— Да, мы сдаемся, — сказал Руцкой парламентерам. — Но нам известно о секретном приказе вашего высшего командования убить меня и Хасбулатова якобы в перестрелке при штурме или нашей капитуляции.

— Мы клянемся офицерской честью не позволить никому убить вас,— произнес Володя. - При вашем выезде из “Белого дома” вас обоих будут охранять бойцы “Альфы”. И потом сопровождать по городу в наших бронетранспортерах.

Руцкой: — Куда нас отвезут?

Володя: — Этого мы еще не знаем, но ваших людей мы отвезем на автобусах к станции метро.

Я спросил: — А если другие части, ОМОН или “бейтаровцы”, как их здесь называют, попытаются перебить вышедших из “Белого дома” людей?

Володя: — Мы их подавим огнем. Я знаю своих людей, можете мне поверить.

Не верить было невозможно — выбора не было.

В гостиную вошел Макашов в своем знаменитом берете и стал возражать, приводить какие-то аргументы. Я, зная его роль в “Останкино”, жестко прервал его: — Ваши слова, Альберт Михайлович уже несвоевременны и неуместны.

Володя сказал: — Нам пора в штаб командования. Мы вернемся сюда через полчаса. И тогда вы должны сложить оружие. До этого артобстрела не будет...

После ухода “альфовцев” обстрел “Белого дома” возобновился: стреляли из всех видов оружия. Видимо, командиры “Альфы” нарушили чьи-то планы — ведь по крайней мере Руцкого и Хасбулатова надо бы пристрелить при штурме, А “Альфа”, видимо, представила доказательства своим же бойцам, что никаких фанатиков и экстремистов в здании Парламента нет, а его защитники, в том числе и руководители, готовы сложить оружие и выйти из здания.

Снизу, из Палаты национальностей прибежали Рамзан Ахметханов и Юра Черный, бывший в 1990-1991 годах моим помощником как депутата. Он вынужден был выехать из Грозного и с 1992 года работал в Верховном Совете. Я, Руцкой вместе с нашим экспертом (он с двумя братьями, начальником охраны — Володей Тараненко, начальником моей охраны — Юрой Гранкиным, Махмудом, Хусейном) стали выходить из моих апартаментов. Я остановился. Резко пошел назад. Вошел в свой кабинет, вперед, к столу, прошел мимо, открыл дверь в комнату отдыха, прошел к письменному столу у окна, выходящего на набережную, и сел в кресло. Обвел взглядом комнату, где работал. Работал много, самозабвенно. Провел руками по столу. Затем поднялся, сделал несколько шагов, открыл дверь, подошел к умывальнику, стал умывать лицо холодной водой. Медленно вытерся полотенцем, вышел. Стоят ребята — Юра Гранкин, Сергей Личагин, Махмуд Дашкуев, Рамзан Ахметханов. Смотрят удивленно. Я говорю, что хотел попрощаться, пойдемте. В это время окно разлетелось вдребезги от пуль крупнокалиберного пулемета. Вошли в рабочий кабинет, затем в огромный холл. Вместе спускаемся вниз. Руцкой сказал мне, что есть план ухода вооруженных людей, когда они увидят, что с нами не расправляются. До этого они не покинут соответствующие позиции. Видимо, поэтому ребята не задавали нам вопросов — прощались кратко, по- мужски, кивком головы или пожатием руки. Я прощался не суетясь и не пряча глаза.

Прощальное выступление

В Палате национальностей тревожное ожидание. Все смотрят на нас. Я медленно прошел между рядами, встал за стол президиума и стал говорить.

— Дорогие парламентарии, друзья и союзники!

Вы понимаете, как трудно мне говорить. Это самые трудные слова, которые я говорю с тех пор, как мы работали вместе. Да и не только...

Находясь между жизнью и смертью, когда мы увидели своими глазами, как растерзали Демократию и сердцевину этой демократии — Российский Парламент, я призываю вас всех покинуть это здание.

Тяжело уходить, но пусть нас всех утешает мысль, что жизнь одна и мы были верны долгу и нашему народу. Конечно, мы с вами совершили множество ошибок, наверное, больше всех совершил я. Но вместе с тем мне кажется, что к концу нашего пребывания здесь у нас получился неплохой Парламент, который в неимоверно трудных условиях не позволил себе бездействовать ни одного дня. И если бы нас постоянно не терроризировали, наверное, мы бы сумели сделать больше.

Теперь мы должны очень серьезно подумать. За нами стоит наш народ. Как бы ни лгали средства массовой информации, я абсолютно уверен в том, что правда будет раскрыта в полном объеме и наши народы, избравшие нас, будут гордиться теми, кто в этом прекрасном дворце, ставшем для всей России символом свободы, а в последние дни и символом национальной трагедии, отстаивал свободу, независимость и конституционные права народа России.

Я призываю всех вас хранить память о нашей совместной работе и об этих трагических днях. Очевидно, было предписание Всевышнего, по которому мы должны пройти достойно весь наш тяжкий путь....

Мне многие говорили, что нашему народу не нужна демократия, что нет у него потребности в ней, что он ждет - не дождется диктатуры. Может быть, это так. может быть, многих раздражала раскованность и бесконечные дискуссии на заседаниях Съездов и Верховного Совета. Но придет время, когда именно без такой раскованности нашим людям, наконец, станет не по себе.

Хочу сказать о Руцком. Его душа в эти трагические дни билась в заботах о жизни людей, меньше всего он хотел войны, и вот приходится не на поле брани, а в здании Парламента — на своей самой что ни на есть гражданской работе — спасать людей от войны.

Вы меня простите, что не сумел сохранить жизнь погибшим, не сумел остановить безумие Кремля, не отстоял Парламент. Он не был “красно- коричневым”, как называет его прокремлевская пресса. Наш Парламент был совокупностью самых разных мировоззрений и общественных течений и серьезно повзрослел, накопил опыт и знания, стал профессиональным и комптетентным. Он-то и был сердцевиной демократии, пусть еще очень несовершенным, но тем не менее именно ее основным признаком.

Я старался служить России честно, сам учился, отдавал отчет тому высокому доверию, которое вы оказали мне, избрав Председателем Парламента. Я признателен народу, поддержку которого постоянно испытывал. Нужно ли мне сохранить себя? Я не уверен, что хочу остаться живым. Я уверен в том, что хочу, чтобы остались живы вы, чтобы вас встретили ваши семьи, ваши избиратели, наш народ. Поэтому призываю покинуть здание — я верю офицерам, которые дали слово вывести всех из здания и доставить к станциям метро. Я несу за вас ответственность. Жизнь продолжается. Будьте здоровы. И — прощайте.

Говорить было тяжело. кто-то, кажется, Тамара Пономарева, перебивает: “А за вас кто несет ответственность, Руслан Имранович?!” Женщины вытирали слезы. Затем я предложил почтить память погибших в эти трагические дни минутой молчания. Все встали... Потом выступил Сергей Бабурин.

Он сказал: “Мы выполнили свой долг до конца и не наша вина в том, что армия, войска министерства внутренних дел и безопасности предали Конституцию и свой народ. Мы должны выходить из этого здания с гордо поднятой головой...”

Появился рослый офицер в сопровождении вооруженных людей в шлемах. Он приказал: “Всем выйти!” Затем после паузы: “Хасбулатову и Руцкому — остаться!” Появляется Коржаков. Олег Румянцев крикнул: “Как ваша фамилия? Мы должны знать, с кем остаются Хасбулатов и Руцкой”. Офицер: “Полковник Проценко”.

Румянцев: — Полковник, ваши офицеры поклялись честью, что с Хасбулатовым и Руцким ничего не произойдет. Они сказали, чтобы снайперы не подстрелили их при выходе на улицу, их будут страховать ваши люди?

Офицер: — Совершенно верно. Ни один волос не упадет с головы Руслана Имрановича и генерала Руцкого...

Кажется, это было в 17.00-17.15.

Чуть позже предложили выйти и нам. Мы прошли по коридорам к парадному подъезду, спустились по ступеням. Там стояла часть наших депутатов. Сразу же увидел Николая Иванова, депутата от Грозного, Марию Сорокину, Лидию Шиповалову, Нину Солодякову, Ирину Залевскую, Сажи Умалатову, мою землячку — мужественной оказалась эта хрупкая женщина, Ивана Шашвиашвили, Геннадия Саенко, Людмилу Бахтиярову. Их уже уводили, видел со спины. Они поникли, опустили головы. Я не выдержал, громко сказал: “Поднимите головы, наши милые женщины! Вы ни в чем не провинились!..” Рядом Юра Гранкин, Сережа Личагин, Володя Яремко, Олег Румянцев, Володя Иванов, Саша Бондарчук, двоюродные братья Махмуд и Хусейн, депутаты Николай Иванов, Рамзан Ахметханов. Подходит и Руцкой. Ждем. Наверное, полчаса.

Арест

Опять появляется Коржаков. Громко: “Руцкой — на выход!” Уводит Александра Владимировича. Мы прощаемся — крепко пожимаем руки. Вскоре опять Коржаков: “Хасбулатов — на выход!” Я с плащом на левом локте выхожу из нашей группы, прощаюсь. Впереди меня — полковник Проценко. Раскрываются в последний раз тяжелые двери нашего Парламентского дворца — я иду во след Проценко, на два шага позади, — и мы на улице... Чуть не споткнулся о внезапно присевшего Проценко. Я вспомнил о предупреждениях относительно снайперов. Что ж, думаю, Проценко “продался” или захотел унизить меня — со страху можно ведь и присесть позади Проценко! — Вот тогда у меня и появилась та самая усмешка, которую видели миллионы телезрителей во всем мире. Поэтому он и отвел взгляд в сторону в “Лефортово”, когда я пристально посмотрел ему в глаза после произнесенных им слов: “Как видите, я доставил вас в целости и сохранности, как и обещал вашим депутатам”...

Близорукость мешала рассмотреть и увидеть отчетливо всю ту страшную картину, которая предстала передо мной. Танки вдали, за набережной и у гранитной лестницы, приблизительно там, где Ельцин выступал на танке в августе 1991 года. Но какие были люди тогда в танках и что стало с ними теперь! Бронетранспортеры, войска... Ряды омоновцев, “Витязей”, какие-то люди, как мне показалось, в эсэсовской форме — “бейтаровцы”? В автобус заскочил Коржаков. Тронулись. Я отодвинул занавеску на окошке и помахал рукой своим друзьям-депутатам. Через час мы прибыли в “Лефортово”.

Расправа

Как оказалось, офицеры “Альфы”, обеспечив выполнение основного своего обязательства — сохранение нам жизни, не сумели выполнить в полном объеме данное мне и Руцкому обещание — вывезти людей из Парламентского дворца в безопасное место — к станциям метро. Многое, оказывается, делалось до последней минуты для того, чтобы настроить офицеров “Альфы” против нас. Так, прицельным снайперским выстрелом был убит капитан этого подразделения. Узнав об этом, Коржаков сказал: “Теперь “Альфа” пойдет”. Но офицеры быстро установили, что выстрел произведен не из Парламента, и не пошли на штурм.

Расправа началась сразу же после того, как меня и Руцкого арестовали и в сопровождении бронетранспортера повезли в “Лефортово”. Прибывшие тогда же к “Белому дому” Коржаков и Барсуков отстранили от руководства операцией “Альфу”, и все дальнейшие действия исходили уже исключительно от них. Следовательно, это два наиболее приближенных к Ельцину должностных лица знали, чего хочет их “хозяин”, и действовали согласно его воле и распоряжениям. А людей начали жестоко избивать, выхватывая небольшими группами, и уводя в какие-то тупиковые дворы, специально приготовленные помещения, отделения и участки. Многих пристреливали — не случайно ведь до наступления темноты держали людей. Побоище началось страшное. Оно описано во множестве газет. Это было немотивированное, умышленное убийство многих людей и их избиение. Зверски избили моего заместителя Валентина Агафонова. Когда его начали избивать, на помощь бросился офицер отдела охраны — его омоновцы буквально искалечили, а когда упал, стали топтать ногами. Избивали всех — депутатов, служащих, мужчин, женщин, журналистов - -кто попадался под руку и в зависимости от настроения палачей. Им были отданы “хозяином” жизни всех этих наших (и моих!) людей — и они убивали и избивали. Они мстили за то, что не смогли выполнить приказ \"хозяина\", сказавшего: \"В капусту всех!\"

Воспоминания офицера

...После переговоров с офицерами “Альфы” было решено выйти из здания. Я вместе с другими офицерами охраны был рядом с Русланом Имрановичем, когда его уводили. Он кинул на нас прощальный взгляд и ушел. Тяжело было все это переносить.

После того, как увели Хасбулатова, уже вечером при выходе из горящего “Белого дома” меня забрали в отделение милиции вместе с Сергеем Личагиным. Когда делали досмотр, один из офицеров заглянул ко мне в сумку, где лежали грязные вещи, туалетные принадлежности. Этот “офицер” взял туалетные принадлежности себе, а мне приставил автомат к груди и говорит: “Они тебе уже не понадобятся.” Его остановил стоящий рядом майор, сказав: “Отдай, пусть идет в отделение...”

...Там снова личный обыск. Часа три-четыре держали взаперти, потом выпустили. И начались мои новые приключения. Не успев выйти из отделения милиции, я попал в оцепление. Меня заставили раздеться (прямо на улице), поставили к стенке лицом, там внизу было написано слово “Ельцин”. Заставили кланятся этому слову, а сами начали бить дубинками по спине. Я упал на колени — приказали встать. Встал. Подошла крытая машина, меня бросили в нее и повезли. В машине находилось еще несколько человек. Нас вывезли на пустырь, тех отпустили, а меня держали под автоматом. Поставили ствол автомата к подбородку, и сержант говорит: “Сейчас мы тебя здесь прикончим и бросим в траншею. Ты веришь нам, “козел”?” Я прошептал: “Верю.” Подошел один из офицеров, протянул мне мое удостоверение личности офицера и говорит: “Ну-ка, бегом отсюда!” Я взял сумку и побежал. Оглянулся, они прицелились, но не выстрелили. Я выскочил на Садовое кольцо рядом с метро. Через улицу шли БТРы и стреляли по окнам домов. Я забежал в метро и никак не мог прийти в себя...

...Когда после этих событий меня вызвали в центральные кадры МВД, один из высокопоставленных офицеров задал мне вопрос: “Почему ты не ушел из “Белого дома” раньше 4 октября?” Я ему ответил: “Честь офицера, совесть гражданина, личная ответственность и воинский долг — присяга, не позволили мне уйти и оставить Председателя Верховного Совета Российской Федерации — Человека, Гражданина и Патриота России, для которого Честь, Совесть, Закон и Конституция превыше всего и даже жизни.” А он выслушал и говорит: “Не вешай мне лапшу на уши. Ты захотел стать генералом. Если бы все закончилось в вашу пользу...”

Я никогда не забуду этого, ведь в средствах массовой информации, да и сам Ельцин обозвал нас “бандитами”. Всех тех, кто находился в “Белом доме”. Вот мы какие “бандиты” — те, кто стоял на страже Закона, Конституции, выполняя свой служебный долг и не убив ни одного человека. Мы — “бандиты”. А те, кто убивал женщин, детей, добивал раненых, отдавал преступные приказы. Эти у нас называются — “герои России”.

Я преклоняюсь перед Председателем Верховного Совета Российской Федерации ( для меня он остался им) Русланом Имрановичем Хасбулатовым — человеком, который своим примером показал мне и моим товарищам, что такое Честь, Совесть и Закон.

Спасибо ему большое...

Юрий Гранкин,

офицер,

начальник охраны

Председателя Верховного Совета Российской Федерации

Кто \"победил\"? Что выиграли?

Конечно, Ельцин “победил”. Проиграл народ. Ельцин получил самый большой “приз” — бесконтрольную власть. Именно бесконтрольную, поскольку по-иному править Ельцин оказался не в состоянии.

Открылась блистательная возможность запугивать общество близкой опасностью “кроваво-красно-коричневого террора”, “миллионов жертв”, “превращения страны в огромный концлагерь” и т.п.

В стране, где привыкли постоянно переписывать историю, ее могут изобразить, как угодно правителям. Имеется богатейший исторический опыт. Опять же Ельцин подтвердил свой статус “спасителя демократии” во внешнем мире — там очень хотели, чтобы Ельцин выступал именно в амплуа “спасителя Российской демократии”. Удалась ли ему эта роль? Лишь на короткий отрезок времени, приблизительно октябрь-декабрь 1993 года.

Выиграло и президентское “сотоварищество” — этот “коллективный Распутин”, ельцинисты у власти. Они заставили всю страну принять их правила игры — пойти на парламентские выборы по тем избирательным законам, которые они сами (под себя) придумали. После “победы” избирательная машина закрутилась с огромной скоростью. В выборах согласилась участвовать даже оппозиция, даже “красно-коричневые”, причем на явно невыгодных для себя условиях. Они “подарили” Ельцину ту Конституцию, которую он желал, но народ отвергал. Практически Конституция была отвергнута: за нее проголосовали не четверть избирателей, как сообщила комиссия Рябова, а менее одной пятой (19,5 %). Но все, кто очень хотел получить депутатский мандат, вопреки воле народа, в том числе коммунисты, сделали вид, что Конституция “прошла”. Но она ведь “не прошла”!

Выиграли и сторонники создания “новых” общественно-политических структур, активно поддерживающих Кремль и контролируемых его сторонниками. Они нашли способ пробудить политическую активность определенной части граждан страны — в первую очередь “пассивных ельцинистов”, давно уже (как и большинство населения России) впавших в пессимизм и апатию. После “победы” появилась возможность раздувать истерию, строиться в колонны, создавать, наконец, какие-то партии и избирательные блоки. Появилась надежда на то, что пассивные и колеблющиеся сторонники Ельцина придут на избирательные участки — не потому, что они вновь поверили в мессианство Ельцина, а потому, что они вновь испугались “теней 30-х годов”, не понимая, что они — и не тени, а живые образы уже правят страной, применяя те же методы, правда, немного “либеральнее”.

Выиграло Правительство Черномырдина, которое уже было обречено пасть в силу обнаружившегося банкротства, и вообще прогнившая насквозь исполнительная власть. Ельцин, как давно заметили наблюдатели, боится “отчетов о проделанной работе”. Все эти этапы своего политического возвышения он прошел, не отчитываясь о сделанном: из кресла секретаря обкома без отчета — в кресло секретаря МГК, оттуда без отчета — в Госстрой, из Госстроя без отчета — в кресло Председателя Верховного Совета, затем без отчета — в кресло Президента. Получал дополнительные полномочия — о результатах не отчитывался, возглавлял Правительство — опять же не отчитывался.

После “победы” у Ельцина (и у Правительства, и у всей исполнительной власти) появились вновь возможности пойти на выборы без отчета о проделанном. А если слишком настырные избиратели и будут задавать вопросы, теперь все можно валить на бывшие Верховный Совет и местные Советы, мол, не давали, мешали, опутывали, саботировали — те возразить уже не могут, их уже разогнали.

Выиграли замкнутые на исполнительную власть правоохранительные органы. Практически исполнительная власть с Ельциным во главе сконцентрировала в своих руках все ветви власти: и исполнительную, и законодательную, и судебную. Фактически речь идет об установлении диктатуры (какие бы “мягкие” формы она ни приняла). Исполнительная власть получила возможность самовольно принимать и изменять нормативные акты — вплоть до пересмотра положений Конституции. При том изменить или отменить решение исполнительной власти новая законодательная власть не в состоянии еще очень долгое время. Конституция не дает никаких шансов новому Парламенту стать Парламентом, способным серьезно влиять на внутреннюю и внешнюю политику страны.

Выборы в новый Парламент предусматривались в декабре — они и были проведены в точно установленное время. И уже 11 января 1994 года состоялось первое заседание обеих палат. Прошло более полугода, — много ли законов принято? — единицы. А ведь Верховный Совет принимал по 2-3 закона на каждом заседании. Государству не нужны законы? Или режиму Ельцина они не нужны? И Правительству не нужны? Выборы в местные представительные органы власти вообще потеряли какое-либо значение: эти органы совершенно бесправны. Фактически исполнительная власть получила карт-бланш, по крайней мере, до конца 1994 г. Два года — без контроля и без властных противовесов — можно не только всю страну разворовать, но и купить всех потенциальных следователей и уничтожить все улики по событиям 21 сентября — 4 октября 1993 года.

И в этих условиях избиратель сделал почти невозможное — он не отдал “контрольный пакет” голосов Ельцину-Черномырдину-Гайдару-Шумейко и Ко. Рядовой гражданин сделал в этих условиях то, что не смогли даже представить все эти “оппозиционные” и “неооппозиционные” “оппоненты” — посрамил всех прокремлевских оракулов, не дал ельцинистам доминировать даже в этом псевдо-парламенте.

И, ясное дело, Кремль, кинув публике “кость” в виде обещания провести в июне 1994 года президентские выборы, тут же отказался от них, увидев, что может потерять власть. А теперь вспомните все: — разве не говорил я тысячу раз, что никаких президентских выборов Кремль не допустит, если падет законодательная власть в стране — обманут в очередной раз. И обманули. И все еще раз “проглотили” этот обман.

Выиграли немногочисленные в стране сторонники жесткого монетаристского курса. Но за ними стоят могучие финансово-промышленные круги в системе мировой экономики. Противники и критики этого курса оказались дискредитированы, лишены части организаций и большинства газет, поставлены под контроль силовых ведомств и угрозу запрещения. Отсюда — ельцинисты опять могут сосредоточиться не на экономических вопросах (где у “Ельцина-Черномырдина-Гайдара-Чубайса и Ко одни провалы), а на идеологических. Опять можно реанимировать “образ врага”. Какое там “соглашение о гражданском мире”? Разве этот мир им нужен?

Выиграли силовые ведомства. Их командиров похлопывают по плечу, по спине. Их права расширяются, а преступления списываются. Их ждут бюджетные вливания. Из газет, сидя в “Лефортово”, я узнал, что уже в 20-х числах октября 1993 года размер ассигнований на военные нужды увеличивается почти вдвое — с 5% ВНП до 8,2%. Это при хроническом бюджетном дефиците. Это при том, что Верховный Совет обвиняли, что он выделяет на расходы, в том числе на нужды обороны, больше денег, чем их поступает в казну! А теперь выясняется, что уже почти 50% бюджетных средств идет на содержание, по словам начальника генерального штаба Михаила Колесникова, 4-миллионной армии (даже не 3-миллионной!).

Выиграли “ястребы” в силовых ведомствах. Теперь они решительно устраняют из армии, МВД и МБ всех тех сотрудников, кто ставил интересы государства выше личных интересов “вождя” и интересов ведомственного начальства. Заодно с несогласными “вылетают” со своих постов и те, у кого “длинный язык”. У Кобеца, например, прямо руководившего подавлением “мятежа”, появился шанс “подсидеть” “самого” Грачева. Впрочем усиление роли армии в политической жизни будет толкать и Ельцина к устранению Грачева, становящегося опасным конкурентом, — подобно тому, как Хрущев устранил в свое время Жукова. Не говоря уже о Ерине, чья откровенно палаческая роль сделала его слишком одиозной фигурой даже в обществе ельцинистов. Но зато Ельцин вряд ли сможет освободиться от двух своих ближайших соратников — Коржакова и Барсукова: пока они будут рядом с Ельциным — это прямое доказательство его участия в убийствах и иных преступлениях. Но и избавиться от них он уже не может даже при огромном желании.

Резко усиливается карательная часть силовых министерств — как во времена Берии. Министерство безопасности, которое подвергается непрерывной “реорганизации”, перестало защищать интересы государства — оно теперь полностью сосредоточило свое внимание на политическом сыске. МВД перестает бороться с преступниками. Оно сосредоточило свои силы на организации крупных соединений для борьбы с “общественными беспорядками”. Если “воровские сходки” уголовных авторитетов стали проводиться в... Бутырской тюрьме — оцените сами эффективность МВД. Сотрудники карательно-репрессивных ведомств тоже крупно выиграли, “проверив себя” в сентябре-октябре 1993 г., а затем и во время чрезвычайного положения. Они почувствовали свою силу и безнаказанность за открытое поругание Конституции, избиение парламентариев, чья неприкосновенность охранялась законом, не говоря уже о зверских избиениях и убийствах граждан: женщин, детей, журналистов.

Совершенно уникальное положение стало занимать управление охраны Президента — оно уже насчитывает десятки тысяч человек, осуществляет все тайные операции по политическому сыску, контролирует органы безопасности, МВД, прокуратуру, предпринимательские организации, министерства, ведомства, местные власти и т.д. Все это — свидетельство резкого усиления карательной функции политического режима. Они разогнали подразделения “Альфа” и “Вымпел” с их уникальным антидиверсионным опытом, часть офицеров, готовых служить новому режиму, присоединили к “своим” — для каких целей?

Карательные органы в ходе подавления Сопротивления смогли самоутвердиться и почувствовать себя не только мощной полицейской, но и политической силой, опорой усиливающегося репрессивного политического режима. Их руководители увидели, что режим Ельцина — это их режим. Теперь они наверняка размышляют: неплохо бы еще разок при случае поучаствовать в “мероприятиях по осуществлению режима ЧП”. Это, как оказалось, — дело прибыльное. Да и опыт рэкета, поборов и вымогательства у торговцев и вообще у всех, кто хотел бы попасть в “закрытую” Москву, пришелся, надо думать, сотрудникам силовых ведомств по душе и будет использован и в дальнейшем. И вообще, при режиме ЧП в доход можно превратить все, что угодно: участие (для журналистов) в ночном патрулировании — цена 25 т.р. в час; интервью с военнослужащими в маске (якобы спецназ) — 50 т.р., проход в “Белый дом” на 1-2 этажи — от 20 т.р. до 50 т.р., инсценировка для фотосъемки прорыва спецназа в “Белый дом” — 100 т.р. и т.д. [120]

Режим ЧП по своей природе адекватен любой форме диктатуры: он постепенно вытесняет из жизни общества демократический дух и демократические порядки. Тоталитаризм опирается на ЧП как на обычную повседневную практику. Политический режим демократии, носителем которой был Российский Парламент, был ограблен и расстрелян. Никогда демократия не была связана с президентством в России — на второй же день после своего избрания Ельцин приступил к планам укрепления своей власти за счет Парламента. Не справившись с ним, проиграв ему политически и тактически, Ельцин поступил как коварный враг своей собственной страны — вместо ухода в отставку осуществил предательский мятеж против законной высшей государственной власти.

Выиграло московское чиновничество — огромный бюрократический аппарат столицы. Они ликвидировали конкурента — Моссовет, ликвидировали потенциальную опасность уступить власть другим лицам в результате свободных выборов. А также угрозу уголовного преследования в связи с темными финансовыми делами и коррупцией, в которых постоянно обвиняли деятелей мэрии. Занимавшиеся именно этими делами члены комиссии Моссовета, во главе с заместителем председателя Моссовета Седых- Бондаренко были все арестованы [121]. Зато \"ловкий\" председатель Моссовета Гончар остался в стороне от \"неприятностей\", а позже стал \"видным\" деятелем \"нового парламента\".

Перерегистрация коммерческих киосков после упразднения райсоветов с неизбежными при этом взятками — это своеобразная “плата за верность” и “плата за страх”. И вообще много на чем “вся мэрская рать” смогла погреть руки: мэрия аннулировала решения райсоветов о предоставлении квартир частным лицам, а также о передаче в аренду, в хозяйственное ведение собственных нежилых помещений и зданий организациям, принятые после 12 июля 1991 г. Заодно мэрия реквизировала имущество Советов в Москве, в том числе их здания. Так же, как ельцинисты захватили и разграбили имущество Верховного Совета — народное достояние, стоимостью в триллионы рублей.

Выиграли криминальные кланы, связанные с исполнительной властью. Теперь они могут быть уверены, что действия правоохранительных органов против них будут свернуты. Теперь они получили возможность более тесного “сотрудничества” с “замазанными” силовыми ведомствами.

Выиграли радикальные элементы в окружении Ельцина, это своего рода “бешеные”, превратившие “Демократическую Россию” в партию войны, ненавидящие свою страну, свой народ, мечтающие ускорить американизацию страны. Это — политические люмпены. Они в своей стихии. Они могут игнорировать все свои провалы в политике и в экономике — и лезть вверх, в новый парламент, в правительство, в разные старые и новые партии и организации, раскручивать спираль политических интриг и кампаний, концентрируя внимание общественности на ритуально-идеологических вопросах (вынести тело Ленина из Мавзолея, перезахоронить останки — неважно, подлинные или мнимые — императорской семьи, поснимать с кремлевских башен звезды, закрыть музей Ленина, “сделать из Ельцина царя” и т.д.).

Выиграли сторонники “сильной власти”, “твердой руки”, “ежовых рукавиц”, “политической целесообразности”. Они получили подтверждение, что “в России без кнута нельзя”, что “разделение властей ошибочно в специфческих русских условиях” и т.п. Теперь они будут пытаться увековечить временный режим диктатуры Ельцина и конституировать его. В конечном итоге авторитаризм выгоден правящим слоям и классам. [122]

Выиграли, наконец, сторонники унитаризма — в ущерб сторонникам федерализма. Авторитарная власть в федеральном государстве трудноосуществима. Сконцентрировав в своих руках всю власть в центре, Ельцин и его правительство должны по возможности нейтрализовать потенциальных конкурентов и на местах. Национальные автономии, опирающиеся на право наций на самоопределение — последний не ликвидированный очаг “параллельной власти”. Уничтожить полностью этот очаг, видимо, невозможно. Но хотя бы временно уничтожить, парализовать или ослабить, пользуясь обстоятельствами, — почему бы нет? Тем более, что области и края добиваются для себя полноценного статуса субъекта Федерации, как это было предписано Федеративным Договором, инкорпорированным в “старую” Конституцию. Но теперь этой Конституции нет — нанесен мощный удар по этому Договору — субъекты “проглотили”...

...Я еще раз из окна помахал рукой своим товарищам, стоявшим в окружении солдат у подъезда нашего Парламентского дворца. Автобус тронулся. Впереди — бронетранспортер, сзади — бронетранспортер. Ехали минут сорок...



ЧАСТЬ II

Глава XI. В “ЛЕФОРТОВО”


Ночь горя тысячу ночей вмещает;
День счастья пролетает как стрела
Софокл. Троянский цикл. (с.329)




Коржаков вышел первым. За ним — Проценко. Вывели меня из автобуса. Проценко сказал: “Ну вот, Руслан Имранович, я обещал Вас доставить живым- невредимым. И, как видите, обещание свое выполнил”. Я внимательно посмотрел на Проценко, возможно, он понял меня — почему присел при выходе из дверей “Белого дома”. — Отвел взгляд. Я поблагодарил. Автоматчики повели к двери тюрьмы. Непрерывно щелкали аппаратами журналисты; видеокинокамеры, казалось, сверлили насквозь. Дверь раскрылась — я вступил в тюрьму. Повели в какую-то комнату. В ней стояли стол и два стула. Несколько человек находились там. Мне приказали раздеться. Тщательно обыскали одежду, проверяя почему-то швы. Вынули из карманов все, что там было — ручки, зажигалки, платки, какие-то бумажки, кажется, ключи. Описали все это, дали расписаться. Предложили вновь одеться. Потом вошел офицер, чуть выше меня ростом, лысоватый. Предложил выйти и повел за собой. Сзади шли еще два конвоира.

Мне все было в диковину. Идущий впереди все пощелкивал пальцами, посвистывал. Это, оказывается, тюремный знак — мол, веду заключенного, не попадайтесь навстречу с другим заключенным. Длинными тюремными коридорами пройдя из одного блока в другой, остановились у железной двери. На ней надпись “13”.

В камере # 13

Камера 13. Дверь с лязгом, грохотом отворили, приказали войти. Вошел. Дверь затворилась. Я оказался узником “Лефортово”.

Я бросился на железную кровать. Лежал. Потом сел. Осмотрелся. Были еще две металлические кровати. Пустые. Две тумбочки. Стол. Все прикреплено к полу. В углу, рядом с дверью — умывальник, унитаз.

Я снова прилег. Перед глазами вставали картины штурма, стрельбы БМПовских пулеметов и автоматов, уханье и разрывы артиллерийских снарядов. Лица друзей, близких и родных, депутатов, защитников Конституции и Демократии. Лица заговорщиков, всех этих ельцинистов в злобных гримасах- улыбках... Не знаю, задремал или нет. Открылось с лязгом окошко: “На выход!”. Вскоре дверь с грохотом, скрежетом открылась. Вошли трое или четверо надзирателей.

Один говорит: “К следователю, Руслан Имранович”. Тут же встал, выхожу. Один спереди, двое сзади. Один сразу же: “Руки за спину”. Руки дернулись за спину — и опять вернулись в свое нормальное положение. Отвечаю: “Видите, не поворачиваются руки за спину”. Приказ повторять не стали. Так и не привык за пять месяцев шагать, закинув руки за спину, как полагается заключенным. Да, надо полагать, надзиратели тоже были в смущении, не приставали с таким требованием больше.

Идем коридорами. Поднялись по винтовой железной лестнице на второй этаж. Металлические мосты — галереи вдоль длинных стен. Прошли по одной из них, опять по длинному, путаному коридору спустились вниз. Остановились у двери. Пропустили меня вперед.

Первый допрос

Вошел. Навстречу — невзрачный мужчина лет 55. Представился: “Помощник Генерального прокурора Владимир Иванович Казаков. Пришел предъявить предварительное обвинение”.

Он явно нервничал, стал расхаживать по маленькой комнате-кабинету.

— Да вы садитесь, Владимир Иванович, не мельтешите передо мной. Слушаю ваши обвинения.

— Я, Руслан Имранович, маленький человек, мне сказано, чтобы я допросил Вас как свидетеля. Очевидно, будет предъявлено обвинение по статье 79 Уголовного Кодекса Российской Федерации. — “Об организации массовых беспорядков”. Вы организовали незаконные вооруженные формирования, раздавали оружие, призывали не подчиняться властям, призывали штурмовать мэрию и “Останкино”.

— Скажите, Владимир Иванович, кто и на каком основании вынес постановление о моем задержании и заключении под стражу с содержанием в “Лефортово”? Вы разве не знаете, что помимо депутата Российской Федерации, неприкосновенность которого охраняется Законом, я являюсь Председателем Верховного Совета, Председателем межпарламентской ассамблеи СНГ — я пользуюсь неприкосновенностью и по уставу СНГ. Как же вы решились на столь грубое нарушение Законов Российской Федерации и международных обязательств? Кто подписал соответствующие документы о моем аресте?

— Подписал постановление о содержании Вас в “Лефортово” Генеральный прокурор Казанник Алексей Иванович... Да, да. Тот самый Казанник, который когда-то уступил свое право стать членом Верховного Совета СССР Ельцину. Он назначен сегодня Ельциным Генеральным прокурором. Степанков снят. Почему Казанник подписал такой документ с нарушением Закона о депутате Российской Федерации, я не знаю. Я еще раз хочу сказать, что у меня нет никакой власти, Руслан Имранович. Меня попросили приехать к вам, получить от вас объяснение и допросить в качестве свидетеля. Я бы попросил вас написать самому, как произошли события у мэрии, поскольку известно, что вы выступили с призывом захватить мэрию. Вы раздавали оружие, которое стреляло. Вы были замечены сразу же после взятия у мэрии.

— Вы что, все это говорите серьезно?

— Да, Руслан Имранович, это мне велено предъявить вам как обвинительный материал.

— Коль скоро вы, Владимир Иванович, “маленький человек”, — какой с вас спрос?

Василий Иванович — радостно: “Конечно, какой с меня спрос, Руслан Имранович, напишите все сами, пожалуйста!”

Я подвинул к себе листы чистой бумаги, протянутые помощником прокурора и написал собственноручно. Кажется, страниц 5-6.

Во-первых, указал на абсурдность предъявленного мне обвинения, подчеркнув, что законной властью является, если только действует Конституция (а Ельцин не решился ее официально отменить) Х Чрезвычайный Съезд народных депутатов, Верховный Совет Российской Федерации. Следовательно, все милицейские и прочие формирования, выступившие против Съезда и Верховного Совета, расстрелявшие народ, Российский Парламент, избивавшие людей — это и есть “организаторы и исполнители массовых беспорядков” на улицах Москвы.

Во-вторых, ответственность и по этой самой 79-й статье, и по статьям “Государственные преступления” должны нести организаторы заговора, мятежа и государственного переворота — Ельцин, Ерин, Грачев, Филатов, Панкратов, Козырев и многие другие, осуществившие изменение конституционного строя. Их роль в трагических событиях должна быть выявлена в ходе следствия.

В-третьих, если даже вести разговор не касаясь преступного Указа № 1400, с которого началась Величайшая из Трагедий, если вести речь только о событиях, связанных с мэрией и “Останкино”, то есть исключительно о событиях 3 октября — то я считаю это новой, еще одной кремлевской провокацией. В ней были заинтересованы только мятежники-ельцинисты. Я лично узнал вообще о захвате мэрии после случившегося, кажется, от Баранникова. Захваты каких-либо объектов не входили в планы защитников Конституции. Но все это нужно было кремлевским заговорщикам, чтобы осуществить дикую расправу над Конституцией, Законом, Демократией и Парламентом. Цель всего этого заключалась в захвате власти, установлении единоличной диктатуры Ельцина, — что и сделано. И если у прокуратуры есть совесть и честь, — она обязана немедленно освободить меня из-под стражи. Разумеется, ни о каком признании какой-то вины с моей стороны и речи быть не может.

Вот такими были мои первые показания в “Лефортово”. Затем я написал кратко о событиях 21 сентября — 4 октября так, как я их видел и оценивал. Это была Правда. Потому то, что я говорил тогда, спустя менее одного часа после того, как меня бросили в тюрьму, я повторял бесконечное количество раз, вплоть до освобождения 25 февраля 1994 года. Поэтому пусть читатели не удивляются, заметив некоторые повторы. Они обусловлены стабильностью показаний на протяжении 5 месяцев допросов во время пребывания в “Лефортово”.

Заявление в Генеральную прокуратуру

“В Генеральную прокуратуру Российской Федерации

от Председателя Верховного Совета Российской Федерации,

незаконно арестованного сегодня, 4 октября 1993 года

и брошенного в “Лефортово”

На вопросы, заданные мне помощником Генерального прокурора Казаковым Владимиром Ивановичем, поясняю следующее.

21 сентября 1993 г. Президент России Б.Н. Ельцин издал известный Указ “О конституционной реформе”, в соответствии с которым прекращалась деятельность Верховного Совета, Съезда народных депутатов, а также работа Конституционного суда; Генеральный прокурор “выводился” из сферы контроля Верховного Совета и последующим Указом был назначен Президентом. Таким образом, Ельцин сконцентрировал в своих руках всю полноту исполнительной, законодательной и судебно-прокурорской власти. Собравшийся экстренно на заседание 22 сентября в 00 часов Верховный Совет РФ расценил Указ и последующие действия исполнительной власти по его исполнению как классический государственный переворот и в соответствии со ст. 121.6 Конституции РФ отрешил Б.Н.Ельцина от должности Президента РФ. Аналогичное решение о необходимости отрешения от должности Президента в силу осуществленного им государственного переворота было вынесено одновременно Конституционным судом РФ, заседание которого происходило одновременно с заседанием сессии Верховного Совета. Заключение Конституционного суда было оглашено в конце заседания ВС председателем этого суда В.Зорькиным.

Чрезвычайный Съезд (Х) народных депутатов, с соблюдением всех процедурных правил и при наличии необходимого кворума, подтвердил правомерность решений Верховного Совета и Конституционного суда, установил факт государственного переворота и также отрешил от должности Президента Б.Н. Ельцина. В соответствии с нормами закона о Президенте и статьями Конституции и.о. Президента был назначен вице-президент А.В. Руцкой, к которому, согласно Конституции, перешли все функции Президента на установленный законом период (3 месяца). Хочу отметить, что с самого начала этой трагедии руководство Верховного Совета, и.о. Президента, весь депутатский корпус избрали единственную тактику в преодолении последствий государственного переворта: мирный политический путь, предполагающий необходимость опоры на требования Закона. Мы не отвергали ни Конституцию, ни переговоры с бывшим Президентом, хотя серьезного предложения о переговорах так и не дождались от него. Сразу заметили и ударение экс- президента на жесткие, силовые методы давления. На протяжении всех 13 дней осады Дома Советов военнослужащие, омоновцы избивали самым жестоким образом не только депутатов, но и митингующих граждан, применяли дубинки, огнестрельное оружие, каждый день приносил жертвы. Была вброшена искусственная “проблема оружия” в Доме Советов, были осуществлены крупные идеологические и пропагандистские акции, чтобы представить нас как шарлатанов, отщепенцев, пьяниц, наркоманов; была вброшена мысль, что якобы все “честные депутаты” ушли из Дома Советов — там осталось несколько десятков маньяков во главе с Руцким и Хасбулатовым, и прочие небылицы. Все это ложь. Несмотря на гигантское давление на депутатов и сотрудников, несмотря на то, что около 120 депутатов “перебежали”, Х Съезд и Верховный Совет продолжали работать, соблюдая все процедурные нормы регламента; депутаты, которые не могли пробиться в здание Дома Советов, открыли филиал съезда в Краснопресненском райсовете, была установлена постоянная связь с ним, дублировали принятые решения.

Для организации работы был основан штаб Сопротивления во главе с первым заместителем Председателя ВС Ю.М. Ворониным. Штаб ориентирован на действия только мирного политического характера. Министры — обороны — Ачалов В.П., безопасности — Баранников В.П., внутренних дел — Дунаев А.Ф. полностью разделяли такие наши политические установки и, насколько я знаю, вместе с и.о. Президента Руцким, предприняли все усилия с целью недопущения провокационной ситуации. В частности, когда пресса подняла шум вокруг “проблемы оружия” в Доме Советов, и Черномырдин сказал Воронину о наличии нетабльного оружия, мы дали согласие на его ревизию прокурором. И как мне сообщил лично Ачалов, вместе с начальником департамента охраны Дома Советов Бовтом А.П. осуществили пересчет оружия, сверку и складирование. Неконтролируемых боевиков в здании Верховного Совета не было: Указом и.о. Президента был сформирован из состава военнослужащих полк (в составе 500 человек), во главе его и подразделений находились опытные офицеры; их оружие находилось под жестким контролем. Не было ни пьянства, ни наркомании. В то же время окружающие здание ВС солдаты ОМОН и их командиры, как отмечали все наблюдатели (депутаты, сотрудники аппарата ВС, журналисты, все, кто так или иначе проходил сквозь их строй; даже священники) были постоянно “под градусом”, основательно подвыпившие...

В конце концов наша тактика, основанная на исключительно мирном политическом подходе к решению драматического кризиса, стала давать позитивные результаты: регионы, Советы высказались однозначно за отмену Указа от 21 сентября (“нулевой вариант”) — (Я здесь не останавливаюсь на вопросе о выборах, решенном Съездом); аналогичную позицию заняли видные церковные деятели; медленно, но неуклонно стала расти численность защитников Дома Советов, которых не пускали к зданию сотрудники ОМОН, но они пробивались; массовые стихийные митинги стали быстро возникать в разных районах Москвы. Во многих российских городах также возникали митинги в поддержку Конституции и законности, с требованиями к Ельцину оставить захваченную им власть.

Перелом в пользу защитников Конституции, как мне представляется, наступил 2 октября. Милиционеры вокруг здания Верховного Совета уже откровенно заявляли, что жестких методов они применять не будут, хотя от Ерина и Пакратова идут такие указания. На внешнем кольце осады Дома Советов собралось около 30 тысяч демонстрантов, пытающихся прорвать осаду. Уже было ясно, что они это сделают. Поэтому наша позиция заключалась в том, чтобы образовать в непосредственной близости от Дома Советов живое кольцо из многих тысяч людей — они предотвратили бы, как казалось, выстрелы с обеих сторон, обезопасили бы от провокаций. Так что не в интересах законодателя были акции, предпринятые по захвату мэрии и “Останкино”. Поэтому обвинять руководство Верховного Совета в организации этих акций, которые привели к многочисленных жертвам — неверно по сути. Кто в них был заинтересован, кому они могли дать пользу? — вот главный вопрос, ответив на который, можно разобраться в том, кто организовал эти акции и кому они принесли политические выгоды. Ответ один: теряющий свои позиции экс-президент решил организовать массовую бойню и всю ответственность за нее переложить на Руцкого, Хасбулатова, других руководителей. Поэтому когда мне сообщили сперва о том, что десятки тысяч людей, прорвавшихся к зданию Верховного Совета, вместо того, чтобы организовать “живое кольцо”, повернули в сторону мэрии и захватили ее, а после этого пошли к “Останкино” — я сильно встревожился, насторожился, подумал о поражении практически впервые с 21 сентября. Несколько успокоился, когда мне сообщили, что “Останкино” взяли без жертв, обороняющиеся части ОМОНа перешли на сторону демонстрантов. О чем я и сообщил на вечернем заседании Съезда, одновременно призвав всех к милосердию, спокойствию, напомнив, что нам, законодателям, не следует опираться на мотив мести, наш долг — обеспечить торжество закона и Конституции. В то же время выразил уверенность, что скоро, очевидно, под наш контроль перейдет и Кремль, разрешая кризис мирным путем, хотя и с использованием армии. Ельцин в Кремле, отрешенный от президентства, продолжал заниматься провокациями — надо было скорее изгнать его.

После заседания съезда, часов в 7 вечера, мне сообщили, что у “Останкино” идут буквально сражения: мирные люди, бросающиеся к дверям, расстреливаются, броневики буквально охотятся за людьми, выпуская длинные прицельные пулеметные очереди. Я бегом бросился в кабинет Руцкого — у него была радиостанция, настроенная на волну переговоров БМП ОМОН (или ОМСДОН, не знаю точно). Четко слышались команды, позывные: “Шмель”, “Утес”, “Дунай” и т.д. Содержание таких команд было ужасным: “стреляй!”, “дави!”, “не упускай никого!”, “в кустах — скопление людей, они как мухи, дай по ним длинную очередь”. Руцкой непрерывно отменял эти распоряжения, вклиниваясь в команды: в ответ — грязные оскорбления типа: “И ты, сволочь, сегодня получишь свою пулю”. Мне окончательно стало ясно, что это грандиозная провокация со стороны экс-президента, которая направлена на то, чтобы ответственность за пролитую кровь возложить на руководство ВС, морально уничтожить законодательную власть и обелить свои преступные действия.

Поздно ночью я выяснил, как развивались события вокруг “похода на “Останкино”. И вот что я выяснил, хотя понимаю, что моя оценка покажется не лучше всех имеющихся фактов. Разгоряченным “победой” — взятием мэрии, людям показалась привлекательной мысль, кем-то высказанная тут же — о необходимости аналогичным образом “взять” и “Останкино”. Недолго размышляя, спонтанно люди потянулись — кто в машинах, кто пешком, в сторону “Останкино”, вбирая и случайных, возможно, и криминальные элементы, и провокаторов, готовых немедленно открыть огонь. Они были встречены довольно агрессивно, но затем командиры ОМОН, охраняющие “Останкино”, вступили в переговоры с лидерами манифестантов. И вроде бы было колебание, готовность начать переговоры относительно перехода “Останкино” под контроль демонстрантов, но здесь грянули выстрелы из толпы в двери и, конечно, охраняющие “Останкино”, поскольку они были превосходно вооружены и было их много, приступили к прицельному обстрелу людей. Одновременно наступающих демонстрантов стали теснить БМП, ведя по ним огонь — их разговоры я и слышал у А.В. Руцкого. Такой мне представлялась ситуация, возникшая с “взятием” мэрии и “походом на “Останкино”. Эти кровавые акции, которые ни в коей мере не были задуманы ни руководителями Верховного Совета, ни и.о. президента, ни тремя министрами, а явились сочетанием двух начал: стихией народного негодования (здесь участвовали и некоторые депутаты, которые не сумели быстро разобраться в обстановке, а поддались этой самой стихии) и умелыми провокационными действиями сил, поддержавших (решительно) новую диктатуру. Именно ей была необходима большая кровь для обмана общественного мнения. С помощью ТВ, радио и газет она сумела внушить многим людям мысль, что якобы эта кровь пролита по вине руководства Верховного Совета. Утверждаю еще раз — это ложь. Мы абсолютно не были заинтересованы во взятии ни мэрии, ни “Останкино” — нам надо было продержаться день-два и Конституция восторжествовала бы. Развязав эту кровавую бойню, временно засекретив свою пиррову победу, путчисты, игнорируя законы, пытаются осудить руководство ВС и и.о. президента. Мое задержание незаконно во всех отношениях: я несу политическую ответственность за принятые Съездом и ВС решения, но мне невозможно предъявить какие-либо обвинения криминального характера. Все мои многочисленные выступления в здании и на балконе Верховного Совета перед демонстрантами строго укладываются в рамки принятых Съездом, Верховным Советом и Конституционным судом решений и, собственно, не могут быть инкриминированы мне ни при каких обстоятельствах. Выступать именно с таких позиций — это было долгом любого руководителя Верховного Совета — иначе общество утратило бы всякое уважение к своим законодателям. Вспоминаю, как на страницах газеты “Известия” была воспроизведена встреча Горбачева, возвращенного в августе Руцким, с Лукьяновым, Председателем Верховного Совета Союза: “Ты же главный в стране законник. Почему не выступил против путча?..” Мне такие вопросы, уверен, задавать не будут.

Я защищал закон, Конституцию и демократию, причем законными, политическими, мирными средствами. Неоднократно обращался к воинским командирам. Основная мысль этих обращений: “Вы, воины, приносили присягу на верность народу и Конституции. Путчисты отбросили Конституцию как ненужный хлам, народ избивают дубинками, течет невинная кровь. Законодатель в осаде. Придите к зданию Верховного Совета, расположите части между ним и окружившими его военнослужащими МВД — это обеспечит мирное восстановление конституционной законности, не позволит провокаторам пустить большую кровь.” Не прислушались.

Что же касается мотивов моего задержания, они ложны: во-первых, введение чрезвычайного положения в Москве незаконно (оно не одобрено ни ВС, ни Моссоветом, как того требует закон); во-вторых, в день задержания я, и.о. президента Руцкой, министры Баранников, Ачалов, заместители председателя ВС Воронин Ю.М., Агафонов В.А. сделали максимум возможного для того, чтобы уговорить наших депутатов и сотрудников Верховного Совета принять предложение командиров группы “Альфа” мирно покинуть здание Верховного Совета. Они, в свою очередь, обязались не препятствовать нам и дали слово, что в этом случае все мы будем доставлены к любой станции метро и высажены. Так что мое задержание не соответствует тем требованиям, которые изложены в протоколе задержания.

4 октября 20 часов 50 минут

подпись

Конечно, допрос в качестве свидетеля Председателя Верховного Совета, привезенного под охраной взвода автоматчиков “Альфы” и бронетранспортера, был издевательством. Но издевательством тогда было очень многое...

Привыкаю, знакомлюсь

Дверь за мной с лязгом, грохотом закрылась. Я бросился на кровать. Лежу с закрытыми глазами. Все переживаю заново. Картины недавнего прошлого оживают...

В 10 часов вечера выключили одну лампочку в камере, — другая, тусклая, горела всю ночь. Я не то спал, не то бодрствовал.

Последние две недели, проведенные в “Белом доме”, находился в напряженном состоянии, вряд ли в среднем за это время спал более 2-3 часов ежесуточно. И вот, в тюрьме, появилась такая возможность — а сон не идет. Может быть, у организма человека есть какие-то защитные свойства даже в условиях бессонницы, или компенсирующие таковую. У меня было какое-то промежуточное состояние — между сном и бодрствованием. Вроде бы и сплю, а все думаю, думаю, переживаю. Иногда явь переплетается с прошедшими событиями. Вроде бы понимаешь — все кончено, и одновременно такое чувство, что я в “Белом доме”; нам надо делать то и это. И одновременно понимаю, что нахожусь в тюрьме. Страшные минуты, страшные часы, которые стали днями, неделями, месяцами.

В 6 часов — подъем: открылась с лязгом форточка, надзиратель — здесь называют их контролерами, громко: “Подъем!” Форточка захлопнулась. Я продолжал лежать. Прошло минут десять — в “глазок” все посматривали. Отворилась дверь. Зашел офицер, сказал, что надо вставать, заправить койку, одеться, затем можно полежать на кровати.

Я так и поступил, к тому же — это для меня нетрудные дела, никогда не был ни капризным, ни изнеженным человеком в быту. Потом лег. Лежал не знаю сколько. Опять с лязгом, скрипом открылась форточка, показалось женское лицо: “Завтракать”. Я продолжаю лежать.

— Манная каша, горячая, вам обязательно надо покушать, пожалуйста!

Я встал, озираюсь по сторонам, нигде не вижу тарелки. Женское лицо в квадрате форточки: “Вон у вас миска, Руслан Имранович, полка на стене. Привыкайте, тарелок здесь нет”. Я взял миску, протянул в форточку. Повариха наполнила ее до краев, протянула, улыбнулась, сказала: “Надо есть!” Форточка захлопнулась.

Есть не стал, не хотел, не мог. Минут через тридцать форточка отворилась. “Чай!” Я опять встал, поискал глазами чайник. Увидел. Взял. Подошел к окну и протянул. Взяли — налили. Я взял чайник, поблагодарил. Форточка захлопнулась... Стал пить чай.

Опять открылась с лязгом форточка. Показалось лицо контролера: “На вызов!” Форточка захлопнулась.

Я надел туфли, взял тюремную ручку, листок бумаги — жена еще не принесла мне ни тетради, ни ручки, — встал у дверей. Жду. Минут 10 прошло. Не дождался. Сел на кровать. Сижу. Жду. Прошло, наверное, полчаса. Дверь с грохотом открылась. Контролер приглашает выйти. Вышел. В сопровождении конвоиров опять направился куда-то, по бесконечным узким коридорам “Лефортово”, петляющим, прыгающим то вниз, то вверх. Остановились у каких- то дверей. Дверь открыли, меня пропустили. Другой кабинет. Двое сравнительно молодых людей. Представились оба — старший следователь МБ и его помощник. Один из них предложил сигару — я охотно принял, поскольку у меня с собой было две трубки, но табак я оставил где-то в “Белом доме”, видимо, у себя на столе, или в Палате Национальностей. Может, где-нибудь еще. В общем, табака не было. Но я иногда люблю выкурить и хорошую сигару. Правда, предложенная мне сигара была скверная. Тянулась плохо, горела с одного боку...

Владимир Полубенок — кажется, так звали следователя МБ, произвел на меня неплохое впечатление. Никаких обвинений не предъявил. Просто сказал то, что я однажды уже слышал: “Я, Руслан Имранович, маленький человек. Мне приказано допросить вас по поводу предъявленного вам прокуратурой обвинения. Но, откровенно скажу, — я лично в ваших действиях не усматриваю никакого состава преступления. Скорее, этот состав преступления можно было бы предъявить Гайдару — все знают, что в его телевыступлении содержался призыв к организации массовых беспорядков”.

Это было удивительное признание, искреннее. Я, уже привыкший к изменам и предательству многих представителей правоохранительных органов, слушал с приятным удивлением этого человека.

Ничего нового я сообщить ему не мог. Повторил, по сути, то, что уже сказал вчера, в вечер моего ареста помощнику Генерального прокурора. Выпили по чашечке, нет — по стакану кофе, я выкурил сигару. Распрощались. Я под конвоем отправился в свою камеру. Камеру № 13. Еще раза два я видел этого следователя, случайно столкнувшись с ним в коридоре. Но по делу, к сожалению, встретиться с ним более не пришлось.

Следующий день прошел без вызовов. Надзиратель-контролер после подъема спросил: “Куда записать?” Я переспросил: “А куда можно?” Ответил — в библиотеку, к начальнику, к врачу. Мне вроде бы к начальнику не надо, к врачу — тоже. Решил выписать книги.

Вскоре пришел библиотекарь: опять с лязгом открылась дверь камеры, вошел молодой сухощавый человек, поверх формы накинут белый халат, представился: “Анатолий”. Принес два тома описи книг. Оставил у меня, объяснил, как делать заявки на книги и, попрощавшись, ушел.

Примерно полчаса я листал перечень книг библиотеки тюрьмы “Лефортово”. Она оставляла странное впечатление. Видимо, когда-то была довольно обширной и разнообразной, как говорят, богатой библиотекой. Об этом свидетельствовало то, что здесь был целый ряд книг XIX столетия — французские просветители, античные авторы, сочинения Богданова, Михайловского, “История государства Российского” Карамзина, французская и английская классика, Гомер, Шекспир, советские писатели. Но... с какими-то обрывами, без логической связи эпох. Сами же сочинения — неполные. Видимо, можество книг оказались изъятыми, скорее всего, в 60 — 70-х годах, когда функция учета и контроля социалистического государства оказалась резко ослабленной.

В общем, я выписал книг двадцать, передав в окошко (рядом с окошком — звонок, надо нажать на кнопку, окошко открывается) опись книг и свою заявку. Часа через два мне принесли 6 книг. Гомера, фантастику и еще что-то, уже не помню.

Ко мне подселили соседа — Александра Быковского.

...Потянулись однообразные тюремные дни. Подъем в 6 утра, часовая прогулка. Прогулка — в такой же камере, только без потолка. Для этого нас с соседом на лифте поднимают на шестой этаж и заводят в специальный блок — там два десятка камер, по размеру почти такие же, как и камеры, где проходит основная жизнь заключенного, — 8 квадратных метров. Правда, попадаются и несколько крупнее — шире, но длина-то у всех одинакова. Поскольку здесь нет потолка, слышно хорошо, что происходит в соседней “прогулочной”. Поэтому, чтобы заглушить звуки и лишить возможности переговоров заключенных из разных камер, над нами нависала “музыкальная тарелка”, грохот которой заглушал все звуки.

Кажется, числа 8 октября ко мне пришли адвокат Владимир Андреевич Фомичев и заместитель начальника управления Прокуратуры Российской Федерации Мансур Кадырович Валеев — спросили, согласен ли я, чтобы Фомичев стал моим адвокатом. Я ответил согласием. И тут же потребовал немедленно меня освободить из заключения. Напомнил о статье УК РФ об ответственности следствия за умышленное задержание и ложные обвинения. Потребовал объяснить, почему нарушен закон прокуратурой в отношении Председателя Верховного Совета, — никто не имеет права его задерживать без специального решения Сессии Верховного Совета.

— Руслан Имранович, я — маленький человек. Я вас не арестовывал. Сегодня я пришел представить вам адвоката. На днях к вам придет следователь, которому поручено все расследовать...

Получался совершенно бессмысленный разговор со всеми этими “маленькими людьми” — и я терял интерес, раздражался. Но быстро брал себя в руки: нельзя терять хладнокровия.

Прокурора я быстро выпроводил. Остался с Фомичевым. Сидели и говорили часа два. Я рассказал ему все, что имело отношение к предъяв-ленному мне обвинению, все детали, которые я знал, — мне важно было, чтобы адвокат был убежден в моей правоте. В том, что я говорю следствию именно то, что знаю, что видел. И здесь не может быть никакого сочинительства. Меня мало интересовали эти следователи — меня интересовали оценки Истории...

Фомичев рассказал мне о моих близких — в Москве и Грозном, их беспокойстве и хлопотах. Сказал: “Очень много людей, которые, вопреки официальной пропаганде и версии следствия, считают абсолютно невиновными ни Председателя Верховного Совета, ни Руцкого, искренне сожалеют, что решительно не встали на защиту Конституции.

Многих заставило серьезно задуматься введение ЧП в Москве, буквально озверелое поведение “молодчиков” Ерина... Даже вот здесь, вблизи “Лефортово”, постоянно старушки передают вам, Руслан Имранович, пожелания здоровья и бодрости духа. Желают скорейшего вашего освобождения.

Очень активно повел себя народ Дагестана — там не проходит дня без митингов, особенно в городе Хасав-Юрте. В Грозном — сложнее. Режим Дудаева запрещает проводить митинги — поэтому, возможно, обстановка там накалится позже. Во многих городах России проходят митинги в вашу защиту, по телевидению показали — даже в Севастополе”.

Фомичев сообщил, что, видимо, завтра-послезавтра будет назначен старший следователь — или старший группы по ведению моего дела. Некоторые следователи из Генеральной прокуратуры отказались от такого предложения — есть же следователи, имеющие честь и совесть.

Я попросил выяснить судьбу рукописи моей книги “Мировая экономика”, работу над которой я, кстати, завершил 21 сентября. Фундаментальный труд, более 50 печатных листов. Она осталась в “Белом доме”. Адвокат был удивлен: решается вопрос о его жизни и смерти, а он — о научном труде! Но записал фамилии людей, которые могут помочь найти ее след...

Следователь

И вот дня через два-три, числа 11-12 октября с лязгом отрывается окошко: “Руслан Имранович, на выход”. С грохотом открывается железная дверь. Вышел. Поднимаемся по металлической лестнице на второй этаж. По металлическим мостам-галереям идем привычными уже коридорами в административную часть тюрьмы. Опять спускаемся вниз, в небольшой холл. Останавливаемся у двери. Конвоир стучится и сразу же открывает дверь. Приглашает войти. Вхожу. Сидят двое незнакомых мне людей и мой адвокат. Один представляется: “Следователь по особо важным делам, государственный советник юстиции... Владимир Онуфриевич Лысейко. Назначен для ведения дела, сязанного с вашим участием...”

Я сразу же перебиваю: “Никакого “моего” участия, как вы выразились, нет. Прошу сообщить мне, почему Генеральная прокуратура, которая постоянно ссылается на Закон, сама нарушает его. В частности, объясните мне, на каком основании вы заключили меня в “Лефортово”, кто дал право вам бросать меня в тюрьму, покажите этот закон?”

— Я, Руслан Имранович, маленький человек...

— Черт бы вас всех, маленьких людей, побрал! Что здесь в конце-концов происходит! Вы уже четвертый следователь, который сюда приходит, утверждаете о моей какой-то “вине” — на это вас, “маленьких людей” хватает, а ответить — почему вы нарушаете закон? — так сразу ссылаетесь на свою “малую величину” и безответственность! В таком случае, зачем вы вообще сюда приходите! Ответьте — на основании какого закона вы заключили под стражу Председателя Верховного Совета?

Лысейко: “Видите, есть Указ Президента”.

— Во-первых, для юриста, для следователя есть два закона — это Уголовный Кодекс и Уголовно-процессуальный кодекс. Других законов для вас нет и не может быть — вы это должны бы знать, даже лучше меня. Во-вторых, где в этом указе “президента” написано, что меня, Председателя Верховного Совета, надо заключить в тюрьму? Вы, извините, дураки! В любой момент Ельцин может сказать: “Я вовсе не посадил Хасбулатова в тюрьму... Это сделала прокуратура!” И будет прав.

Так ответьте мне, прежде чем говорить о какой-то моей “вине” — почему Генеральная прокуратура так грубо нарушила закон? И почему я должен быть уверен, видя такое грубое нарушение, что вы в состоянии провести объективное расследование? Почему не возбуждены уголовные дела в отношении тех, кто, приняв Указ № 1400, начал гражданскую войну? Почему не возбуждены уголовные дела в отношении тех, кто расстреливал 4 октября из танковых орудий Российский Парламент? Почему не возбуждены уголовные дела в отношении подручных Ерина и самого Ерина. Отвечайте, почему?

Следователь — растерянно: “Я не могу ответить на эти вопросы, Руслан Имранович. Все это не в моей компетенции. Мне приказано лишь выявить ваше участие в раздаче оружия, организации массовых беспорядков, повлекших захват мэрии, в частности...”

— Об этом я уже говорил нескольким следователям. От того, что еще раз повторю, не будет ни жарко, ни холодно. Попытаться меня обвинить в чем-то и бессмысленно, и бесперспективно. Лучше найдите в себе мужество и заявите своему начальству: “Председателя Верховного Совета надо освободить. Мы не имели права его посадить в тюрьму. Теперь надо исправлять допущенную ошибку. И извиниться перед ним”. Тогда вы еще, может быть, сохраните уважение к прокуратуре со стороны людей.

— Вы же знаете, Руслан Имранович, что вас посадила не прокуратура, а Президент...

— Нет, я этого не знаю — я знаю, что за всеми этими решениями стоят подписи прокуратуры. Арест и заключение под стражу санкционировал Казанник. Предъявление обвинения по ст.79 — начальник следственного управления. Поэтому я задаю вопрос: при чем здесь Ельцин? С позиций формального закона — он ни причем. Вы это понимаете?

Лысейко вымученно улыбается. Не скрывает, что люди Президента оказывают массированное давление на Генеральную прокуратуру.

Помнится, как-то я сравнил следователей, допрашивающих меня, с мастерами-костюмерами одного из героев Аркадия Райкина. Помните этот сюжет: Он стоит, надев нелепый костюм, одна пола пиджака намного длиннее другой, рукава торчат, одного, кажется, вообще нет, и пр. И спрашивает: “Кто сшил костюм?”. Один отвечает: “Я пришивал пуговицы”, другой: “Я — лацканы” и т.д. Но ни один не сказал: “Я сшил костюм”. А персонаж Райкина упрямо спрашивает: “Кто сшил костюм?” И не находит ответа.

Я и говорю Лысейко: “Вы, как те мастера-швейники у Райкина, которые не могли ответить, “кто сшил костюм”. Вы не можете ответить мне на конкретный вопрос: кто меня заключил в тюрьму, грубо нарушив закон?”

— Генеральный прокурор.

— Хорошо, передайте, я настаиваю на встрече с Генеральным прокурором.

— Передам обязательно.

Я: — Кто предъявил мне обвинение по ст.79?

— Начальник следственного управления.

Я: — Настаиваю на встрече с этим начальником управления.

— Передам обязательно.

Всего я встречался с Лысейко раз 9-10. Старался он неимоверно, хитрил, ловчил, пытался выдать себя даже чуть ли не за союзника моего. “Видите ли , Руслан Имранович, служба, поймите, я пытаюсь сделать что-то полезное” И все это доверительным голосом. Стремился расположить к себе, вызвать на откровенность. Хотя мне в той части, в какой задавались вопросы, совершенно скрывать было нечего. Деятельность Парламента — это открытая, публичная деятельнось. Разумеется, такой же должна быть и работа Председателя Парламента — иначе сами коллеги-депутаты заподозрят что-то неладное. И закатят вселенский скандал.

Кстати, здесь всегда не было понимания — ни в Кремле, ни у журналистов- обозревателей, и даже многих коллег-парламентариев. Им, привыкшим десятилетиями к закулисным маневрам Власти, к тайнам, секретам, казалось, что у руководства Верховного Совета есть какие-то “свои” тайны. А их не было. Их не могло быть. Это — неразумно для парламентов. Потому что настоящий парламент, где бы он ни действовал, в любой стране — это открытый публичный орган законодательной власти. Любой парламентарий, узнавший о какой-то закулисной деятельности руководства или коллег, тут же может задать соответствующий вопрос Председателю. Поэтому, и не только, от коллег- депутатов у меня не было никаких тайн, — предпочтительность не иметь таковых я хорошо усвоил еще в период, когда был первым заместителем Председателя Верховного Совета. Из-за своей склонности к какой-то закулисной деятельности тогдашний Председатель часто ставил и себя, а чаще всего — меня, в неприятные ситуации. Так что скрывать от следствия мне абсолютно было нечего.

Конечно, бригада следователей, а их, как оказалось, уже более 300 человек, набранных по всей России, имела свою тактику, свой план. И в части “работы” со мной, конечно, был тщательно продуманный план. У них была жестко сформулированная задача — доказать вину Хасбулатова, провести энергично все следствие в течение короткого периода и послать дело в суд. Моя же задача была — разбить вдребезги все эти попытки как несостоятельные.

Обвинение

Как мне кажется, в соответствии с замыслами Кремля, кремлевских юристов, Казанник “подсказал” руководству бригады следователей в отношении Хасбулатова действовать следующим образом:

— Рассматривать действия Председателя Верховного Совета независимо от самого Верховного Совета и Х Чрезвычайного Съезда народных депутатов; показать (доказать), что его практические действия выходили за пределы Конституции, актов, принятых Верховным Советом — Х съездом (иначе — какое обвинение?).

— Доказать наличие заговора, в котором принимал участие Хасбулатов, направленного на свержение Президента Ельцина и установление коммуно- фашистского режима. (Чушь, но люди поверят, если это будут вдалбливать постоянно. “Чем чудовищнее ложь — тем скорее в нее поверят”, — это кредо Геббельса с восторгом приняла на вооружение новая кремлевская пропаганда.)

— Доказать версию относительно того, что Хасбулатов выступил до (!) событий в мэрии и “Останкино” с призывом штурмовать их, а заодно и Кремль. И это якобы осуществилось.

— Доказать, что по вине Хасбулатова сорвались мирные переговоры в Свято-Даниловом монастыре.

— Доказать, что Хасбулатов раздавал оружие защитникам Конституции.

О том, что такие цели и тактические установки были поставлены перед группой Лысейко, я делаю вывод потому, что на разных этапах следствия он необычайно упорно пытался повести разговор именно с позиций, определяемых этими конкретными задачами. Например, Лысейко пытался выяснить, с кем из людей я первый заговорил об Указе № 1400, когда он поступил в “Белый дом”, с Руцким, Баранниковым, Ачаловым? Он почему-то не интересовался тем, что у меня есть заместители, есть члены Президиума. Он упорно переспрашивал: “А где были Руцкой, Баранников, Ачалов”. А черт их знает, где они были! Неужели не ясно, что меньше всего, наверное, я думал в эти минуты об Ачалове, Баранникове...

Ведь мы сразу же, через 5 минут после получения пакета из Кремля с этим роковым Указом № 1400, назначили заседание Президиума Верховного Совета. Уже через 5 минут! Какой с нашей стороны может быть “заговор” после начала осуществления заговора со стороны Ельцина?!

И следующий момент — обвинение нас в заговоре — это попытка выбить у защиты козырь: ведь слепому ясно, что заговорщик Ельцин.

Насколько я догадывался, в таком направлении велись допросы и со многими другими допрашиваемыми: следователи пытались хотя бы самым скудным “материалом” подтвердить кремлевскую утку о якобы имевшем месте заговоре Верховного Совета.

Но даже печать, самая раболепная по отношению к Кремлю, вскоре закрыла тему об этом заговоре с нашей стороны как бесперспективную. Слишком непривлекательными и страшными оказались последствия реального, а не иллюзорного, заговора, осуществленного кремлевскими заговорщиками- путчистами.

Конечно, даже сидя в камере, я чувствовал сильное давление Кремля на прокуратуру, чтобы последняя ускоренно, не более чем за месяц закончила следствие. К этому, видимо, подталкивали Кремль “уроки” затянувшегося дела ГКЧП-1. Да и статья 79 УК РФ была лишь ширмой, в тени которой нам намеревались “пришить” тажкие государственные преступления, совершенные вдохновителями обвинения из Кремля. Я обо всем этом догадывался, проверял себя в беседах с адвокатами. И мы приходили именно к таким выводам. Ожидать от наших кремлевских палачей можно было всего: они зарекомендовали себя настоящми фашистами, зверски избивая людей, расстреливая мирный народ самым безжалостным образом. И самым бесстыдным образом обманывая весь мир, позоря само слово “демократия”.

...15 октября. Сразу же после возвращения в камеру с прогулки, открывается с лязгом окошко, инспектор: “Руслан Имранович, к следователю!”. С грохотом открывается железная дверь, кажется, около 11 часов дня. Идем коридорами, галереями, висящими по стенам, со второго этажа к кабинетам следователя в административной части тюремного корпуса. Кстати, помещения для работы следователей совершенно не приспособлены. Видимо, о “расследовании” здесь мало думали в предыдущие годы, поэтому и создали минимум условий для работы следователей. Разница огромная между фундаментальной организацией самого “Лефортово” и технической организацией следствия — неряшливая мебель, вот-вот сломается стул, стол. Отсутствуют самые элементарные средства для нормальной работы следователей...

Меня вводят в кабинет. Здесь — Валеев, Лысейко, Шакуро (помощник Лысейко), мой адвокат Фомичев.

Валеев знакомит меня с постановлением начальника следственного управления Генеральной прокуратуры Феткуллина.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

о привлечении в качестве обвиняемого

“15” октября 1993 г.

г.Москва

Начальник следственного управления Генеральной прокуратуры Российской Федерации государственный советник юстиции 3 класса Феткуллин В.Х., рассмотрев материалы уголовного дела № 18/123669-92 и принимая во внимание, что по делу собраны достаточные доказательства, дающие основание для предъявления обвинения ХАСБУЛАТОВУ Руслану Имрановичу в том, что он в период с 21 сентября по 4 октября 1993 года, находясь в Доме Советов (г.Москва, Краснопресненская наб., д.2) вместе с другими лицами организовал незаконные вооруженные формирования и выдачу стрелкового оружия, принадлежащего департаменту по охране объектов Верховного Совета Российской Федерации, лицам, не имевшим права на ношение и хранение огнестрельного оружия.

Кроме того, Хасбулатов Р.И. призывал митингующих не подчиняться законным органам власти, а 3 октября 1993 г. принял участие в организации массовых беспорядков около здания мэрии и телерадиокомпании “Останкино” г.Москвы, сопровождавшихся погромами, разрушениями, сопряженные с вооруженным нападением на представителей власти, повлекшие гибель людей.

Таким образом, в действиях Хасбулатова Р.И. содержится состав преступления, предусмотренного ст.79 УК РСФСР.

Руководствуясь ст.ст. 143 и 144 УПК РСФСР,

ПОСТАНОВИЛ:

привлечь Хасбулатова Руслана Имрановича, 1942 года рождения, в качестве обвиняемого по настоящему делу, предъявив ему обвинение в преступлении, предусмотренном ст.79 УК РСФСР, о чем ему объявить.

Начальник следственного управления

Генеральной прокуратуры

Российской Федерации,

государственный советник юстиции 3 класса

В.Х. Феткуллин

Предъявленное мне обвинение, конечно, свидетельствовало о полной растерянности “победителей”: готовилось оно не только подписавшим его Феткуллиным, но и в Кремле — бросить в тюрьму они смогли, а вот найти статьи Уголовного кодекса, которые предусматривали бы ответственность за “защиту Конституции и демократии” не смогли. Само предложение, в котором говорится, что я тогда-то и тогда-то находился в здании Дома Советов” — очень многозначительно. Это даже не обвинение в отношении меня: можно подумать, что какой-то Хасбулатов — не Председатель Верховного Совета — находился в здании Дома Советов и с кем-то (в постановлении не указано, с кем) сделал что-то нехорошее, но что конкретно сделано, не говорится. Этот “какой-то” Хасбулатов совершенно непонятным образом “организовал незаконные вооруженные формирования и выдачу им стрелкового оружия, принадлежащего департаменту по охране объектов Верховного Совета”. Вот, наконец, произнесены слова “Верховный Совет”. Но из постановления не понятно, какое Хасбулатов имеет отношение к этому самому Верховному Совету? Может быть, какой-то Хасбулатов, безработный, или наоборот, работающий, скажем, слесарем в этом самом Верховном Совете или лифтером? Да и с кем конкретно и когда именно он, этот неизвестный Хасбулатов, организовал эти самые “незаконные вооруженные формирования”? Когда это было, как это он организовал? Как он, этот Хасбулатов выдавал оружие: прятал в котельной, где работал, или в лифте, которым “командовал”? Кому выдавал он, этот несчастный Хасбулатов, это оружие? И где он его брал? Крал в указанном департаменте? Взламывал металлические ящики, подкупал? Или — приказывал? Если приказывал — кому? Когда?.. Все это осталось без внимания “асов” от следствия, предъявивших мне тогда обвинение. Обвинение абстрактное, неряшливое. Римские юристы поиздевались бы вволю над таким обвинением. Цицерону приходилось иметь дела с более обоснованными обвинениями...

Конечно, я все это сказал тут же Валееву. Сказать, что он был жалок — это ничего не сказать. Он был просто уничтожен. Его темное лицо стало каким-то багровым. Чувствовалось, что он отнюдь не в восторге от своей миссии, но он не ожидал, что будет растоптан на своем профессиональном поле. Единственное, что он смог сказать: “Но штурм-то был!” Кстати, эту же фразу повторил после аналогичной моей “проработки” еще один начальник управления Генеральной прокуратуры (по надзору за следствием).

По поводу предъявленного обвинения я пояснил следующее: “Обвинение — совершенно неграмотное, непрофессиональное. К тому, что я говорил выше, добавил такие моменты.

Во-первых, в части постановления — “организовал незаконные вооруженные формирования” — ничего я не организовывал, в этом не было никакой необходимости, и никто не доказал обратное этому утверждению.

Во-вторых, в части постановления — “выдавал стрелковое оружие” — ничего никому я не выдавал, утверждение попросту клеветническое: не было в этом необходимости, если она была — выдавал бы не Председатель Верховного Совета.

В-третьих, в части постановления — “призывал митингующих не подчиняться законным органам власти”. Совершенно нелепое обвинение с точки зрения закона: “законные органы власти” — это Х Съезд, Верховный Совет, Моссовет, и.о. президента Руцкой, причем, в полном соответствии с Конституцией, как Основным законом государства. Как видите, обвинение само попало в ловушку.

В-четвертых, в части постановения — “принял участие в организации массовых беспорядков около здания мэрии и “Останкино”. Совершенно нелепое обвинение. Массовые беспорядки организованы лично Ельциным, подписавшим Указ № 1400 и приказами Ерина. Уже через полчаса после появления этого Указа и выступления Ельцина по телевидению, тысячи москвичей появились перед окнами Парламентского дворца, протестуя против незаконных действий Ельцина и требуя отрешения его от должности. Органы охраны порядка, вопреки Закону о милиции и Конституции, приняли сторону мятежного Президента — и тем самым практически и организовали “массовые беспорядки”, а сами превратились в мятежников, в “незаконыне вооруженные формирования”, и их руководителям — рано или поздно — придется ответить за все свои злодеяния.

В-пятых, если говорить в “узком смысле” о моей “причастности” к событиям “мэрия” и “Останкино”, то мое выступление на балконе парламентского здания 3 октября произошло спустя более одного часа, уже после захвата демонстрантами здания московской мэрии и начала расстрела демонстрантов у “Останкино”. Этот расстрел был осуществлен под предлогом того, что якобы его хотели захватить демонстранты. Это — хорошо спланированная и подготовленная провокация. И вам, прокуратуре, надлежит выяснить все обстоятельства этой крупнейшей провокации. Оба эти начальные события — “мэрия” и “Останкино” — в целом логическое следствие принятого Ельциным антиконституционного Указа № 1400. Прошу следствие начать расследование государственных преступлений, совершенных лицами, подготовившими заговор против Государства и, соответственно, Указа № 1400 и вооруженным путем обеспечившими изменение государственного строя...”

...Собственно, ничего нового я сказать не мог по сравнению с тем, что уже говорил и писал на первом допросе поздно вечером 4 октября 1993 года помощнику Генерального прокурора. Все эти допросы, ведущиеся, по их же выражению, “маленькими людьми”, разве могли изменить истину? Разве могли они преступника сделать благородным рыцарем, а жертву преступления — сделать преступником? Они могли “объявить” таковыми, но “сделать” таковыми они не могли.

Что бы они ни писали, ни говорили, какими бы подтасовками и подбором “свидетелей” не занимались, я твердо знал: Правда на моей стороне. И то, что я говорил 4 октября 1993 года, спустя менее одного часа после того, как из Парламентского дворца меня незаконно бросили в “Лефортово”, — я продолжал неизменно говорить до последнего часа пребывания в этой тюрьме. Потому что у меня не было “версии защиты”, как говорил Казанник. У меня было только одно — Правда. Из-за нее я оказался здесь. Из-за нее расстреляли руководимый мной российский Парламент — проиграв, повторяю, политически, обнаружив свое банкротство, продажный режим Ельцина совершил тягчайшее государственное преступление.

— Поэтому у меня нет никаких версий и всю вашу чепуху, которую вы здесь мне приписываете, — отвергаю, — говорил я...

...Конечно, следствие поставило себя в преимущественное положение перед Защитой: заключив меня в тюрьму без всяких к тому законных оснований, обвинение взяло на вооружение и соответствующую тоталитарному режиму полное игнорирование принципа презумпции невиновности. Явочным порядком следствие добилось того, что доказать свою невиновность пришлось мне и другим заключенным, вина предполагалась уже фактом заключения под стражу. А ведь смысл принципа презумпции невиновности заключается в том, что подозреваемый не обязан доказывать свою невиновность. Следствие должно доказать его вину. А здесь — все наоборот. Приводят глупейшие, демагогические доводы общего характера и утверждают: вы виновны. Как будто это Российский Парламент блокировал Кремль, отключил там связь, послал туда вооруженных людей, первым объявил “незаконным” Президента, колючую проволоку еще подвезли и т.д.

Поэтому приходилось быть настороже, и немедленно жестко опротестовывать (доказательно при этом) малейшие признаки сомнительных посылок и косвенных обвинений. При этом, конечно, я не боялся, что свидетели могут сказать что-то не так. Не боялся, что сотрудники секретариата, к примеру, могут раскрыть какие-то тайны — их у меня не было, я уже говорил ранее. Я, конечно, считал, что кое-кого из них могут просто припугнуть или подкупить и они на первых порах могут что-то наговорить. Эта мысль, кстати, получила для меня свое подтверждение в таком факте.

Я, разумеется, кроме известных записок, вел какие-то дневниковые записи. И вот некоторые из них у меня пропали 2-3 октября. Все перерыл и не нашел. Но вот они, у Лысейко. Как они попали к нему? Уверен — он не нашел их среди бумаг на моих рабочих столах: кто-то “работал” и в секретариате, полагая, что я могу и не заметить, или, скорее, рассчитывая, что в этих записях можно найти какой-то дискредитирующий меня материал, потихонечку “утянул” и, видимо, передал в агентуру министерства безопасности или ГУО. В дневниках же была лишь фиксация событий. В том числе и крайне нежелательная для обвинения. Например, в одном значилось: “3 октября в 16.00 зашел Уражцев...” Обвинение же стремилось к тому, чтобы доказать, что я в 16.00 выступал, призывая брать мэрию... Так вот, дневниковая запись опровергала это измышление следствия: Уражцев, возглавляя колонну демонстрантов, прорвал блокаду “Белого дома”, длящуюся целую неделю. И возбужденный, радостный, закричав “Победа!”, бросился меня обнимать. И, как следовало из моей дневниковой записи, — это событие произошло ровно в 16.00 3 октября.

Отсюда вытекала полная безосновательность предъявленных мне обвинений. Ну не глупо ли было меня в чем-то обвинять? Конечно, не глупо! Им же важно было “не понять” истину, которую они растоптали. Им надо было посадить меня — и надолго. Во что бы то ни стало. И неважно, какие методы при этом будут использованы, главное, — создать хотя бы видимость законности. И это — для внешнего мира. Для россиян, для своих людей — и этого не надо. Люди долгие десятилетия жили в условиях диктатуры, все привыкли к насилию, ограничению прав и свобод... Привыкнут и на этот раз — такова была логика размышлений тех, кто хотел осудить меня. И логика, не лишенная оснований. Хотя откровенно жестокая.

Давление на следствие было страшное. По “Маяку” объявлено: находясь в США, Филатов заявил, что следствие будет завершено в течение месяца (это — мощное давление!). Конечно, оно “в течение месяца” не завершится. И уже другой сподвижник делает “заявление”:

ЗАЯВЛЕНИЕ

Пресс-секретаря Президента Российской Федерации

Защита, представляющая интересы обвиняемых по делу в связи с событиями 3-4 октября, предпринимает шаги с целью затянуть следствие и представить обвиняемых в виде потерпевших и, наоборот, защитников демократии против красно-коричневого путча — в виде виновников. В частности, заявляется о намерении привлечь к следственным действиям Президента России Б.Н. Ельцина.

Речь идет о стремлении вновь, и с новыми лицами, разыграть сценарий следствия по делу ГКЧП. Цель этих попыток не вызывает сомнения: затянуть следствие, усложнить его посредством вовлечения новых лиц, процедур или медицинских предлогов и, в конечном итоге, увести инициаторов трагедии от ответственности перед правосудием.

Такого рода действия, понятные с точки зрения адвокатов, тем не менее не могут не беспокоить общественность. Искусственное затягивание следствия таит опасность для общества. Население утрачивает ориентиры политической морали. Размывается понятие меры виновности в серьезных государственных проступках. Все это усиливает правовой нигилизм, сгущает атмосферу политической вседозволенности, питает иллюзии реваншистов.

Российская общественность, демократические организации, не вторгаясь в законные прерогативы следствия и защиты, со своей стороны вправе настаивать на том, чтобы обретенный демократизм российского правосудия не использовался как убежище для лиц, поставивших страну на грань гражданской войны. Демократия должна защищать демократию, а не тоталитаризм.

Пресс-секретарь Президента России

Вячеслав Костиков

Москва, Кремль, 23 ноября 1993 г.

Видите, какие слова использует: “Демократия должна защищать демократию”! Восхитительный мерзавец! Как мне сообщили — его поселили на мою бывшую дачу в Архангельском. И он очень хотел присвоить принадлежащую мне мебелишку. А от него, этого паршивца, даже мой котенок Барсик, как оказалось, сбежал.

Представитель Международного Красного Креста

Сообщают, что в “Лефортово” прибывают представители Международного Красного Креста. Предварительно радио (видимо, и TV — не знаю), газеты стали с восторгом писать о высших демократических достижениях “нового порядка”: вот мол, по представлению “великого демократа” Ковалева Кремль разрешил” Международному Красному Кресту побывать в “Лефортово”. “Маяк” прямо заливается на эту тему, сюсюкает ежечасно, как “Президент добр и мягок”, как он “бесконечно благороден”.

Жду. Дверь с грохотом открывается, заходит высокий, представительный мужчина, позади — молодая женщина. Здороваемся, женщина говорит, что она переводчица, представляет мужчину. Приглашаю присесть на свободную железную кровать. Садится. Заходит начальник тюрьмы Юрий Растворов, здоровается, еще раз сообщает, что представители Красного Креста получили возможность переговорить так, как они того пожелают. И выходит. Мужчина говорит, что, конечно, их не интересует политическая сторона вопроса, не интересует следствие, а вот обращение — каково оно? На эту тему он хотел бы переговорить с глазу на глаз.

Я сказал, что обращение со мной нормальное, что я охотно согласился бы с ним переговорить “с глазу на глаз”, если бы он интересовался проблемой прав человека. Или почему главу Российского Парламента, главу межпарламентской ассамблеи СНГ бросают в тюрьму, тогда можно было бы поговорить. Если господин представитель Международного Красного Креста не интересуется этими вопросами, то не считаю возможным продолжать беседу.

Представитель Красного Креста пытался меня уговорить согласиться на беседу, но у меня интерес к нему пропал. Я понял, что эта миссия — пропагандистское прикрытие антиконституционного переворота, совершенного Кремлем. Отказался от разговора. Гости ушли, оставив крупные, красивые яблоки, напоминающие алма-атинский апорт, и 1 килограмм швейцарского сыра.

Несколько дней “Маяк” восторгался демократией “по-ельцински” в связи со встречей представителей Международного Красного Креста с узниками “Лефортово”, пока очередная пропагандистская пустышка не попала в его обозрение.

Тюремное житье-бытье. Маленькие радости

Приблизительно через месяц после заключения, в начале ноября, я сильно простудился, приболел. Больше всего боялся серьезного заболевания и вот простудился. Врачи “Лефортово” очень тщательно обследовали меня, искренне, как мне казалось, переживали и всячески старались восстановить здоровье, удалить недуг. Дней через пять-шесть, кажется, простуда осталась позади. Больше в “Лефортово”, вплоть до 20 февраля, я не заболевал...

Дни шли за днями. Следователь вел свои нехитрые игры, я несколько раз ему напомнил о судьбе следователей, которые в 30-е годы вели дела Бухарина и других в великой тайне. Тайны, однако, не получилось, все следователи кончили плохо, а их дети проклинают своих отцов. Как он намерен смотреть в глаза своей семье, своим детям? Зная невиновность Председателя Российского Парламента и тем не менее стараясь засадить его?

Регулярно встречался с адвокатами. Навестили меня и братья. Жена Раиса бывала чуть ли не ежедневно, но... я ее, конечно, не видел. Вместе с газетами передавала продукты, воду. В еде я был всегда неприхотлив — довольствовался сызмальства тем, что было в семье. А детские годы у меня, со всей семьей, были довольно голодные...

Дважды были у меня дети — Марик, похудевший и весь высохший, но, как вегда, сдержанный, и Сима, внешне такая же подвижная, улыбающаяся. Только в глазах — тоска, как будто хочет спросить: “А выйдешь ли отсюда, отец? Выпустят ли — уж очень они боятся тебя”.

К тому времени я уже добился права на кипятильник, заваривал сам себе кофе, чай — хоть какое-то облегчение.

С десяти часов, после отбоя, оставалась одна лампочка, ее тусклый, желтоватый свет не позволял читать книги и газеты. И... долгую ночь я проводил наедине с собой, со своими мыслями, которые тотчас же выходили из мрачного “Лефортово”. Устремлялись в “Белый дом”... На свободу. В мир людей.

Днем я много стал читать, делать записи. Из книг библиотеки “Лефортово”, и из тех, что приносила жена и адвокаты по моей просьбе... Интересовала, как всегда, всемирная история, античный мир, фундаментальные вопросы теории государства и права, экономика, этика... Исписал более тысячи страниц. Сделал нечто, напоминающее эссе, триптихи...

Давно меня интересовали — еще с 80-х годов, вопросы местного самоуправления. Еще тогда у нас в лаборатории при моей кафедре я записал тему для исследования “Местное самоуправление в Западной Европе”. Тогда мы подготовили несколько оригинальных работ... Хорошо развитая система местного самоуправления, развивающаяся на эволюционной основе — условие подлинной свободы гражданина. Она препятствует искривлению исторического развития государства. Если же в силу сложного сочетания субъективных и объективных факторов такое искривление происходит, — страна становится на путь тупикового развития, самоуправленческие начала исподволь, медленно вновь выпрямляют этот путь.

Конспект: \"История развития коммуны как института народовластия\"

1. Римская коммуна

Спустя сотни лет после падения и Римской Республики, и императорского Рима, после тотальных разрушений, захватов, завоеваний остготами, вестготами, галлами, а затем лангобардами, что трансформировало население Рима на италийской цивилизованной почве, — римская (италийская) городская цивилизация сохранила свои традиционные институты и традиции, установившиеся на протяжении множества веков.

В Риме по-прежнему существовал Сенат, префектура; административно Рим делился на 12 районов — муниципии или коммуны.

Конечно, это качественно уже другая цивилизация, ведь Римская империя — это особая цивилизация, но преемственность двух столь несходных цивилизаций ни в чем не ощущается так наглядно, как в судьбе италийских городов, их систем управления через граждан. Подавляющее их большинство — это бывшие римские центры городской жизни, центры провинций.

Возникновение коммуны - самоуправления граждан

В ХI в. зародилась городская коммуна в Италии, в ХII-XII в. она стала устойчивым институтом общества. Несмотря на последующие перипетии политической судьбы, коммунальные институты пустили глубокие корни во всех странах Западной Европы. Здесь сформировались свои специфические коммунальные институты, порядки, обычаи, — которые, кстати, действуют и сегодня.

Хотя историки относят зарождение городской коммуны в Италии к ХI веку, разумеется, формирование ее как социального института, началось на несколько веков раньше. К примеру, в хрониках говорится о волнениях горожан в Кремоне в 850 году, о “заговоре народа” в Модене в 891 году, об изгнании епископа в Турине в 897 году и образовании тогда же коммунального Совета для управления городом. Упоминается, что большую роль в этих событиях играли “известные граждане”, избранные в “коммунальный совет” горожанами.

Причинами такого рода волнений, когда упоминается о появлении первых органов народной власти, Советов в том числе, скорее всего, связаны с социально-экономическими противоречиями. Излишние налоговые, торговые и таможенные поборы, налагаемые феодальной знатью — епископами, князьями, королями, императорами, возбуждали недовольство свободных горожан, даже состоятельных людей, купцов. Такого рода волнения, влекущие за собой формирование новых институтов городов усиливались после периода венгерских и сарацинских набегов на италийские города, когда миновала надобность иметь неограниченного властелина. И уже сохранение посреди города феодального замка с претензией на власть над горожанами пополанами (пополо — граждане), раздражало сильнейшим образом население городов, да и все тогдашнее традиционное общество, мешало нормальному развитию города-государства.

Надо отметить, что италийские города тех времен, по сути, являлись городами-государствами, минимально входившими в состав королевств, папств или империю. Все это и явилось основой коммуниализации италийских городов.

Коммуны произрастали следующим образом. Первоначально группа влиятельных горожан вступала в заговор против епископа или графа, создавая на определенный срок сообщество (communitas). Затем коммуна расширялась, приобретала постоянный и устойчивый характер, добивалась у сеньора признания ее в качестве выразителя мнения общества и начинала выступать от имени всего города — сперва вместе с сеньором, постепенно вытесняя его, захватывая его полномочия, а позже — вместо него. Таким образом, возникнув как частная ассоциация еще в VIII-IX веках, в X веке коммуна переросла в публичную власть. Известно, что еще в VIII-IX веках, а может быть, и раньше, в делах епископского суда и управления участвовали должностные лица из горожан (скабины, адвокаты, кураторы), существовали народное ополчение и собрание прихожан ассамблеи при епископской курии (bigi homines). Эти политические институты и традиции осваивались нарождающейся коммуной.

Законодательные функции коммуны осуществлялись собранием всех полноправных членов коммуны, то есть свободных граждан, на площади перед собором (парламент или аренга). Это, как видим, было уже нечто аналогичное Народному собранию в Древнем Риме, а также в Спарте и Афинах.

Исполнительная власть принадлежала коллегии консулов, избиравшихся народным Собранием сроком на 1 год от каждого района города-государства, иногда — раздельно по сословиям. Число консулов колебалось в разных городах и в разные периоды от 2 до 20 человек. Со временем эти выборы приобретали регулярный характер, что закреплялось в статутах-законах. А сам по себе процесс укрепления избираемого консулата свидетельствовал о торжестве коммунальной демократии (или представительной демократии).

В источниках коммуна упоминается как существующее явление: в Кремоне — под 1078 г., Пизе — 1081 г., Генуе — 1099 г., Вероне — 1107 г. В ХI веке коммуны возникают в Лукке, Анконе, Асти; в начале ХII столетия — в Бергамо, Тревизо, Бассано, Падуе, Виченце; после смерти маркизы Матильды в 1115 году коммуна возникает во Флоренции; в этот же период — в Сиенне, Ферраре, Вероне.

Главная проблема, с которой пришлось столкнуться коммунам — это усмирение окрестной феодальной знати: ХII век заполнен грохотом рушившихся родовых замков. Их владельцев по решению коммун добровольно или насильно переселяли в города, а коммуна распространяла свою юрисдикцию на их былые земли. Они, таким образом, превращались в полноправные государственные институты — системы власти и управления городом-государством.

Коммуны в других странах

В Южной Германии и Северной Франции коммунальное движение стало развиваться примерно в те же времена, но отличалось тем, что это совпало с укреплением центральной королевской власти. Поэтому здесь города не являлись городами-государствами — в этом, пожалуй, один из важных отличительных признаков итальянских коммун от коммун в других странах. В этих странах коммуны городов были заинтересованы в укреплении единых централизованных начал государства, обеспечивая при этом значительную для себя автономию. Которую мог гарантировать только абсолютный монарх, взяв их под защиту от посягательств местных феодалов. Это означало сведение практически на нет “сеньорального права” — что было выгодно ремесленничеству, горожанам, нарождающейся буржуазии.

К этому периоду относится появление ганзейских городов в Северной Германии, Голландии, на севере нынешней Польши, имевших обширные связи с Северо-Восточной Европой, в частности, с молодыми растущими купеческими городами Новгородом и Псковом на Руси. Несомненно и то, что при всей своей самобытности, опыт италийских городов-коммун, традиции и институты участия свободных граждан в решении общих городских дел, берущие начало в Древнем Риме, Спарте, Афинах, отчасти перенесенные в Европу и Скандинавию, все это не могло не повлиять на организацию общественно- политической жизни городов-коммун, городов-республик Новгорода и Пскова. Другое дело — эти аспекты недостаточно изучены нашей наукой. Попытка все богатство и разнообразие местного самоуправления связать исключительно с земствами — просто постыдна для нас, поскольку это очень обедняет содержание вопроса, отбрасывает самоуправление к временам, когда абсолютная монархия не только не желала использования традиционного опыта российского самоуправления, но панически боялась произнести слово “коммуна”. Боясь, что вместе с этим словом в российские города и села действительно придут демократические порядки, когда свободные горожане и селяне будут претендовать на решение вопросов, связанных с их жизнью, под контролем избранных ими самими органов власти. Ведь губернаторы, назначаемые царской администрацией, как мы видели, действовавшие независимо от населения, перестали быть государственным институтом в Италии, Франции, Германии уже в X-XIII веках! Впрочем, так же, как и в Новгороде, Пскове. Так же как и в итальянских городах, когда коммунальный совет или народное собрание приглашали на управление на определенных условиях подесту. Аналогичным образом в Новгороде Народное Вече приглашало на правление князя...

Новый сосед и тюремная жизнь...

У меня новый сосед. Итальянский предприниматель Франко Поццо. Веселый, тактичный. Год в тюрьме, а русского языка не выучил. Сидел все время с иностранцами. Мой, далеко не совершенный, английский позволяет нам общаться.

Приходил раза два помощник Лысейко. Знакомит с протоколами судмедэкспертизы. Подписываю свои старые показания, перепечатанные на машинке, ранее не подписанные. Их внимательно читает Фомичев или Садков — второй мой адвокат, потом уже подписываю я... Ясное дело, что обвинение — в тупике. Но оно боится.