуп с приправой Дона Риклеса и еще десятка шуткарей-свингеров, которые не стыдились признаваться, что на выходные смотрят порнушку в доме Леона Юриса в Ред-маунтин.

С каким же наслаждением мы задавали жару этим гадам! Наш радиогений Фил Кларк, бывший комик в ночном клубе, написал несколько скетчей, от которых у людей пена шла изо рта или они в бессильной ярости гонялись за собственным хвостом. В кампании Эдварса была толика разудалого юмора, и именно он не дал нам тронуться рассудком. Приятно было сознавать, что, даже если мы проиграем, тот, кто нас победит, никогда не избавится от шрамов. Нам казалось необходимым основательно запугать противников, чтобы даже при пустой победе они научились бояться каждого рассвета до следующих выборов.

* * *

Получилось недурно, во всяком случае эффективно, и к весне 1970 г. по всем фронтам стало ясно, что традиционная структура власти Аспена уже не владеет городом. Новый городской совет быстро раскололся на постоянное противостояние три к четырем, где одну сторону представлял Нед Вар, а другую – дантист в стиле Берча по фамилии Комкович. Это поставило Ив Хоумейер, которая на выборы шла с лозунгом, дескать, мэр «только номинальный глава», в неловкое положение, когда ей приходилось рвать связи с собственными сторонниками, голосуя по каждому спорному вопросу. Несколько первых были мелкими, и в каждом случае она голосовала с позиции Эгню, но общественность реагировала отрицательно, и через некоторое время совет зашел в нервный тупик, когда ни та ни другая сторона не хотела поднимать вообще никаких проблем. В маленьком городке политика слишком близка к народу, и как бы ты ни проголосовал, все равно кто-нибудь на улице тебя обругает. В Чикаго муниципальный советник может почти полностью изолироваться от тех, против кого он голосует, но в городке, вроде Аспена, спрятаться негде.

То же напряжение начало проявляться и на других фронтах: директор местной средней школы попытался уволить молодую учительницу за левацкие высказывания во время урока, но ученики объявили забастовку и не только вынудили вернуть учительницу, но и едва не добились увольнения самого директора. Вскоре после этого Нед Вар и местный адвокат по фамилии Шеллмен так отделали департамент дорог штата, что все планы провести через город четырехполосное шоссе начисто лишились финансирования. Это привело окружных уполномоченных в полнейшую панику: шоссе было их любимым детищем, а теперь вдруг проекту хана, крышка. И прикончила его та же банда сволочей, какая причинила столько головной боли прошлой осенью.

Медицинский центр Аспена полнился криками страдания и гнева. Выскочив из своего кабинета, извращенный дантист Комкович сбил молодого фрика с велосипеда, вопя: «Ах ты грязный подонок, мы всех вас из города выгоним!». После он убежал к себе в кабинет – через коридор от кабинета доброго доктора Барнарда (Баггси) и его приспешника доктора Дж. Стерлинга Бэкстера.

На протяжении пяти лет эта парочка контролировала жизнь Аспена с развязностью, приправленной спортивными тачками, амфетамином, любовницами-хиппушками и бесцеремонным презрением к обязанностям врачебной профессии. Баггси ведал муниципалитетом, а Бэкстер – округом, и пять сравнительно безмятежных лет Медицинский центр Аспена служил заодно аспенским Тамани-холлом. Баггси пользовался своими привилегиями по полной. Время от времени он впадал в раж и позорно злоупотреблял своей властью, но в общем и целом применял ее осторожно. Друзей у него было много и самых разных: начиная от пушеров и байкеров-головорезов и кончая окружными судьями и лошадиными барышниками, включая даже меня. Когда мы запускали кампанию Эдвардса, мне и в голову не приходило, что Баггси станет чем-то помимо большого подспорья. Казалось вполне логичным, что старый фрик пожелает передать знамя молодому…

Не тут-то было, он отказался уйти достойно и, вместо того чтобы помочь Эдвардсу, постарался его уничтожить. В какой-то момент Барнард и впрямь попытался вернуться в гонку, а когда не получилось, то в последний момент запихнул «пешку». Ею стал бедный Оутс, который потерпел – вместе с Баггси – бесславное поражение. Мы вышибли из них дух, и Барнард не мог в это поверить. Вскоре после подсчета голосов, он приехал в муниципалитет, где злобно уставился на доску, на которой клерки начали вывешивать результаты. Клерки потом говорили, что первые цифры заметно его потрясли и к десяти часам он бессвязно вопил про «мошенничество», «пересчет голосов» и про «грязных ублюдков, повернувшихся против меня».

Один его друг, также бывший там, вспоминает, что сцену он закатил ужасную… хотя Дилану Томасу она, возможно, понравилась бы, потому что, говорят, мэр вопил против смерти света.

История могла бы обернуться печально, но, вернувшись тем вечером домой, Баггси начал строить лихорадочные планы, как снова стать мэром Аспена. Его новая политическая база – так называемая Лига налогоплательщиков, своего рода элитный отряд самых выпивошных «лосей» и «орлов», и общее у ее членов одно: всякую двуногую тварь, которой меньше пятидесяти лет, они считают порочной и опасной. Лига налогоплательщиков – классический пример того, что антропологи называют «атавистическими устремлениями». В плане идеологии они все еще заигрывают с опасно прогрессивным предложением сенатора Билбо отослать всех негров назад в Африку на флотилии чугунных барж.

Таковы новые избиратели Баггси. Не все они злобные пьяницы и не все умственно отсталые. Некоторые искренне запутались и напуганы тем, что представляется им концом света, концом мира, каким они его знали. И это тоже печально. Но самое печальное то, что в контексте данной статьи Лига налогоплательщиков имеет немалое значение. За последние полгода эта группировка постоянно и успешно блокировала все прогрессивное в долине. Они благополучно одолели либералов во всех недавних столкновениях (не критически важных), сводившихся в конечном итоге к тому, у кого больше веса.

И правда, у кого? Либералы просто не могут взять себя в руки, а с окончанием кампании Эдвардса мы намеренно избегали любых попыток мобилизовать блок «Вся власть фрикам». Мы считали, что у человека, ушедшего от системы, способность вникать в политику слишком слабо развита, чтобы размениваться на мелочи. Почти все, задействованные в кампании прошлого года, убеждены, что Эдвардс с легкостью победил бы, если бы выборы проводились не 4 ноября, а 14-го или если бы мы всерьез взялись за дело неделей раньше.

Может и так, но лично я сомневаюсь. Эта мысль предполагает, что мы контролировали происходящее – а это было не так. С начала и до конца кампания была бесконтрольной, и то, что пик ее пришелся на день выборов, чистой воды случайность, удача, которую мы не могли прогнозировать. К тому времени когда начался подсчет голосов, мы дали почти все залпы, какие были. В день выборов оставалось только разбираться с угрозами Баггси, а с ними было покончено к полудню. Не помню, чтобы мы делали что-то еще: до окончания подсчета голосов мы только гоняли по городу и пили в огромных количествах пиво.

Нет смысла даже надеяться на подобную удачу в этом году. Мы начали кампанию в середине августа, на полтора месяца раньше, чем в прошлый раз, и если не сумеем задать ровный темп, то, скорее всего, за две недели до выборов просто спечемся. У меня было кошмарное видение о том, как вся наша затея выливается в массовую оргазмическую кульминацию 25 октября: две тысячи фриков в килтах танцуют шотландку перед зданием окружного суда, потея, рыдая и распевая: «Голосуй СЕЙЧАС! Голосуй СЕЙЧАС!». Требуют немедленного сбора бюллетеней, совершенно отлетевшие на политике, настолько обдолбанные, что даже не узнают своего кандидата Неда Вара, когда он появляется на ступенях суда и кричит: «Расходитесь. Отправляйтесь по домам! Еще десять дней нельзя голосовать!» Толпа откликается ужасающим ревом, потом подается вперед. Вар исчезает… Я хочу бежать, но у меня за спиной шериф с огромным резиновым мешком, который он набрасывает мне на голову и арестовывает меня за преступный заговор. Выборы отменены, и Дж. Стерлинг Бакстер вводит в городе военное положение и сам захватывает власть.

Бакстер – одновременно символ и реальность старой, отвратительной и коррумпированной политической машины, которую мы намереваемся свалить в ноябре. За ним внушительное число избирателей: Лига налогоплательщиков Баггси и правых из предместий Комковича, а еще основательная поддержка обоих банков, Ассоциации подрядчиков и всесильной Аспенской лыжной корпорации. Еще у него будут финансовые и организационные ресурсы местных республиканцев, которые при регистрации обошли демократов более чем два к одному.

Демократы, памятуя о возможности еще одного мятежа левых в духе Эдвардса, выставляют политического трансвестита, риелтора средних лет, которого они постараются подать как «разумную альтернативу» зловещим «крайностям» Бакстера и Неда Вара. Нынешний шериф тоже демократ.

Вар идет как независимый, и, по его словам, символом его кампании станет «дерево». Я бы выбрал либо изувеченную одноглазую сову, либо кулак с двумя большими пальцами, сжимающий шляпку пейотля, – последний также служит символом нашего организационного ядра – атлетического клуба «Мясной опоссум». В настоящий момент я зарегистрирован как независимый кандидат, но в зависимости от исхода нынешних переговоров о финансировании кампании остается шанс, что я подам заявку как коммунист. Не имеет значения, какой я на себя навешу ярлык, в моей гонке жребий уже брошен, остается лишь вопрос, сколько фриков, хипарей, преступников, анархистов, битников, браконьеров, байкеров и личностей нетрадиционного вероисповедания и политических убеждений выползут из своих нор и за меня проголосуют. Иные варианты гнетуще очевидны: мои противники – безнадежные задницы, которым место в патрульной службе штата Миссисипи, и если меня выберут, я обещаю им ту работу, которую они заслуживают.

Кампания Неда Вара много сложнее и много важнее моей. Он намерен биться с драконом. Джей Бэкстер – самая могущественная политическая фигура в округе. Он ведь окружной уполномоченный, остальные двое – лишь эхо. Если Вар сумеет побить Бэкстера, это сломает хребет местному истеблишменту финансов и политики. А если блоку «Вся власть фрикам» удастся победить в Аспене, то удастся и в других местах. А если это невозможно сделать здесь, в одном из немногих мест Америки, где можно опираться на проверенных избирателей, трудно представить себе, получится ли там, где нет таких естественных преимуществ. Прошлой осенью нам не хватило шести голосов, и на сей раз мы, скорее всего, тоже будем близко. Память о кампании Эдвардса гарантирует серьезную явку, с опасным фактором ответного удара, способного полностью нас уничтожить, если только популяция хиппарей не возьмет себя в руки и не проголосует. Последствия этих выборов идут много дальше любых местных проблем или кандидатов. Это эксперимент в области совершенно новой политики, и над его результатами, какими бы они ни были, стоит всерьез задуматься.

Ориентировочная платформа

Томпсона на пост шерифа,

Аспен, Колорадо, 1970 г.

1. Немедленно превратить улицы в газоны. Асфальт с мостовых снять отбойными молотками, а из его обломков (после переплавки) создать гигантскую охраняемую автостоянку за пределами города – желательно подальше от глаз, скажем, между новым заводом по очистке сточных вод и новым торговым центром «Макбрайда». В том же районе можно собирать все отбросы и прочий мусор – в память о миссис Уолтер Пэпке, которая продала свою землю застройщикам. Допуск автомобилей в город ограничится сетью «переулков для подвоза товаров», изображенной на очень подробном плане, составленном архитектором/планировшиком Фритцем Бенедиктом в 1969 г. Перемещаться жители города будут пешком или на велосипедах, находящихся в ведении городской полиции.

2. Путем общественного референдума сменить название города на «Жирноград». Это помешает рвачам, уничтожителям природы и прочим шакалам в человеческой шкуре получать дивиденды с названия «Аспен». Тем самым «Аспен Сноу-масс», недавно проданная «Оклендскому Кейзеру/Этна», превратится в «Жирноград Сноу масс». Команда «Аспен Уайлдкэт», основными спонсорами которой являются Национальный банк Нью-Йорка и «Первая Бостонская Капитал Корп.», будет называться «Жирноградский дикий кот». Придется изменить все дорожные указатели и карты. Местным почте и палате коммерции придется уважить новое название. Аспен, штат Колорадо, перестанет существовать, и физические перестройки от этой перемены в мире коммерции будут громадными: «Лыжная мода Жирнограда», «Кубок по слалому Жирнограда», «Жирноградский музыкальный фестиваль», «Институт гуманитарных наук Жирнограда» и т.д. А главное преимущество смены названия города в том, что она не потребует больших усилий со стороны самого города или тех, кто приехал сюда потому, что тут хорошо жить. Как это скажется на тех, кто приехал покупать дешево, продавать дорого и двигать дальше, самоочевидно… и крайне желательно. Этих гадов поимеют, сломают и выгонят взашей.

3. Торговлю наркотиками необходимо взять под контроль. Первым моим шагом на посту шерифа будет установить – в законодательном порядке – помост для побивания палками по пяткам и колодки, дабы публично карать непорядочных торговцев наркотиками. Каждый год эти пушеры выманивают у миллионов людей миллионы долларов. Как порода они стоят на одной ноге с субподрядчиками, торговцами подержанными машинами, и департамент шерифа охотно будет выслушивать жалобы на торговцев в любое время дня и ночи, причем подавшему жалобу будет гарантирована неприкосновенность, если, конечно, жалоба законна. (На этой стадии платформы следует отметить, что любой шериф любого округа в Колорадо по закону несет ответственность за соблюдение всех законов штата касательно наркотиков, даже тех немногих, с которыми он лично, возможно, не согласен. Законодательные акты предусматривают штрафы за должностные преступления вплоть до 100 долларов в каждом случае, в том числе в случае намеренного несоблюдения закона. Но следует также отметить, что законодательные акты предусматривают и многие другие штрафы во многих других странных и маловероятных обстоятельствах, и в должности шерифа я ознакомлюсь со всеми без исключения. Поэтому любой мстительный болван, который решит подать в суд за должностное преступления против моей службы или на меня самого, должен быть очень и очень уверен в фактах.) А тем временем общим руководством к действию офиса шерифа станет: любые наркотики, какие стоит принимать, нельзя продавать за деньги. Не приносящие прибыли продажи будут разбираться как пограничные случаи и рассматриваться каждая в отдельности. Но все продажи с целью получения прибыли будут сурово караться. На наш взгляд, подобный подход создаст уникальную и крайне гуманную атмосферу в наркокультуре Аспена (или Жирнограда), которая уже настолько стала местной реальностью, что лишь психопат-фалангист заикнется о попытках ее «уничтожить». Единственный реалистичный подход – постараться как можно больше испортить в этом городе жизнь всем стяжателям, будь то в области наркотиков или в других областях.

4. Охота и рыбалка будут запрещены для всех нежителей города, за исключением тех, кто сумеет получить письменное ручательство жителя города, последний в таком случае несет юридическую ответственность за все нарушения, совершенные неместным, за которого он поручился. Штрафы будут серьезными, а общей политикой – безжалостное преследование всех нарушителей. Но, как и в случае предлагаемого изменения названия города, этот план «местного ручательства» не скажется ни на ком, кроме жадных и опасных маньяков-убийц, являющихся угрозой любому месту, где бы ни появились. На местных жителях этот план не скажется, помимо тех, кто решит поручиться за приезжих «спортсменов». Такой подход возложит личную ответственность за защиту обитающих тут зверей, птиц и рыб на сотни или даже тысячи человек и позволит де-факто создать заповедник без суровых ограничений, которые будут нам неизбежно навязаны, если кровожадные психи и дальше будут слетаться сюда каждую осень стрелять по всему, что видят.

5. Шериф и его помощники никогда не будут носить оружие в общественных местах. Любые городские беспорядки, перестрелки и бойни (включая применение огнестрельного оружия) за последнее время были спровоцированы жаждущим пострелять или обезумевшим от страха копом. И никакому копу в Аспене не было необходимости доставать оружие столько лет, что мне кажется разумным предложить 12 долларов награды любому, кто способен представить воспоминания (в письменном виде) о подобном инциденте. (Направлять по адресу: Почтовый ящик К-3, Аспен.) В нормальных обстоятельствах газовой гранаты с пистолетной рукоятью (как то MK-V, производимой «Дженерал Орднэнс») более чем достаточно, чтобы быстро свести на нет любые беспорядки, какие могут возникнуть в Аспене. А все, с чем не по силам справиться MK-V, потребует подкрепления, которое в таком случае будет в любое время сопряжено с массивным ответным ударом: жестокой атакой с применением огнестрельного оружия, бомб, слезоточивого газа и любого другого оружия, которое будет сочтено необходимым для восстановления гражданского мира. Разоружение полиции как раз и должно послужить снижению уровня насилия с одновременной гарантией страшного наказания для любого, кто будет достаточно глуп, чтобы напасть на невооруженного копа.

6. Политикой офиса шерифа будет безжалостное преследование всех, занятых грабительской эксплуатацией земельных ресурсов в любой форме. Меры будут приниматься незамедлительно в случае любой правомерной жалобы. Моим вторым шагом после вступления в должность (после введения мер по наказанию торговцев наркотиками) будет создание Бюро информации для сбора и предоставления фактов, на основании которых любой горожанин может получить судебное постановление о захвате имущества, приостановлении деятельности и т.д. против любого стяжателя, который умудрился обойти наши устаревшие законы и построить тут фабрику для асфальта, завод по очистке фекалий или камнедробилку. Эти жалобы будут рассматриваться с чрезмерным рвением… и всегда в рамках закона. Selah.

Rolling Stone, № 7, 1 октября, 1970

МЕМОРАНДУМ СПОРТИВНОЙ РЕДАКЦИИ: ТАК НАЗЫВАЕМАЯ ПАНИКА «ИИСУС-ПСИХА»

Недавний чрезвычайный обзор сообщений наших информаторов на местах указывает, что на неорелигиозном фронте назревает буря умопомешательства. Если мы не подготовимся к этому безумию, оно серьезно скажется на наших ресурсах, возможно, даже подорвет их. В ближайшие несколько месяцев нас почти наверняка засыплет, даже затопит кошмарная метель чепухи, тарабарщины, помоев и псевдорелигиозной ахинеи всех мастей. До окончания рождественских праздников передышки ждать нечего. Проблема проявится во многих изобретательных формах, и иметь дело нам придется со всеми. А именно:

1. Наше почтовое отделение парализуют несколько волн брошюр, пластинок, увещеваний и полоумных разглагольствований от частных лиц и/или коммерческих организаций, пытающихся нажиться на этой жуткой дребедени. Поэтому мы заранее договорились об альтернативной почтовой службе, которая займется нашими серьезными делами.

2. Мы полагаем, что основные наши лифты будут день и ночь забиты нескончаемым потоком сумасшедших, старающихся втащить в здание гигантские деревянные кресты или прочие крупногабаритные безделушки. Чтобы обойти эту проблему, мы уже начали пристраивать мощный внешний электрический лифт со стеклянными стенами для служебного пользования. В восточный стене здания, за кабинкой Дейва Фелтона, будет прорублена дверь для входа и выхода. Дверь первого этажа будет замаскирована гигантским упаковочным контейнером на парковке. При ней круглые сутки будет дежурить вооруженный охранник.

3. Мы ожидаем, что телефонные линии будут почти постоянно заняты наемными и/или взбесившимися фанатами Иисуса, пытающимися пропихнуть «Тему сегодняшней молитвы» или прочую подобную ерунду в наши редакционные колонки. Нашей политикой станет не отвергать подобные звонки, нет, мы станем их выслушивать. Их будут переключать на специальный аппарат в подвале. Известный теолог Иейл Блур приготовил серию записанных на пленку ответов на подобного рода вопросы. Любой позвонивший, кого не отпугнет автоответчик, может оставить свое имя и номер телефона, чтобы инспектор Блур им перезвонил и лично поговорил с двух дня до шести вечера.

Это лишь немногие из кошмаров, с которыми нам придется иметь дело начиная с сегодняшнего для и до сентября. Будут, разумеется, и другие, не столь явные, но гораздо более мучительные. Например, подрывная деятельность среди ведущих сотрудников. Как всегда, найдется несколько безмозглых подонков, которые поддадутся на приманку очередного культа. Мы к этому готовы, и когда в наших рядах возникнут подобные бреши, их заткнут с быстротой и решительностью.

Спортивная редакция придерживается той точки зрения, что ни в коем случае нельзя позволить поколению болванов-неудачников и тайных наркоманов испоганить наши линии коммуникации, в то время как долг любого, имеющего доступ к мыслящей аудитории всей страны, говорить внятно. Сейчас неподходящий год для возвращения к атавистической ахинее – в особенности на страницах Rolling Stone.

* * *

Мы ожидаем, что с настоящего времени и до декабря месяца давление будет нарастать в геометрической прогрессии и достигнет своего пика в декабре. А пока не мешает вспомнить слова доктора Хима, одного из немногих современных чародеев, который никогда не ошибается. Доктора Хима проклинал Эйзенхауэр, над ним насмехался Кеннеди, издевался Тим Лири, ему угрожал Элридж Кливер. Но он все еще агитирует… и мошенничает.

– Будущее христианства слишком хрупко, – недавно сказал он, – чтобы оставлять его в руках христиан, особенно профессионалов.

Спортивная редакция очень этим обеспокоена. Дополнительные предостережения последуют с возникновением каждой конкретной проблемы. А они возникнут. В этом мы совершенно уверены. Сегодня перед нами тот же самый старый Прилив, который поднимался последние пять или более лет, то же старое Зло, оголтелый трип целого поколения, одуревшего от слишком многих неудач.

Отчасти это даже неплохо. Его время давным-давно должно было наступить. И опять же, говоря словами все того же доктора Хима: «Иногда старые стены настолько косые, что негде прорубить новое окно». Но проблема со вспышкой «Иисус-психоза» в том, что этот культ не столько окно, сколько гигантская испанская инквизиция, салемская охота на ведьм, разорение Конго и завоевание инков, майя^г ацтеков. Целые цивилизации гибли от рук мстительных чудовищ, претендующих на особые отношения с «Богом».

Перед нами не что иное, как очередная империя на грани краха – скорее всего под собственным весом и грузом своих извращенных приоритетов. Процесс уже пошел. Все, что воплощает собой Никсон, рано или поздно обречено.

Наверняка это будет «поздно», раз уж лучшее, что мы можем предложить, – поколение психов, махнувших рукой на все, кроме возрождения примитивной ерунды, которая и была причиной наших бед. Какой ужас думать, что всего десять лет спустя буря шестидесятых выльется в вульгарное и бездумное эхо евангелиста Билли Санди.

Вот почему спортивная редакция настаивает любой ценой не пускать в здание даунов. Нам серьезным делом надо заниматься, а эти идиоты будут только путаться под ногами.

Искренне ваш Рауль Дьюк.

Rolling Stone, № 90, 2 сентября, 1971

МЕМУАРЫ О ГАДОСТНОМ УИК-ЭНДЕ В ВАШИНГТОНЕ

Одно из самых ясных моих воспоминаний о том отвратительном уик-энде – то, как Джерри Рубин потерянно стоит на ступенях мраморного здания возле Капитолия и наблюдает за дракой у флагштока. «Контринаугурационный» парад только что завершился, и кое-кто из участников решил закончить шоу, поглумившись над американским флагом. Другие демонстранты запротестовали, и вскоре обе фракции уже обменивались тумаками.

Флаг соскользнул по шесту на несколько футов, потом снова поднялся, когда группа антивоенных патриотов образовала своего рода человеческий якорь у главной лебедки. Защитники флага входили в Мобилизационный комитет за окончание войны во Вьетнаме (МКОВВ), либеральное, пацифистское университетское крыло протеста, собственно говоря, и организовало «контринаугурационный». Нападавшие, оравшие «Порви все к чертям!», были бурной и неорганизованной ватагой молодых уличных бойцов из целого спектра группировок от местных активистов общества «Студенты за демократию» до байкеров, называющих себя «Гуннами». По обеим сторонам схватки были черные, но по большей части кулаками махала белая молодежь.

Пока я уходил от драки, у меня за спиной сцепились псы, и на главу демонстрации марша, кричавшего в громкоговоритель: «Мир!», напал псих в прусском шлеме. Антивоенный парад яростно пожирал себя самого.

Рубин, организатор-яппи и ветеран всех крупных демонстраций тех первых протестов в Беркли в 1964 г., смотрел на хаос вокруг флагштока.

– Ужасно! – бормотал он. – Все это угнетает, никакой жизни, никакого направления. Возможно, это последняя демонстрация.

Его слова вторили мыслям, которые я только что набросал в блокноте: «Никаких больше песен, никаких больше речей, прощай все это…» Я понимал, что имеет в виду Рубин. За прошедшие четыре года наши пути часто пересекались – от окрестностей залива до Чикаго. В происходящем мы, как правило, участвовали на разных уровнях: он – как центральная фигура, я – как журналист, но теперь, в 1969 г., нам обоим стало очевидно, что атмосфера резко изменилась.

Нынешними темами стали насилие и конфронтация. Сама концепция «мирного протеста» умерла в Чикаго на съезде демократической партии. Никто не пригласил Джоан Баэз в Вашинштон; никто не пел «Мы одолеем!». Там были другие, новые лозунги, вроде «Убей свиней!», «… война» и «Два-четыре-шесть-восемь… Государство завтра сбросим!». Сейчас в моде злобное диссидентство. Никто не садится на мостовую. Забросав копов камнями, демонстранты бегут, а две минуты спустя объявляются в другом месте и снова бросают камни.

Мы проделали долгий путь со времен Беркли и «Движения за свободу слова», обе стороны озлобились… а юмор пропал.

Для Рубина перемена горчит. В результате разгона беспорядков в Чикаго он был обвинен в подстрекательстве толпы – в те времена такое каралось пятью годами тюрьмы, но был выпущен под залог в 25 000 долларов. В старые добрые времена три месяца тюрьмы считалось суровым приговором лидеру демонстрации. Сегодня, в эпоху Никсона, люди вроде Рубина прямые кандидаты на публичное бичевание.

Что до меня… Ну, физически перемена пока на мне не сказалась. Благодаря журналистской аккредитации мне обычно удавалось избежать ареста, хотя, подозреваю, в новую эпоху и этому тоже придет конец. Бэджик прессы или даже блокнот станут помехой во все более поляризованной атмосфере гражданских конфликтов. Нейтральность устарела. Даже для журналиста вопрос теперь в том, на чьей ты стороне. В Чикаго меня побили дубинками полицейские, в Вашингтоне угроза исходила от демонстрантов.

Уик-энд инаугурации во всех отношениях обернулся дрянным. То, как Никсон принимал присягу, обреченность и озлобленность протеста, непрекращающийся ливень, реки грязи и армия богатых свинопасов, заполонивших бары гостиниц, старушенции с голубыми перманентами, обсидевшие рестораны, – вот уж точно шоу ужасов. Однажды очень поздно ночью, включив у себя в номере радио, я услышал песню «Birds» с припевом: «Никто не знает, в какой он беде… Никто не думает, что это случится снова». Припев всю неделю крутился у меня в голове, как музыкальная тема к плохому кинофильму… никсоновскому фильму.

Первой моей мыслью было загрузиться ЛСД и так освещать инаугурацию, но перспективы казались зловещими: мощный стимулятор способен превратить атмосферу просто дурную, в ад мегаужасов. Нет, придется писать на трезвую голову, но с парой-тройкой косяков в затишье… Быстрая пробежка через Молл к Смитсоновскому институту, пока обезумевшая толпа выкрикивала непристойности в адрес Спиро Эгню. Конные полицейские орали: «Назад, назад!». А тип рядом со мной, аккредитованный журналист из Нью-Йорка, передал мне самокрутку со словами: «Почему нет? Так и так, все уже кончилось…»

Вот именно. Он был прав. С моей точки зрения (и надо думать, с его), все кончилось. Ричард Никсон стал президентом. А вокруг нас восемнадцати- и девятнадцатилетние фрики бросали в конных полицейских шутихи. В фойе Смитсоновского столпились у стекол люди Эгню посмотреть, как толпа издевается над запоздавшими гостями. Потеряв терпение, один коп бросился в толпу, чтобы схватить агитатора… и на целых три минуты совершенно скрылся из виду. Когда еще десяток ринулись его спасать, он «всплыл» снова, но толпа успела сорвать с него почти все. На нем остались только штаны, один ботинок и обрывок мундира. Его шлем, пистолет, портупея, его бляха и знаки отличия исчезли. Он был избитым и униженным, и звали его Леннокс. Это я знаю потому, что стоял рядом с крупной полицейской шишкой в штатском, который кричал: «Грузите Леннокса в фургон!».

Леннокс себя не контролировал: он орал, как рябчик, над которым потрудилась стая диких собак. Начальник на него набросился, ругая спектакль: полуголый коп мечется из стороны в сторону на виду у толпы и прессы, лишь ухудшая положение. Леннокса погрузили в фургон, и больше мы его не видели.

Как такое могло произойти? На глазах у Спиро Эгню и его гостей, выглядывающих из элегантного музея накануне его инаугурации в должности вице-президента США, толпа диссиденствующих «пацифистов» побила одного из копов, откомандированных охранять VIP-персон. Этот Леннокс начитался старых газет, отчетов о «трусливых, не склонных к насилию демонстрантах». Поэтому кинулся хватать одного такого, водворять Закон, а его едва не прикончили. Один очевидец сказал: «Его по очереди били ногами по голове». Демонстранты все с него сорвали, еще полминуты, и его совершенно раздели бы.

Слов нет, поведение отвратительное. Несколько часов спустя в такси в другой части Вашингтона я рассказал про случившееся чернокожему водителю.

– Отлично, замечательно, – ответил он. – Я когда-то служил в полиции и уже собирался вернуться. Но не теперь. Черт, не хочу быть врагом общества.

* * *

На инаугурацию я поехал по нескольким причинам, в основном, чтобы убедиться, что она не трюк телевизионщиков. Трудно было поверить, что такое происходит взаправду: президент Никсон. По пути в Вашингтон в самолете со стаканом в руке над Скалистыми горами я записал в блокноте: «Год спустя, снова лечу на восток освещать Никсона… в прошлый раз это был Нью-Йорк, а потом на «Йеллоу берд спешл» в Манчестер, Нью-Гэмпшир… в штаб-квартире Никсона в «Холлидей-Инн» меня встретил составитель речей Пат Бьюкенен, не одобривший мой внешний вид… Миста Никсон, он лыжных курток не жалует, малый… и где твой галстук? Бьюкенен, грубый и подозрительный жучок, типчик из «Лобби свободы »… А теперь он в Вашингтоне, и «босс * тоже».

Все подчиненные звали его «боссом». Речи и выступления во время кампании назывались «маневрами». Не знаю, как они называли меня, наверное, подобрали что-то нелестное. Вот отрывок из статьи, которую я написал, поездив десять дней за Никсоном по Нью-Гэмпширу:

.«Ричард Никсон никогда не числился среди моих любимцев. Он был… человеком без души, без внутренних убеждений. „Старый Никсон“ не прокапал. Равно как и первые модели „нового Никсона“. Теперь у нас „Никсон, модель IV“, и как журналист полагаю, будет только честным сказать, что эта последняя версия кое в чем отличается и, возможно, даже будет в чем-то лучше предыдущей. Но как потребитель я бы и близко к ней не подошел, разве только вооружившись шокером для скота на длинной палке».

А теперь, год спустя, я летел в Вашингтон, чтобы посмотреть, как будет вступать в должность мой президент. «Сведи нас вместе вновь». Ну, удачи, старик. Позвони, когда соберешь остальных… Я приеду и сделаю групповой снимок камерой для подводной съемки.

* * *

В балтиморском аэропорту я столкнулся с Бобом Гувером, прибывшим из Нового Орлеана с молодой женой и большой кинокамерой. Гувер – писатель («Недоразумение на сотню долларов» среди прочего), но сейчас занят кино, снимает фильм про надвигающуюся революцию, которая, на его взгляд, вспыхнет еще до начала 1970-го. Не все участники «Движения» так оптимистичны: прогнозы варьируются от шести месяцев до четырех лет, но налицо почти единодушное мнение, что еще до 1972-го произойдет какой-то сокрушительный переворот, не просто беспорядки или закрытие университетов, а настоящая революция.

От этой зловещей перспективы уже дала трещину хрупкая солидарность «новых левых». До сих пор война во Вьетнаме была своего рода «зонтиком», дававшим видимость единения мешанине антивоенных группировок, у которых больше ничего общего не было. «Контринаугурационный» в Вашингтоне очень ясно показал, что этот альянс распадается.

И верно, само движение поляризуется. Когда справа Никсон и Джон Митчелл бубнят про Закон и Порядок, а «черные» и студенческие «левые» готовятся к революции, центр остается неприкрытым – хватай, кто пожелает. Единственный тяжеловес центристского толка сегодня – сенатор Тед Кеннеди, который как будто играет в ту же игру в «строительство и консолидацию», которую довел до совершенства в 1966-м Ричард Никсон.

Кеннеди начал преследовать Никсона еще до принесения последним присяги. В субботу, за два дня до инаугурации, Тедди затмил всех в местных новостях, торжественно открыв бюст своего убитого брата Роберта во дворе департамента юстиции. Потом, через два дня после инаугурации, Тедди стал звездой митинга по сбору средств в вашингтонском «Хилтоне». Идея была заплатить долги по кампании Роберта, но ведущий колонки одной местной газеты сказал, что митинг больше «походил на старт кампании Тедди». Washington Post процитировала вечно осторожного сенатора, мол, он пока еще не выбрал вице-президента для 1972-го. Реакцию Никсона на эту хохму пресса не зафиксировала. Единственный комментарий для прессы исходил от Рауля Дьюка, почетного гостя, который сказал: «Ну, никто не смеялся, когда на вечеринку пришел призрак Банко… и не забудьте про „Балтимор Колтс“».

* * *

Как бы то ни было, битва началась… Революция против Волны Прошлого. По настойчивым слухам, мистер Никсон не теряет уверенности – по причинам малопонятным тем, кому меньше пятидесяти лет, исключая копов, евангелистов и членов Лобби свободы. Остальным придется снова читать романы или, возможно, строить лодки. От требований этой растущей поляризации, этого воя баньши: «На чьей ты стороне?», годы Джонсона покажутся фестивалем мира. Всякому, кто думает, будто Никсон написал ту успокоительную инаугурационную речь, стоит запомнить имя – Рей Прайс. При Никсоне он – Билл Мойерс, с которым сходен и в другом: по нему также хорошо заметны будут признаки, что корабль тонет. Прайс – прикормленный либерал Никсона, и когда он уйдет, перед нами замаячит эпоха кровавого хаоса и уличных боев. И, возможно, даже той Революции, которую ждут сорвиголовы среди новых левых. Президент Никсон пришел в вакуум, которого ни он, ни его ставленники не понимают. В настоящий момент они обживаются в оке тайфуна. И если им кажется, что ветра стихли, их ожидает неприятный сюрприз.

И нас остальных тоже, ведь все мы в том оке – даже молодые активисты «новых левых», в рядах которых сейчас еще большее смятение, чем у либеральных демократов, у которых есть хотя бы номинальный глава. Что бы ни заявляли организаторы, вашингтонский марш протеста потерпел крах… и по причинам иным, нежели дождь и грязь. Джерри Рубин был прав: вероятно, это была «последняя демонстрация» – во всяком случае, последняя в старом, более мягком и когда-то полном надежд контексте.

* * *

В понедельник вечером, когда уже стемнело, я вернулся в большой цирковой шатер, где всего двадцатью часами ранее шумел контринаугурационный бал МКОВВ. В воскресенье шатер заполняли тысячи молодых диссидентов, которые смеялись, курили траву и перебрасывались воздушными шариками в свете прожекторов и под грохот рок-музыки. Там были Фил Оке и Пол Краснер, и Джуди Коллинс прислала телеграмму, дескать, приехать не может, но «так держать». Толпа просекла, передавалась шляпа, чтобы собрать кучку долларов на оплату аренды шатра. Случайный наблюдатель решил бы, что здесь празднуют победители.

Потом, после парада Никсона, я вернулся в шатер посмотреть, что там творится… а его не было. Точнее, он исчезал: шесть грузчиков из Norfolk Tent Со. демонтировали все, кроме шестов и тросов. В грязи лежали толстые рулоны синего и красного брезента, ожидая, когда их погрузят в фургон и увезут на склад.

Как по частям исчезает шатер, подходили посмотреть молодые девушки с длинными волосами и ребята с рюкзаками. Как и я, они вернулись, почти надеясь, что тут что-то происходит. Мы постояли рядом с памятником Вашингтону. Никто не разговаривал, даже парни из компании по аренде тентов. Потом мы разошлись в разные стороны. Было холодно, и становилось все холоднее. Застегнув лыжную куртку, я быстро пошел через Молл. Слева от меня у подножия памятника группка хиппи передавала по кругу косяк, а приблизительно в миле справа маячил яркий купол Капитолия… Капитолия мистера Никсона.

Внезапно мне стало очень холодно, а еще появилось смутное ощущение поражения. Более восьми лет назад в Сан-Франциско я всю ночь сидел у телевизора, чтобы смотреть в записи трансляцию выборов, и когда Никсон провалился, почувствовал себя победителем. \"

Сейчас, этим воскресным вечером 1969 г., президента Никсона почтили ни много ни мало шестью инаугурационными балами. Какое-то время я мрачно это обдумывал, а потом решил попозже пойти в «Хилтон» и кому-нибудь врезать. Кто угодно подойдет, но хотелось надеяться, что подвернется шеф полиции Нэшвилла или еще какой-нибудь подонок. А пока оставалось только вернуться в отель и смотреть по телику новости. Может, покажут что-нибудь смешное, вроде клипа о публичных наказаниях.

(Boston) Globe, 23 февраля, 1969

Часть 2. ПРЕДСТАВЛЯЕМ: КУКЛА «РИЧАРД НИКСОН» (Пересмотренная модель 1968 года)

Ни одно интервью с Ричардом Никсоном не заканчивается, пока он по меньшей мере один раз не назовет себя «государственным человеком». Подразумевается, что его противники всего лишь «политики». Особенно тот, кого Никсон планирует победить в ноябре этого года… в гонке за пост президента США. Selah!

Крупные опросы и подсчеты голосов по стране позволяют предположить, что Никсон, возможно, прав, невзирая на возмущенный вой тех избирателей, которые твердят, мол, выбор между Никсоном и Джонсоном это вообще не выбор. Сенатор Юджин Маккарти назвал его «выбором между непристойностью и вульгарностью». А ведь Маккарти политический наследник Эдлея Стивенсона, который сказал, что «народ имеет то правительство, которого заслуживает». Если это так, то 1968-й скорее всего станет годом, в котором великий американский петух вернется на свой насест… во благо или на беду.

А потому я из нездорового любопытства недавно съездил в Новую Англию, чтобы посмотреть на «настоящего Ричарда Никсона». Не обязательно на «нового Никсона» или даже на самую последнюю модель старого «нового Никсона», известного следящим за его кампанией журналистам как «Никсон, модель IV». Моим заданием как пресс-корреспондента было отыскать за масками человека или попробовать доказать, что никаких масок нет вовсе, что в свои пятьдесят пять лет Ричард Никсон в точности таков, каким кажется: пластмассовый человечек в пластиковом мешке, окруженный наемными пиарщиками, которые так осторожничают, что сами кажутся пластмассовыми. На сей раз этих дрессировщиков от политики подбирали за хладнокровие и сноровку лишь на одном поприще: добиться, чтобы Ричард Никсон стал следующим президентом Соединенных Штатов.

Один такой «тренер», Генри Хайд, вероятно, счел меня угрозой лагерю Никсона и позвонил в Pageant, чтобы проверить, кто я. Это случилось уже после того, как, пока я завтракал, он проник в мой номер и прочел мои машинописные заметки. Люди Никсона, одетые в мешковатые костюмы темных тонов и уйму сальной кожи (они походили на модели с шоу стиля «Элкс-клаб»), как будто решили, что я не проявляю достаточного уважения, ведь одет я был как лыжник-любитель. В Pageant мистера Хайда заверили, что, невзирая на мою внешность, мои миссия и намерения чисты.

Ричард Никсон так и так никогда не числился среди моих фаворитов. Многие годы я считал само его существование памятником всем протухшим генам и ущербным хромосомам, которые сводят на нет перспективы Американской мечты. Он был гадкой карикатурой на себя самого: человек без души, без внутренних убеждений, с порядочностью гиены и стилем ядовитой жабы. У Никсона, которого я помнил, напрочь отсутствовало чувство юмора: немыслимо было представить, как он смеется над чем-то, помимо безногого паралитика, который хочет голосовать за демократов, но не может дотянуться до рычага на автомате для голосования.

После 1960-го я уже не воспринимал его всерьез. Два года спустя он провалился на выборах в губернаторы Калифорнии и недвусмысленно дал понять, что и сам себя всерьез уже не воспринимает – во всяком случае, как политика. Он выставил себя дураком на всю страну, обвинив в своем поражении «враждебность прессы». Созвав пресс-конференцию, он рявкнул в микрофон: «Вам больше не пинать Дика Никсона, джентльмены, потому что это моя последняя пресс-конференция».

Никуда не денешься от факта, что Ричард Никсон не выдвинул бы свою кандидатуру в 1968-м, если бы Кеннеди не убили пятью годами ранее… и если бы республиканцы не назвали своим главой Барри Голдуотера в 1964-м… что гарантировало избрание Линдона Джонсона, который с тех пор испортил все, что мог, и наломал таких дров, что на его фоне даже Никсон смотрится неплохо.

Ситуация настолько очевидна, что «государственный человек» Никсон не в силах устоять. И можно ли его винить, что он ухватился за подвернувшийся шанс? Он вновь на «скоростном треке», о котором так любит говорить и на котором, выиграв, получит президентство, а проиграв, вообще ничего не теряет. Он явно наслаждается кампанией. Это бонус, бесплатный выстрел, его последний шанс встать вровень с воротилами.

Ричард Никсон всю свою жизнь в политике – двадцать один год – отирался на самом верху, и ему везло. Чутье у него, как у профессионального игрока, который выигрывает чаше, чем проигрывает: его «умение» на девять десятых состоит из опыта, на одну – из врожденного таланта, его представления о политике – чисто механические.

Никсон – технарь от политики и на сей раз в помощники нанял технарей от политики. Как команда они весьма внушительны. У них есть старые профессионалы, младотурки, увечные оппоненты и кандидат, который однажды был на волоске от того, чтобы побить покойного Джона Ф. Кеннеди.

«Новый Никсон» превыше злобы, и у него редко выпадает время для неформального разговора. Ворчащей прессе его помощники объясняют, что «мистер Никсон занят, работает над сегодняшней речью». А в тайне, за кулисами, он борется в рукопашную с тонкими противоречиями азиатского склада ума. (В поездке по Висконсину в конце февраля он проговорился: «Эта страна не может стерпеть долгой войны. Азиаты не уважают жизнь человека. Им нет дела до числа убитых». Подразумеваемое расовое оскорбление – явный шаг в сторону от его тщательно выверенной предвыборной риторики.)

В какой-то момент я спросил Рея Прайса, одного из главных экспертов Никсона, почему кандидату так трудно подобрать слова, чтобы вторить лозунгу Дина Раска по Вьетнаму. Четыре вечера до того речи Никсона были взяты прямо из руководства Джонсона-Раска по «теории домино».

Прайс сделал обиженное лицо.

– Какая жалось, что вы не подготовились заранее, – протянул он. – Мистер Никсон немало трудов положил, чтобы прояснить свою точку зрения на Вьетнам, и мне правда жаль, что… ну…

Он грустно покачал головой, словно не находил в себе сил увещевать меня на священной территории «мотеля имени компании Говарда Джонсона».

Мы пошли в его номер, где он выкопал перепечатку статьи из октябрьского номера Foreign Affairs за 1967 год. Называлась она «Азия после Вьетнама», а автором ее был Ричард М. Никсон. Я рассчитывал на что-то поновее, но Прайса вдруг вызвали по какому-то делу. Поэтому, забрав статью в бар, я несколько раз ее прочитал, но не нашел ничего «проясняющего». Она была вдумчивой, внятной и полностью отвечала позиции Джона Фостера Даллеса.

Прайс меня разочаровал по той же причине, по какой меня всю неделю разочаровывал Никсон. Каждый по-своему, но оба предположили, что я, и все остальные репортеры, не сумею понять, что, говоря о Вьетнаме, Никсон не просто прячется за отговорками, но делает это намеренно и по очень веской причине. Кампания Джорджа Ромни явно дышала на ладан: Нью-Гемпшир был горой за Никсона, и теперь, чтобы не упустить преимущество, надо было оставаться на виду и не произносить ничего более спорного, чем «Господи, благослови Америку». Ромни отчаянно старался вовлечь Никсона в дискуссию, но Никсон каждую подачу игнорировал.

Никсон признался, что знает способ положить конец войне, но ничего не скажет. И очень патриотично объяснил почему: «Ни один ответственный человек, решивший занять этот пост, не должен выдавать свои позиции до переговоров». (Жена Никсона Пэт уверена в его способности справиться с Вьетнамом. «Дик ни за что не даст Вьетнаму так затянуться», – говорит она.)

Манчестерские штаб-квартиры и Ромни, и Маккарти располагались в «Уэйфарер», элегантном, обшитом деревом мотеле с уютным баром и лучшим рестораном в округе. Командный пост Никсона в «Холлидей-Инн» находился на другом конце города, в мрачной бетонной коробке. Я спросил одного советника Никсона, почему выбрали такое унылое место.

– Выбирать было из «Холлидей-Инн» и «Уэйфарера», а мотель мы оставили Ромни, когда узнали, что он принадлежит одному из самых видных политических деятелей штата, разумеется, демократу. – Он хмыкнул. – Да, тут бедняга Джордж действительно вляпался.

Профи Никсона выиграли еще очко: ничего для печати тут не было, но те, кто имел вес в политической иерархии штата, поняли, что к чему, а как раз их Никсону требовалось завоевать в Нью-Гэмпшире. Для делегатов подобные мелкие победы суммируются. Еще до того, как в Нью-Гэмпшире подсчитали голоса, стратеги республиканцев объявили, что Никсон уже собрал шестьсот из шестиста шестидесяти семи голосов, которые ему понадобятся, чтобы получить номинацию.

Ему нельзя отказать в тонком понимании американского политического процесса. Я отправился в Нью-Гэмпшир, ожидая увидеть ревущего осла, а уехал оттуда с убеждением, что Никсон один из лучших умов в политике. Он очень быстро схватывает суть проблемы: почти слышишь, как работает его мозг, когда он сталкивается с трудным вопросом. Он так заметно сосредоточивается, что создается впечатление, будто он позирует, а его ответ, когда озвучен, почти всегда будет верным для данной ситуации – ведь по долгому опыту мозг Никсона запрограммирован справляться с трудными ситуациями. Тот факт, что он часто искажает вопрос, а потом либо отвечает на него нечестно, либо уходит от темы, обычно теряется за риторикой. «В диалоге я гораздо сильнее, – говорит он. – Формат вопрос-ответ мне очень подходит. Мне он нравится по телевидению. Подготовленные речи – для завтраков в „Ротари-клаб“. Я это умею, но, честно говоря, предпочел бы вопрос-ответ». «Старый Никсон» спорил на публике, «новый Никсон» этого делать не станет. Он выучил урок, пусть и не без урона для себя.

Когда доходит до паблисти, «новый Никсон» – человек очень осторожный. Он постоянно улыбается камерам, постоянно изрекает милые банальности и при первых же признаках враждебности подставляет вторую щеку. Отношения с прессой у него «замечательные», а когда ему вспоминают последнюю пресс-конференцию 1962-го, он только улыбается и меняет тему. На сей раз он старательно избегает настраивать против себя журналистов, но по-прежнему относится к ним с большим подозрением. Пищу Никсон принимает у себя в номере, из которого никогда не выходит, разве только спешит на очередные «маневры» – таким термином он и его помощники обозначают любое выступление или появление на публике. Сотрудники иногда присоединяются к журналистам в баре, но сам Никсон никогда. Они говорят, он не пьет и не курит, и в барах ему не по себе. Хамфри Богарту Никсон бы не понравился. Это ведь Богарт сказал: «Нельзя доверять человеку, который не пьет». А Рауль Дьюк сказал: «Я никогда не купил бы у Никсона подержанную машину. Ну, может, если бы он был пьян».

Тех, кто так говорит, Никсон при себе не жалует, особенно если чем-то занят и не может за ними приглядывать. Возможно, этим объясняется то, что его сотрудники так расстроились, когда однажды в Манчестере я попытался записать встречу в телестудии. В расписании значилось телевыступление, в котором Никсон будет отвечать на вопросы граждан. Прессу не пригласили, но мне хотелось понаблюдать за Никсоном в неформальной обстановке.

Мою просьбу разрешить посидеть при записи отклонили наотрез. «Это коммерческая запись, – сказал Генри Хайд. – „Проктор энд Гэмбл“ ведь не пустили бы вас в свою студию. И „Форд“ тоже». Перед тем как стать пресс-секретарем Никсона, Хайд торговал колесами с цепной передачей в Чикаго, поэтому идиотская аналогия меня не удивила. Я только пожал плечами и попозже поймал такси до телестанции, почти ожидая, что едва я покажусь, меня вышвырнут. Но нет, ведь бригада CBS была уже на месте и мрачно бормотала, мол, Никсон отказывается их принять. Они уехали вскоре после моего прибытия, но я остался посмотреть, что будет дальше.

Атмосфера была очень гнетущей. Никсон, как всегда, заперся где-то, репетируя со статистами. Они час потратили на отработку нужных вопросов. Тем временем Хайд и остальные сотрудники по очереди присматривали за мной. Никто из них не знал, ни кто будут те «граждане», которым предстоит появиться в программе, ни кто их подбирал. «Это просто люди, которые хотя задать ему вопросы», – сказал Хайд.

Кем бы они ни были, их окружала большая секретность – невзирая на то что скоро их лица будут появляться на местных телеэкранах с монотонной регулярностью. Я как раз делал заметки у двери студии, когда она вдруг распахнулась и оттуда вышли с угрожающими минами два сотрудника Никсона.

– Что вы пишете? – рявкнул один.

– Заметки.

– Ну, так пишите в другом углу, – сказал другой. – Не стойте у этой двери.

Я пошел в другой угол и там написал про паранойю в лагере Никсона, которая не давала мне покоя последние пять дней. После я вернулся в «Холлидей-Инн» ждать следующих «маневров».

Речи Никсона на той неделе не стоят упоминания, разве только как неопровержимое доказательство того, что «старый Никсон» еще с нами. По вопросу Вьетнама он вторит Джонсону, по вопросам внутренней политики высказывается как Рональд Рейган. Он поборник «свободного предпринимательства» внутри страны и «достойного мира» за ее пределами. Те, у кого короткая память, считают, что в своих речах он напоминает «более умеренную версию Голдуотера» или «Джонсона без гнусавости». Но те, кто помнит кампанию 1960-го, знают, на кого он похож: на Ричарда Милхауза Никсона.

И почему нет? Политическая философия Никсона была уже сформирована и проверена, когда в сорок лет он стал вице-президентом Соединенных Штатов. Следующие восемь лет она недурно ему послужила, и в 1960-м почти половина избирателей страны хотела сделать его следующим президентом. С таким багажом трудно найти серьезную причину поменять политические убеждения.

Он сам это сказал: «Столько говорят про „нового Никсона“… Возможно, он и существует, а, возможно, многие просто не знали старого». По понятным причинам ему не нравится то, что подразумевает это выражение: потребность в «новом Никсоне» означает, что со «старым» было что-то не так, а такую мысль он решительно отвергает.

Есть, вероятно, доля истины в его словах, хотя бы до той степени, что теперь он будет откровенно разговаривать с отдельными репортерами – особенно с теми, кто представляет влиятельные газеты и журналы. Кое-кто из них, к своему изумлению, обнаружил, что Никсон в частной беседе совсем не тот монстр, которым они всегда его считали. В частной беседе он может быть дружелюбным и на удивление открытым, даже когда говорит о себе. Со «старым Никсоном» такого не случалось.

Поэтому никак нельзя определить, отличался ли «старый Никсон» в частной жизни от своей публичной персоны. У нас есть лишь его слова, а он ведь политик, метящий на высокий пост, и человек очень хитрый. Понаблюдав несколько дней за его выступлениями в Нью-Гэмпшире, я заподозрил, что он усвоил намек Рональда Рейгана и нанял пиар-фирму, чтобы та сварганила ему новый имидж. Генри Хайд с жаром это отрицает.

– Это не его стиль, – говорит он. – Мистер Никсон сам ведет свою кампанию. Если бы вы работали на него, то очень скоро бы поняли.

– Хорошая мысль, – вставил я. – Как насчет этого?

– Чего? – без тени юмора переспросил он.

– Работы. Я мог бы написать ему речь, которая в двадцать четыре часа изменит его имидж.

Генри эта идея не понравилась. Юмор в лагере Никсона редкость. Сотрудники иногда рассказывают анекдоты, но не слишком смешные. Только у Чарли Мак-Хортера, их постоянного политического эксперта, как будто есть чутье на абсурд.

Как ни странно, сам Никсон проявляет зачаточное чувство юмора, невзирая на неуклюжие попытки пошутить насчет того, как плохо он смотрится по телевизору, и чего-то в таком духе. («Насколько я понял, тут прекрасные лыжни, – сказал он одной аудитории. – Сам я на лыжах не катаюсь, но… – Он коснулся носа. – У меня личные с ними счеты».) Время от времени он спонтанно чему-нибудь улыбается, и не той улыбкой, которой озаряет фотографов.

Однажды у меня состоялся с ним длинный разговор о профессиональном футболе. Я слышал, что он большой поклонник,, и тем вечером в речи на банкете палаты коммерции он сказал, что в суперкубке ставил на «Окленд». Мне стало любопытно, а поскольку Рей Прайс договорился, что обратно в Манчестер я поеду в машине Никсона, я, воспользовавшись случаем, спросил его про футбол. Я подозревал, что он не отличит футбола от продажи поросят и упоминает его время от времени только потому, что его пиарщики сказали, что так он будет выглядеть средним американцем.

Но я ошибся. Никсон действительно разбирается в футболе. По его словам, на суперкубке он взял «Окленд» и шесть очков, потому что Вине Ломбарди сказал ему в Грин-Бей, что Американская футбольная лига намного сильнее, чем утверждают спортивные комментаторы. Никсон упомянул напор оклендцев во втором тайме как свидетельство их превосходства над командой Канзас-сити, которая в 1967-м бросила вызов «Пэкерс» и безнадежно провалила второй тайм. «„Окленд“ не сломался, – сказал он. – Этот напор во втором тайме заставил Ломбарди поволноваться».

Я хорошо помнил матч и даже назвал приведшую к победе комбинацию – пасс по боковой неизвестному принимающему по имени Билл Миллер.

С секунду помедлив, Никсон широко улыбнулся и хлопнул меня по коленке.

– Вот именно. Да, тот парень из Майами.

Я ушам своим не поверил: он знал не только Миллера, но и за какой колледж он играл. Меня поразило не его знание фактов о футболе, а его неподдельный интерес к игре.

– Понимаете, – сказал он, – в нынешней кампании для меня самое страшное, что она испортила мне целый футбольный сезон. Понимаете, я фанат спорта. Будь у меня другая карьера, стал бы спортивным комментатором или спортивным журналистом.

Улыбнувшись, я закурил. Происходящее было настолько нереальным, что мне захотелось рассмеяться вслух: я несусь по бесплатной трассе Новой Англии в огромной желтой машине, за рулем – спецагент, а я на заднем сиденье мило болтаю о футболе с моим старым корешом Диком Никсоном, человеком, которому ста тысяч голосов не хватило, чтобы в 1960-м заставить меня бежать из страны. Я едва ему про это не рассказал, но тут мы приехали в аэропорт и выкатили на посадочную полосу, где его ждал зафрахтованный «лирджет», чтобы унести в голубые дали Майами для «мозгового штурма» со штатом сотрудников. (Там он встает рано и работает двадцать часов в день. Ест он очень мало: на завтрак сок, мюсли и молоко; на ланч – сэндвич, на обед – жареная говядина или стейк, который он часто оставляет недоеденным, и следит, чтобы его вес не превышал ста семидесяти пяти фунтов. Он немного плавает, много загорает и как будто никогда не прекращает работать. «Одно могу сказать, у него хватит выносливости быть президентом, – говорит его старый друг Уильям П. Роджерс. – Я таких выносливых людей вообще не встречал».)

Мы немного поболтали у трапа, но к тому времени мне уже расхотелось говорить колкости или шокировать. Очень мило с его стороны было меня подвезти и уделить час своего времени, поэтому я сдержал почти непреодолимый порыв сострить по поводу его эмбрионального чувства юмора.

Была почти полночь, когда небольшой самолет пророкотал по взлетно-посадочной полосе и улетел во Флориду. Я вернулся в «Холлидей-Инн» и некоторое время пил с Ником Рьюи, главным уполномоченным Никсона по Нью-Гэмпширу.

– Меня едва удар не хватил, когда я увидел, как ты топчешься возле турбины с сигаретой во рту, – сказал, удивленно качая головой, Рьюи. – Господи, ну и кошмар!

– Прости, – отозвался я. – Я и не знал, что курю.

Но тут вспомнил, как прислонился к крылу самолета на расстоянии вытянутой руки от залитого под завязку бензобака. Наверное, кто-то должен был мне сказать про сигарету, и то, что никто это не сделал, наводит на мысль, а так ли безупречен человеческий механизм в кампании Никсона, как кажется. Или, может, все заметили, что я курю, и, как Рьюи, промолчали.

Или, может, это вообще не имеет значения. Успех сенатора Маккарти в Нью-Гэмпшире едва ли можно приписать трезвому профессионализму его окружения, и в этом более широком контексте кампания Никсона грешит изъянами. В основе ее – циничная уверенность в том, что успех в политике зависит больше от искусных техник продаж, чем от качества продукта. «Старый Никсон» не пробился на рынок. И большая часть моделей «раннего Никсона» тоже. Поэтому теперь у нас есть «Никсон, модель IV», и, думаю, честно будет сказать, что эта последняя модель, возможно, отличается от предыдущих, возможно, даже в чем-то их лучше. Но как покупатель я и близко к ней не подойду, разве только с шокером для скота на длинной палке.

Да, «новый Никсон» более раскрепощенный, разумный, спокойный. Но я узнаю человека, сказавшего студенческой аудитории в университете Нью-Гэмпшира, что больше всего проблем в политике ему доставляло то, что он не слишком хороший актер, не умеет притворяться и до сих пор отказывается от грима. Через три недели тот же самый человек, выиграв первичные выборы в Нью-Гэмпшире, со смехом приписал свою победу новому гриму, который на него наложили. Он счел это смешным, хотя бы отчасти, но в остальном говорил истинную правду.

Pageant, июль, 1968

ОТ АВТОРА

В Сан-Франциско наступает рассвет, 6:09. Слышен рокот утренних автобусов под окном моего номера в «Сил-Рок-Инн», стоящего на дальнем конце Гири-стрит: это конечная станция и для автобусов, и для всего остального – самая западная оконечность Америки. Из-за стола мне виден темный зазубренный горб «Сил-Рок», в сером утреннем свете поднимающийся из океана. Большую часть ночи ревели с две сотни тюленей. Жить здесь с открытыми окнами все равно что рядом с собачьим вольером. Прошлым вечером у меня в номере гостил большой пудель-параноик, и, когда начали лаять тюлени, дурак совершенно потерял голову, принялся носиться по комнате, как курица, услышавшая стаю волков за стеной, выл и скулил, прыгал на кровать, разметал по полу гранки моей книги, сшиб телефон, опрокинул бутылки джина, разнес тщательно подобранные стопки фотографий с кампании. Потом метнулся к пишущей машинке, оттуда снова на пол. Наверху оказался снимок восемь на десять, где Фрэнк Манкевич орет в телефон на съезде демократов в Майами, но использовать его не удастся, потому что чертова собака оставила четыре огромных следа от когтей прямо на груди Фрэнка.

Больше я собаку сюда не пущу. Пса привел с собой издатель, который ушел шесть часов назад с тринадцатью законченными главами – треклятым плодом редактуры на протяжении пятидесяти пяти часов без сна и еды. Но никак иначе дела не сделать. Что касается сроков сдачи, работать со мной не просто. Когда я приехал в Сан-Франциско заканчивать книгу, мне выделили конуру в офисе Rolling Stone. Но у меня острая неприязнь к работе в офисе, и когда я три-четыре дня там не появлялся, редакция решила сделать единственно разумную вещь: перенести офис сюда, в «Сил-Рок-Инн».

Дня три назад сотрудники без предупреждения объявились у меня на пороге, сгрузили мне в номер фунтов сорок фуража: два ящика мексиканского пива, четыре кварты джина, десяток грейпфрутов и достаточно амфетамина, чтобы изменить исход шести суперкубков. Еще прибыла большая пишмашка «селектрик», две стопы писчей бумаги, лошадиная корда и три магнитофона – на случай, если ситуация станет столь отчаянной, что мне придется наговаривать текст.

До этого дошло к тридцать третьему часу, когда у меня возник непреодолимый писательский блок и я начал надиктовывать большие куски книги прямо в диктофон, расхаживая по комнате на конце восемнадцатифутовой корды и говоря все, что взбредет на ум. Когда мы подходили к концу пленки, редактор вырывал ее из магнитофона и убирал в сумку. Каждые двенадцать, или около того, часов приезжал курьер, чтобы забрать сумку с пленкой и отвезти в офис, где неизвестные машинистки расшифровывали ее, превращая в рукопись, которую отсылали прямиком в типографию в Рено.

Есть в таком завершении утешительная логика, потому что именно так писалась сама книга. С декабря 71-го по январь 73-го – в барах аэропортов, в ночных кофейнях и унылых гостиничных номерах по всей стране. В этой бессвязной саге едва ли найдется хотя бы один абзац, который не был бы написан в последнюю минуту и со скрежетом зубовным. Времени всегда не хватало. Каждый «последний срок» оборачивался кризисом. Повсюду вокруг опытные профессиональные журналисты успевали к срокам гораздо чаще меня, но я так и не сумел научиться на их примере. Репортерам вроде Билла Грейдера из вашингтонской Post и Джима Нафтона из нью-йоркской Times, например, приходилось сдавать подробные и сравнительно сложные статьи каждый день, а мне надо было сдавать раз в две недели. С другой стороны, никто вокруг как будто не спешил закончить работу и время от времени они старались меня утешить, мол, напряжение, в котором я работал словно бы постоянно, не так уж велико.

Психиатр, берущий сто долларов в час, вероятно, разъяснил бы мою проблему за тринадцать-четырнадцать сеансов, но у меня нет на это времени. Спору нет, дело в каком-то глубинном изъяне личности или, может, в загогулине в кровеносном сосудике, питающем эпифиз. С другой стороны, возможно, все много проще и гораздо извращеннее, сродни инстинкту, заставляющему зайца выжидать до последней секунды и лишь потом проскакивать через шоссе перед несущейся машиной.

Люди, утверждающие, что разбираются в зайцах, скажут, что ими движут в первую очередь Страх, Глупость и Безумие. Но я достаточно времени провел в стране зайцев и знаю, что они ведут довольно скучную жизнь, им надоела повседневная рутина: есть, трахаться, спать, время от времени прыгать в кустах. Неудивительно, что некоторые то и дело переваливают за грань дешевого адреналина; ведь сколько его выбрасывается, когда сидишь на обочине и ждешь, пока покажутся фары, а потом в долю секунды бросаешься из кустов и перебегаешь дорогу в паре дюймов от шуршащих передних колес.

Почему нет? Все, что дает выброс адреналина, сродни разряду 440 вольт в медной ванне, полезно для рефлексов и не дает венам забиться бляшками. Но слишком частые такие выбросы так же изматывают нервную систему, как чересчур частое лечение электрошоком – в мозгу через некоторое время начинают коротить контакты.

Когда у зайца развивается пристрастие перебегать дорогу, лишь вопрос времени, когда его переедут, а когда журналист становится политическим нариком, рано или поздно он начинает бредить и заговариваться в печати о вещах, понять которые способен лишь человек, Там Побывавший.

Некоторые сцены в этой книге покажутся бессмысленными любому, кроме их непосредственных участников. У политики собственный язык, который зачастую настолько сложен, что граничит с шифром, и главный финт политической журналистики в том, чтобы научиться переводить, находить смысл в пристрастной лапше, которую вешают тебе на уши даже друзья, и при этом не перекрыть себе доступ к той информации, которая позволяет тебе функционировать. Освещение президентской кампании не слишком отличается от долгосрочного задания освещать недавно избранного окружного прокурора, перед выборами обещавшего «положить конец организованной преступности». В обоих случаях обзаводишься неожиданными друзьями и на той, и на другой стороне и, желая защитить их – и сохранить как источник приватной информации, – обнаруживаешь, что знаешь уйму вещей, которые нельзя напечатать, а рассказывать можно даже без тени намека, откуда у тебя такие сведения.

Это был один из традиционных барьеров, которые я пытался игнорировать, когда перебрался в Вашингтон, и начал освещать президентскую кампанию 1972 года. Я считал, что такого понятия, как «не для печати», не существует. Извечный ив конечном итоге калечащий недостаток американской политической журналистики в том, что она основывается на клубно-коктейльных личных отношениях, какие неизбежно возникают между политиками и журналистами в Вашингтоне или где-либо еще, где они встречаются изо дня в день. Когда профессиональные антагонисты становятся «собутыльниками по окончании рабочего дня», маловероятно, что они друг друга сдадут, и уж точно не за «мелкое нарушение» правил, которые ни одна сторона не принимает всерьез, а в тех редких случаях, когда мелкие нарушения превращаются в Крупные Нарушения, обе стороны впадают в панику.

Классическим примером этого синдрома явилось катастрофическое «дело Иглтона». Половина политических журналистов в Сент-Луисе и по меньшей мере десяток корреспондентов в Вашингтоне знали, что Иглтон пьяница, у которого за спиной череда нервных срывов, но никто об этом не писал, а те немногие, кто был замечен за частными разговорами, как воды в рот набрали, когда затурканные сотрудники Макговерна начали расследование в тот судьбоносный четверг в Майами. Любой вашингтонский политический репортер, решивший прикончить шансы какого-нибудь сенатора стать вице-президентом, может собирать вещи и подыскивать себе другое занятие, потому что в Капитолии с ним больше разговаривать не станут.

Отправляясь в Вашингтон, я твердо намеревался не попасться в такую ловушку. В отличие от большинства корреспондентов я мог позволить сжечь за собой все мосты: я ведь собирался туда только на год и меня нисколько не волновало, сумею ли я завязать долгосрочные контакты на Капитолийском холме. Я поехал туда по двум причинам: 1) как можно больше узнать о механизме и реальных фактах президентской кампании и 2) написать о ней так же, как я пишу обо всем прочем, настолько близко к сути, насколько удастся подобраться, и плевать на последствия.

Идея была хорошая, и в целом, на мой взгляд, получилось неплохо, но задним числом я понимаю, что в таком безжалостном, изматывающем подходе было два серьезных недостатка. Наиболее очевидный и наименее серьезный заключался в том, что даже те немногие, кого я в Вашингтоне считал своими друзьями, относились ко мне как к ходячей бомбе. Кое-кто даже выпить со мной отказывался из страха, что у них могут развязаться языки и они наговорят чего-то, что через две недели обязательно появится на газетных прилавках. Другой и более сложный был связан с моим врожденным и неприкрытым пристрастием к кандидатуре Макговерна. Поначалу, пока Джордж был безнадежным аутсайдером и его. сотрудники не видели вреда в откровенных разговорах с любым дружелюбным и заинтересованным журналистом, все шло нормально, но когда в предвыборной гонке он чудом вырвался вперед, я оказался в очень неловком положении. Кое-кто из тех, с кем я подружился за месяцы, когда сама мысль о том, что Макговерн выиграет номинацию от демократов, казалась столь же нелепой, как появление в его свите полноправного профессионального корреспондента Rolling Stone, перестали быть горсткой безнадежных идеалистов, с которыми я общался по исключительно личным соображениям, и превратились в ключевые фигуры набирающего мощь движения, как будто способного не только выиграть номинацию от партии, но и выгнать Никсона из Белого дома.

Успех Макговерна на первичных выборах серьезно сказался на моих отношениях с теми, кто руководил его кампанией, особенно с теми, кто узнал меня достаточно хорошо, чтобы почувствовать, что мое презрение к освещенному веками двойному стандарту в политической журналистике, возможно, не вполне совместимо со все более прагматичным стилем политики, который постепенно усваивал Джордж. И их опасения заметно возросли, когда стало ясно, что политические статьи в Rolling Stone читают не только любители анаши, анархисты и битники. Вскоре после победы Макговерна на первичных выборах в Висконсине глашатай архиистеблишмента Стюарт Олсоп из кожи вон вылез, цитируя мои ядовитые комментарии о Маски и Хамфри в своей колонке в Newsweek, и тем самым вознес меня на уровень некой неореспектабельности приблизительно тогда же, когда возникла надежда, что Макговерн победит.

После этого все изменилось. Тучи адского напряжения сгустились над кампанией Макговерна к тому времени, когда она дошла до Калифорнии. С самого верху спустили распоряжение, предостерегающее сотрудников от общения с прессой. Единственное исключение составляли репортеры, известные своим изрядным уважением к «сказанному между нами», а я под эту категорию не подходил.

Ну да хватит об этом. Я к тому клонил – пока не отвлекся на зайцев, – что, за исключением примечаний, каждый абзац данной книги написан под ужасным давлением срока сдачи материала в движущемся водовороте кампании, такой непредсказуемой и путаной, что даже участники не рисковали утверждать, будто знают, что происходит.

До того я президентских кампаний не освещал, но настолько быстро подсел, что начал делать ставки на исход каждых первичных выборов, и в насмешке над здравым смыслом, сочетая агрессивное невежество с природным чутьем, умудрился выиграть все, кроме двух из пятидесяти или шестидесяти пари, какие заключал между февралем и ноябрем. Первый проигрыш случился в Нью-Гэмпшире, где я почувствовал себя виноватым, что обираю одного сотрудника Макговерна, который хотел поставить на то, что Джордж получит больше 35 % голосов, – я проиграл, когда у него оказалось 37,5 %. Но с того момента я непрестанно выигрывал – до 7 ноября, когда неизбежно совершил фатальную ошибку и при ставке положился на эмоции, а не на чутье.

Я попал в неловкую ситуацию, ну и что с того? Ведь не один же я был такой, попалось и множество других людей, которым следовало бы быть умнее. А поскольку я ничего больше не менял в этой массе чернового многословия, какое набросал во время кампании, то не могу И найти предлога изменить мое финальное предсказание. Любое переписывание станет отступлением от основной концепции книги, которая – вкупе с отчаянной идеей издателя, мол, продастся достаточное число ее экземпляров, чтобы покрыть фантастические счета, накопленные мной за лихорадочные двенадцать месяцев, – заключается в том, чтобы, слепив воедино заметки, зафиксировать реальность невероятно бурной президентской кампании по мере того, как она разворачивалась, и сделать это с позиции человека, находящегося в оке тайфуна, а такое возможно, только если отказаться от роскоши обдумываний задним числом.

Поэтому перед вами скорее бессвязный дневник, чем история или взвешенный анализ президентской кампании 72-го. Все, что я писал в полночные часы на арендованных пишущих машинках в тесных номерах отелей на тропе кампании – от «Уэйфарер-Инн» под Манчестером и «Нейл-хаус» в Колумбусе до «Уилшир-Хайятт-хаус» в Лос-Анджелесе и «Фонтенебло» в Майами, – сейчас мало отличается от того, что получилось в. марте, мае и июне, когда я выдавал на пишущей машинке и скармливал в пластмассовую пасть треклятого моджо-тайпа* по странице зараз, лишь бы они поспели к одуревшему от гаша новостному редактору Rolling Stone в Сан-Франциско.

* Он же телекопир «ксерокс». Мы много раз о нем запрашивали. Изначально такое название аппарату придумал его изобретатель Рауль Дьюк. Но в наркотическом угаре он передал права на патент председателю совета директоров «Ксерокса» Максу Палевски, который присвоил изобретение себе и переименовал его в «ксерокс телекопир». Ройялти по патенту сейчас выросли до ста миллионов долларов в год, но Дьюку ничего не достается. По настоянию Палевски Дьюк сидит на жаловании Rolling Stone, зарабатывая пятьдесят баксов в неделю, но его «спортивную колонку» редко публикуют, и по распоряжению суда, равно как и по судебному приказу о постоянном заключении, Дьюк лишен права приближаться к дому Палевски и участку при нем. – Примеч. авт.

Здесь мне бы хотелось сохранить перебивчатый кинематографичный рассказ о том, какой кампания была в то время, а не к чему она свелась и не какова ее роль в истории. Книг, описывающих и то и другое, будет в избытке. Незадолго до Рождества 72-го Сэнди Бергер, бывший автор речей для Макговерна, сказал, что по меньшей мере девятнадцать человек, участвовавших в кампании, пишут сейчас о ней книги, поэтому со временем, к худу ли к добру ли, мы узнаем всю правду.

А пока мой номер в «Сил-Рок-Инн» заполняется людьми, которые вот-вот сорвутся в истерику при виде того, что я все еще трачу время на бессвязное вступление, когда последняя глава еще не написана, а ведь рецензии в прессе выйдут уже через сутки. Но если в самое ближайшее время не принесут амфетамина позабористей, никакой последней главы не будет. Пальца на четыре королевского крэка тоже не помешало бы, но я не питаю оптимизма. В наши дни настоящий, высоковольтный крэк на рынке редкость, и, согласно последним заявлениям официальных представителей департамента юстиции в Вашингтоне, это непреложное доказательство прогресса в Нашей Войне Против Опасных Наркотиков.

Ну слава тебе Боже! Я уже думал, мы никогда эту заразу не одолеем. Но ребята в Вашингтоне говорят, мы наконец продвинулись. А кому как не им знать. Поэтому наша страна вот-вот вернется на Путь Истинный.

ХСТ

28 января, 1973, воскресенье «Сил-Рок-Инн»

«Страх и отвращение: Тропой президентской кампании», Сан-Франциско, Straight Arrow Book, 1973

ИЮНЬ, 1972: КОЛЕСНИЦА МАКГОВЕРНА КАТИТСЯ ВПЕРЕД

Комната для прессы была переполнена: два десятка или около того высокопоставленных СМИ-мастаков, все с бэджиками в форме яйца, выданными спецслужбой: Лео Соваж из La Figaro, Джек Перкинс из NBS, Р.У. Эппл из New York Times… Кампания Макговерна в Калифорнии взаправду шла с шумным успехом. Никакого больше частичного, вторазрядного освещения. Макговерн стал вдруг лидером, возможно, следующим президентом, и практически все номера в отеле были заняты либо сотрудниками, либо журналистами. Двенадцать новых пишущих машинок в апартаментах прессы, десять телефонов, четыре цветных телевизора, хорошо укомплектованный бесплатный бар, даже треклятый моджо-тайп.

Тем вечером сплетничали тут больше обычного. Гари Харта вот-вот уволят, на посту менеджера кампании Макговерна его заменит Фрэд Даттон. Сестру Хамфри только что арестовали в Сан-Диего по ордеру, связанному с долгами Губерта по кампании. Маски предлагает Макговерну свою поддержку, если Джордж согласится взять на себя долг в восемьдесят тысяч долларов за его (Маски) кампанию. А вот Крауса нигде не видно… Я постоял немного, стараясь понять, есть ли прок в нескольких жутко беспочвенных слухах о «крутых политиках, которые перехватят всю кампанию Макговерна». Я услышал несколько обрывков, но подлинного ключа к истории не было ни у кого, поэтому я ушел к себе в номер поразмыслить.

* * *

По дороге я наткнулся на Манкевича, который снимал записки и объявления, приколотые к доске за дверью.

– Хочешь, расскажу очень странную историю? – начал я. Он посмотрел на меня настороженно.

– Какую?

– Пойдем. – Я махнул ему, мол, поищем местечко потише.

Там я рассказал, что услышал про полночного авиакурьера Хамфри в Вегасе. Манкевич как будто безразлично разглядывал ковер, но когда я закончил, поднял взгляд.

– Где ты это слышал?

Чуя несомненный интерес, я пожал плечами.

– Ну, я говорил кое с кем в забегаловке под названием «Лузерс», и…

– С Кирби? – рявкнул он.

– Нет. Я пошел туда его искать, но его там не было.

Что было истинной правдой. Незадолго до тою Кирби Джонс, пресс-секретарь Макговерна, сказал, что планирует попозже заглянуть в клуб «Лузерс», потому что Уоррен Битти очень его рекомендовал. Но, когда я зашел туда около полуночи, Кирби не было и в помине.

Манкевича это не удовлетворило.

– Кто там был? Кто-то из наших! Кто именно?

– Никого знакомого. Но как насчет истории с Хамфри? Можешь меня просветить?

– Нет. – Он оглянулся через плечо на внезапные вопли из комнаты прессы. – Когда выходит твой следующий выпуск?

– Во вторник.

– До выборов?

– Да, и пока у меня нет ничегошеньки, о чем стоило бы писать. Но эта история… Звучит завлекательно.

Снова уставившись в пол, он было кивнул, потом затряс головой:

– Послушай. Ты можешь причинить уйму неприятностей, напечатав такое. Они сразу поймут, откуда взялась информация, и выдернут нашего человека.

– Какого человека?

Он посмотрел на меня со слабой улыбкой.

* * *

С этого момента история становится очень скользкой, со многими туманностями и тенями, но суть ее очень проста: по чистой случайности я наткнулся на поистине шпионские страсти. В ней не было ничего злободневного или пригодного для печати, но когда каждые две недели у тебя крайний срок, обычно не волнуешься из-за таких мелочей, как сенсации и достойные события. Если бы тем вечером Манкевич сломался и признался, что он агент красных китайцев, а у Макговерна нет пульса, я не знал бы, как это воспринять, и от напряжения, что надо еще четыре дня, до выхода Rolling Stone в печать, держать при себе эти жуткие новости, скорее всего заперся бы в номере с восьмью бутылками «Дикой индюшки» и всем ибогаином, какой я сумел бы достать.

Но, по моим меркам, та история про Хамфри и Вегас была не слишком интересной. Ценного в ней было только то, что она резко контрастировала с невероятной скукой на поверхности кампании. Важное или нет, но наконец что-то новенькое: полночные полеты в Вегас, деньги мафии, откачиваемые из казино для оплаты телерекламы Губерта; шпионы, курьеры, контршпионаж; загадочные телефонные звонки из автомата в аэропорту… Вот оно темное дно крупной национальной политики. Сомнений нет, история бесполезная, но гораздо лучше, чем садиться в чертов автобус для прессы, чтобы тебя тащили в какой-то торговый центр в Гардене смотреть, как Магковерн два часа пожимает руки пухлым домохозяйкам.

* * *

К несчастью, все, что я действительно знал про «дело», которое про себя начал называть U-13, сводилось К общим очертаниям и достаточному числу ключевых фактов, чтобы убедить Манкевича, что я достаточно безответственен, чтобы взять и написать как есть. На тот момент я знал – или думал, что знаю, лишь что кто-то очень близкий к самым верхам кампании Хамфри в тайне договорился полететь ночью в Вегас, чтобы забрать большую сумку денег у неизвестных лиц, предположительно темных дельцов, и что менеджеры Хамфри пустят эти деньги на финансирование его очередного одиннадцатичасового блицкрига.

Даже тогда, за неделю до голосования, считалось, что он на десять, а может, и больше пунктов отстает от Макговерна. А поскольку средние расходы на СМИ для каждого кандидата на первичных в Калифорнии составляли приблизительно тридцать тысяч в день, Хамфри понадобится по меньшей мере вдвое больше, чтобы оплатить СМИ-оргию, необходимую для преодоления этого разрыва. Иными словами, пятьсот тысяч баксов наличными.

Люди в Вегасе, по всей очевидности, согласились услужить, потому что самолет уже был зафрахтован и готов к отлету, когда в штаб-квартире Макговерна услышали о нем от лазутчика в высшем эшелоне кампании Хамфри. Имя этого шпиона остается загадкой, во всяком случае не называется в печати, но десяток людей, знающих о его существовании, говорят, что многие месяцы он оказывал неоценимые услуги.

Его функция в U-13 свелась к звонку в штаб-квартиру Макговерна с рассказом о самолете в Вегас. Что произошло дальше, мои источники из вторых и третьих рук наверняка сказать не могли. Официально двух оперативников Макговерна немедленно послали для непрестанного наблюдения за самолетом в следующие трое суток, и кто-то из штаб-квартиры Макговерна позвонил Хамфри и предупредил, мол, мы знаем, что ты затеваешь.

Как бы то ни было, самолет не взлетел, и в последнюю неделю кампании ничего не позволяло предположить, что Хамфри внезапно получил дополнительные суммы, будь то из Вегаса или откуда-то еще.

Вот и все, что я мог сложить о U-13 без помощи кого-то, посвященного в детали, и Манкевич наконец сломался, хотя все время твердил, дескать, ничего толком не знает, просто не хочет, чтобы история появилась в печати до дня выборов, и что если я соглашусь подождать до следующего выпуска, он свяжет меня кое с кем, который расскажет мне все.

– Позвони Майлсу Рубину, – сказал он, – и скажи, что ты от меня. Остальное за ним.

Ладно, согласился я. Я никуда не спешил, поэтому на пару дней оставил историю в покое, пропустив крайний срок сдачи материала, а в субботу начал разыскивать Майлса Рубина, одного из уполномоченных Макговерна в Калифорнии. До того звонка я знал о Рубине лишь то, что несколькими днями раньше он за излишние вопросы вышвырнул из своего кабинета корреспондента вашингтонской Post Дэвида Бордера, а меньше чем через сутки Бордер появился на экране телевизоров как один из трех интервьюеров на первых дебатах Хамфри Макговерна.

Моя собственная встреча с Рубиным закончилась сходным образом. Дозвонившись наконец в пятницу, я объяснил, что меня к нему направил Манкевич, чтобы он поделился подробностями истории U-13. Я начал говорить, мол, мы можем встретиться попозже на пару пива, и он мог бы…

– Вы что, шутите? – прервал он меня. – Как раз эту историю вы никогда не услышите.

– Что?

– Нет смысла даже говорить об этом, – отрезал он и пустился в трехминутный треп на тему фантастической честности и порядочности, характерных для кампании Макговерна от верхов и до самых низов, и почему бы людям вроде меня не тратить побольше времени на написание статей об Истине, Порядочности и Честности, а не выискивать мелочи, которые все равно значения не имеют.

– Господи Иисусе! – пробормотал я.

Зачем спорить? Добиваться от Рубина чего-то кроме напыщенной чепухи и ахинеи – все равно что пытаться украсть мясо у акулы.

– Спасибо, – сказал я и повесил трубку.

* * *

Разыскав вечером Манкевича в комнате прессы, я рассказал ему о случившемся.

Он сказал, мол, не понимает, но завтра поговорит с Майлсом и во всем разберется.

Я не питал оптимизма – я уже пришел к выводу, что U-13 не стоит затраченных усилий. Главной новостью Калифорнии было то, что Макговерн вот-вот будет номинирован в Майами и что Губерт Хамфри при подсчете голосов так пролетит, что из штата его можно будет выносить в резиновом мешке.