Когда Джонсон и Шарбу доставили девочек, Амайя сразу же обратила внимание на то, что их длинные волосы были чистыми и блестящими, как будто их только что расчесали, к тому же некоторые пряди были заплетены в тоненькие косички, которые спадали с макушки и лежали поверх распущенных волос.

— Вы сами причесывались?

— Нет, — ответили они очень тихо и наклонились вперед, словно желая, чтобы другие их не услышали.

Амайя сделала то же самое, пытаясь угадать, кто мог причесать их. Она с трудом представляла, что один из этих ублюдков взял на себя труд заплести косички.

— Это лютины, — сказала Белла. — Они причесывали нас, пока мы спали.

— Лютины любят заплетать волосы, — убежденно заверила Аня.

Амайя вздохнула, обдумывая, как им ответить.

— Лютины были там с вами? Вы их видели?

Девочки отрицательно покачали головой.

— Мы слишком взрослые, их могут видеть только маленькие дети, но мы слышали, как они смеются, а еще они расчесывали нам волосы, — ответила Аня, поправляя прическу.

— А они с вами разговаривали? — осторожно спросила Амайя.

— Они не разговаривают, только смеются и зовут поиграть. Разве ты не знаешь, кто такие лютины? — спросила Аня так, словно подобное невежество было редкостью.

— Да, я знаю, кто это. В том месте, где я родилась, их называют майру; это духи детей, умерших некрещеными.

— Ты когда-нибудь их видела, когда была маленькой? — спросила Белла.

Шарбу, сидевший неподалеку, не проронил ни слова.

— Что-то припоминаю, — задумчиво ответила Амайя. — Когда была совсем маленькой, я очень любила гостить у бабушки Хуаниты. У нее был большой дом, но она использовала только первый и второй этажи. Помню, там была еще одна маленькая девочка, моя ровесница. Она ждала меня на лестнице, ведущей на чердак, и мы вместе играли. Потом я ее забыла. Но когда стала старше, однажды вспомнила и рассказала своей тете о девочке в бабушкином доме, которая ждала меня, чтобы поиграть. Она сказала, что там никогда не было других девочек, кроме меня и моих сестер.

— А она с тобой разговаривала?

— Я не помню, разговаривала она или нет, но она точно смеялась. И очень хотела со мной играть. — Амайя улыбнулась.

— Это был лютин, — сказали девочки.

Саласар улыбнулась Шарбу. Тот, потрясенно глядя на нее, протянул руку к ее лицу и снял травинку. Это было всего лишь касание, и длилось оно не более секунды, но эффект оказался настолько очевидным, что девочки рассмеялись.

— У тебя травинка… — пробормотал он в извинение.

Амайя опустила голову, а девочки бросились к ней и зашептали на ухо:

— Это твой парень?

— Нет, — ответила она, уверенная, что Билл все слышит.

— Он хочет быть твоим парнем, — заверила младшая, глядя на Шарбу и улыбаясь.

Смех девочек разносился по лодке и над мутной болотной водой.

Джонсон посмотрел на улыбавшегося Дюпри и одобрительно кивнул. У него могли быть свои взгляды на то, как заместителю инспектора следовало вести себя с молодым Эндрюсом, но он должен был признать, что она удивительным образом сочувствует жертвам. Красивая шкура зверя. Он много думал об этом и о том, как она его вдохновляла.

Глава 67

Чаризард

Болота

Они добрались до лагеря, и Амайя выпрыгнула из катера. Аня окликнула ее и протянула оранжевого дракончика.

— Джейкоб хотел, чтобы он был у тебя. На удачу.

Спорить Амайя не стала. Сжав Чаризарда в руке, она обняла обеих девочек. Было час пятнадцать пополудни. Они бросили якорь, а люди, ожидавшие их на понтонном мосту, закрепили тросы. Девочек оставили на попечение трайтера, который на обратном пути молчал, сидя возле неподвижного тела Медоры. Амайя опередила остальную команду и, перепрыгивая с лодки на лодку, добралась до Аннабель. Она надеялась, что Лэндис не утратил любопытства, которое проявил во время их предыдущего разговора.

— Кажется, вы просили меня связать вас с ним до полудня, — заметила Аннабель. — Паула ждет уже два часа.

Амайя взяла микрофон, который протянула ей Аннабель.

— Давай, Паула, прием.

Лэндис ответил сразу. В этот момент Джонсон вошел в рубку, поддерживая Дюпри. Тот выглядел лучше; лицо вернуло свой цвет, но взгляд оставался болезненным, и выглядел он устало.

— Агент Саласар, я собрал сведения, которые вы просили, — раздался из динамиков голос Лэндиса.

— Не знаю, как благодарить вас за помощь, мистер Лэндис.

— О, не за что; не каждый день у тебя есть возможность участвовать в расследовании вместе с ФБР. По правде сказать, я отлично провел время, агент Саласар.

Амайя принялась делать заметки, не обращая внимания на его ошибку с должностью. В конце концов, она действительно была временным агентом…

— Как я вчера говорил, все инспекторы выезжают на места, где произошли катастрофы, хотя ни один из списка не побывал во всех этих местах: в одном или двух, не больше. Это нормально. Те, кто выезжает на места в районе Техаса, имеют дело с разрушениями от торнадо, а те, кто работает в Нью-Йорке, — с ущербом от прибрежных катастроф на востоке. Все специализируются на конкретном ущербе, нанесенном стихией.

— А что насчет детей? — спросила Амайя.

— Среди инспекторов есть девять, у которых трое и более детей. Мы нашли двоих с детьми по имени Майкл; одному двадцать пять, другой — двухлетний мальчик, погибший в дорожно-транспортном происшествии. Ужасная потеря…

— А что насчет отпусков? — продолжала Амайя.

— В данный момент в отпуске находятся трое наших инспекторов — две женщины и один мужчина. Ни у кого из них отпуск не совпал с более чем одной или двумя датами, которые вы указали вчера.

— Что вы скажете об инспекторе, который в отпуске сегодня?

— Его я исключил бы, — осмелился возразить Лэндис, которого, похоже, очень увлек их разговор. — Он наш младший инспектор, ему тридцать два, он только что женился, и у него медовый месяц на Гавайях.

Амайе пришлось признать, что Лэндис прав.

— Кроме того, я проверил места рождения, — энергично продолжил он. — У нас нет данных о том, что кто-либо из наших инспекторов родом из перечисленных вами населенных пунктов, пострадавших от катастрофы.

Амайя вздохнула. Все это время она машинально записывала показания на листке.

Что же теперь? Саласар была уверена, что отыщет хоть что-то, что удастся установить хоть какую-то связь. «То, что гусеница называет концом света, остальной мир называет рождением бабочки, — подумала она. — Где, как и почему наша гусеница решила порвать со своей прежней жизнью и снова измениться?»

— Впрочем, у одного из них есть второе место жительства в Галвестоне.

Амайя насторожилась, бросив на Дюпри напряженный взгляд.

— Расскажите мне о нем.

— Это Роберт Дэвис, хороший парень, надежный, очень серьезный. Работает у нас много лет. Не то чтобы мы были друзьями, но общались… Он соответствует возрастному профилю, который вы ищете, но не более того. Кстати, я ничего не знал о его втором доме… Эти данные поступили ко мне по той простой причине, что он частично оплатил ущерб, причиненный дому, который, конечно же, застрахован у нас.

— Что за ущерб?

— Вандализм. Но выплату он не получил; для этого нужна официальная жалоба, а Дэвис, судя по всему, ее не подал.

— Но Роберт Дэвис сейчас не в отпуске, не так ли?

— Нет. Но, как я уже сказал, во всем остальном он не соответствует профилю. К тому же это один из наших лучших инспекторов, работает в центральном офисе в Техасе, в Остине, где проживает. Он никогда не берет продолжительный отпуск, максимум несколько дней. В последнее время ему приходилось брать их чаще, чтобы заботиться о жене, поэтому он не участвовал ни в одном из выездов на места катастроф, которые вы упомянули в своем списке.

— Его жена больна?

— Нет, но у нее хрупкое здоровье. Непростая беременность, возраст, понимаете?

— У него есть еще дети?

— Да, но тут тоже не сходится. Двое детей — мальчик и девочка. — Лэндис нарочно выделил интонацией слово «девочка», пока искал данные. — Томасу двенадцать, Мишель девять.

— Мишель, вы сказали?

Амайя написала «МИШ» под виньеткой в форме сердца, которую успела нарисовать. Она приподняла листок, чтобы Джонсон и Дюпри видели надпись.

— О, вы правы, а я и не заметил, — растерянно пробормотал Лэндис. — Вот я болван, искал мальчика…

Амайя улыбнулась открывшейся перед ней перспективе.

— Вы, случайно, не знаете, играет ли его дочь на скрипке?

— Они оба играют. На Рождество дети сотрудников исполняют колядки; разные офисы вешают их у себя на страничке в «Фейсбуке», чтобы поздравить подписчиков.

Амайя постаралась взять себя в руки.

— Вы не знаете, на каком сроке беременности его жена?

— Хм… нет, но она вот-вот должна родить; здесь сказано, что он только что взял несколько дней по уходу за ребенком.

Карандаш, которым Саласар чиркала свои заметки, выскользнул из пальцев и закатился между приборами.

Лэндис извинился.

— Мне жаль, что я не заметил этого раньше, когда вы спрашивали меня об отпуске, но в этой компании выходные дни, которые сотрудники берут при рождении детей, не считаются отпуском и не значатся в общем списке.

Амайя не ответила, не в силах произнести ни слова. Мысли крутились как бешеные: она снова и снова сверяла данные. Жена вот-вот родит, значит, срок беременности около сорока недель. Если это сложная беременность, есть вероятность, что ей назначили ранние роды. Если учесть, что она узнала о беременности при первой задержке менструального цикла, следует вычесть восемь месяцев: дата начала серийных убийств, к тому же как раз в том месте, где у Дэвиса второй дом. Она повернулась к Джонсону и Дюпри, пораженная собственными выводами.

Джонсон поднял четыре пальца на каждой руки, объявив:

— Восемь месяцев.

Амайя приложила руку к животу, почувствовав пустоту, которую нельзя было насытить ничем, что бы он она ни съела. Головокружение перед пропастью. Недостающий фрагмент пазла.

Она уже знала это чувство, но, как и в каждом предыдущем случае, оно застало ее врасплох, в самый нежданный момент, когда Амайя все еще была готова к чему угодно, лишь бы найти его… Озарение. Удачный поворот, множество совпадений. «Ты найдешь все ответы, если сумеешь задать все вопросы», — говорила тетя. И вот он — прямо перед ней. Прячется на виду у всех.

Новая беременность, круг замкнулся, снова трое детей, те же ошибки, те же грехи.

— Вы сказали, он работает в компании уже много лет. Сколько именно?

— Одну секунду, — ответил Лэндис, что-то сверяя. — Семнадцать с половиной.

Амайя широко улыбнулась, глядя на коллег, которые в ответ кивнули.

Она была совершенно права, строя предположения о том, как будет выглядеть новая жизнь Ленкса.

Восемнадцать лет назад Мартин Ленкс убил свою семью в особняке недалеко от Мэдисона. Всего через полгода поступил на работу в Техас в Американскую страховую ассоциацию: новая работа, новый город, новая семья.

— Вы знакомы лично с миссис Дэвис?

— Я видел ее как-то на рождественской вечеринке, которую компания устраивает для сотрудников и членов их семей.

— Как вам показалось, миссис Дэвис — привлекательная женщина?

— М-м-м, — неопределенно замычал Лэндис.

За две беседы Амайя поняла, что именно так Лэндис начинал свои фразы, когда было непросто отвечать прямо.

— Полагаю, по-своему она ничего. Стройная, неплохо сохранилась для своего возраста, не слишком много морщин…

— Мне нужно знать, красива ли она, или, быть может, была красивой когда-то…

— Она не то чтобы некрасива, скорее… именно что непривлекательна, хотя, думаю, в основном потому, что слишком застенчива.

«Черт подери, — подумала Амайя. — Шаблон повторяется шаг за шагом».

Она снова поднесла дрожащую руку к животу и надавила, чтобы унять головокружение, грозившее сбросить ее в пропасть. Дыхание участилось, и, если его не восстановить, с минуты на минуту начнется гипервентиляция.

— Мистер Лэндис, у вас есть доступ к делу об ущербе собственности в Галвестоне, которое Дэвис так и не завершил?

— Минуточку… — Даже на расстоянии, через телефон и радиоприемник можно было услышать, как он нажимает клавиши компьютера. — Вот оно, передо мной.

— Повреждения были в саду?

— Откуда вы знаете? В нем говорится: преднамеренное уничтожение клумбы тропических цветов.

Как говорил Лэндис? «Хороший парень, надежный, очень серьезный». Тип серьезного, но понимающего соседа, который отзывает жалобу на несовершеннолетнего, когда узнает, что он всего лишь ребенок, которому трудно приспособиться к новому дому. Добрый сосед, самоотверженно предлагающий помощь старшему сыну после убийства его семьи. «Черт возьми, он даже заплатил из своего кармана уборщикам, делавшим чистку. И проводил Джозефа, когда тот вошел в дом». Можно представить себе его ужас, когда он увидел реакцию парня на скрипку…

— Лэндис, это очень важно. Совпадают ли какие-либо дни, взятые мистером Дэвисом в качестве краткосрочного отпуска, с датами, которые я вам указала?

Ему потребовалось пять секунд, чтобы ответить на этот вопрос:

— О боже! Все совпадает!

* * *

Амайя вышла из рубки и постояла, вцепившись в перила и пытаясь согреться: она так нервничала, что дрожала от холода, хотя с утра температура поднялась до тридцати градусов. По спине бежали мурашки, руки слегка дрожали, но пустота в груди начинала заполняться уверенностью по мере того, как она снова и снова сверяла данные.

Джонсон последовал за ней на берег, а Дюпри на несколько секунд задержался, глядя на листок, где Амайя делала заметки. Неровные строчки, силуэт сердца. Любопытный момент. Тот, кто рисует сердце, обычно изображает его с помощью двух полуокружностей, сходящихся в общей точке. Она же нарисовала орган с желудочками и округлой вершиной. Дюпри сложил лист и взял его с собой.

Джонсон стоял рядом с Амайей, и Дюпри пристроился с другой стороны. Полуденное солнце сияло на волнистой поверхности воды, движимой течением байу и оттоком циклонического прилива, возвращающегося назад. Амайя спрашивала себя, сколько утопленников утащит вода с собой в Мексиканский залив. Сколько людей пропадут без вести и будут считаться погибшими, когда опубликуют официальные списки? Десятки? Сотни? Сколько из них нашли свою печальную участь во время урагана? Сколько их было убито под прикрытием катастрофы? И сколько из них стало жертвой чего-то бесконечно более страшного?

— Мы должны вернуться, — сказала Амайя, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Агент Джонсон, пожалуйста, найдите детективов Булла и Шарбу. Все должны быть здесь.

Пока Джонсон перескакивал с корабля на корабль, Дюпри внимательно следил за Амайей. Закончив разговор с Лэндисом, она позвонила на другой номер, который продиктовал ей Лэндис. Врач-гинеколог, лечивший миссис Дэвис: он полагался ей по страховке, предоставленной фирмой ее мужа. Разговор был короткий.

Доктор Стив Оуэн был неколебим. Он держался за медицинскую тайну так, словно в ней заключался смысл его жизни. Но из его умолчаний и оговорок она сумела извлечь кое-какую информацию.

— Дело не в том, что я отказываюсь вам помогать. Я иду навстречу, когда меня просят о помощи, но не представляю, каким образом может помочь расследованию, если я раскрою данные о здоровье моей пациентки. Если бы вы могли намекнуть на характер преступления…

Амайя криво усмехнулась, подумав: «Разумеется, доктор: я подозреваю, что муж вашей пациентки — опасный серийный убийца, восемнадцать лет назад уничтоживший свою семью, потому что разочаровался в родных и решил отправить их на небеса. И с тех пор как узнал, что его новая жена ждет еще одного ребенка, он репетирует их убийство, расправляясь с семьями по всей стране. И я думаю, что он прострелит им головы, если у жены родится мальчик».

— Ладно, попробуем по-другому, — предложила она, не сдаваясь. — Если бы мне было около сорока пяти лет, как миссис Дэвис, и вы вели мою беременность, то, полагаю, вы бы назначили все виды пренатальных обследований, чтобы убедиться в моем здоровье и здоровье плода, не так ли?

— Это обычная процедура.

— Такие тесты, как амниоцентез, проводятся примерно на шестнадцатой неделе, и могу предположить, что вы назначали его миссис Дэвис.

— Можете предположить.

— Я могу также предположить, что результаты этого теста были благоприятными, поскольку беременность продолжилась.

— Это вряд ли: некоторые пары готовы продолжить беременность, несмотря на то что амниоцентез показывает у плода аномалии. Религиозные взгляды и тому подобное.

— Доктор Оуэн, я думаю, что такой порядочный человек, как вы, который заботится о безопасности своих пациентов, не стал бы назначать миссис Дэвис тест, который может спровоцировать выкидыш, если б знал, что она не намерена прерывать беременность даже при наихудших результатах.

В глубине души доктор Оуэн явно был польщен, хотя внешне не проявил этого.

— Моя задача состоит в том, чтобы обеспечить ее безопасность и безопасность ребенка, и я поступаю с ней так же, как и с прочими пациентами.

— Они просили вас назвать пол ребенка? — спросила Амайя в лоб.

Должно быть, вопрос застал его врасплох, потому что он так же прямо ответил:

— Нет, миссис Дэвис не хотела этого знать, она предпочитает сюрприз, — сказал он, хотя от себя лично добавил: — Я не считаю, что эти мои слова навредят пациентке.

Тем не менее доктор сделал это. Он сказал не «она предпочла сюрприз», а «она предпочитает сюрприз», из чего можно было сделать вывод, что миссис Дэвис еще не родила.

Амайя продолжила как ни в чем не бывало:

— Но пол ребенка раскрывается в тесте и появляется в результатах анализа, верно?

— Верно, — подтвердил доктор.

— Мистер Дэвис просил об этом?

— Я не могу ответить на этот вопрос, это конфиденциально.

— Хорошо, сделаем вот что: вы мне не скажете, но я продолжу свои предположения. Думаю, Дэвис с самого начала был очень обеспокоен развитием беременности. Это так?

— На этот вопрос я отвечу, он не задевает ничьих интересов. Его жена уже не так молода, чтобы иметь детей. Нет ничего странного в том, что муж беспокоится о выкидыше.

«А может, наоборот, мечтает о нем, — подумала Амайя. — Божья воля избавила бы его от горькой чаши».

— Наверняка мистер Дэвис сделал вид, что его не задело нежелание жены узнать результаты теста помимо тех, что имели отношение к здоровому развитию плода. Но позже он все-таки попытался выведать у вас пол ребенка. Скорее всего, он сделал это наедине, и думаю, вы дали ему эту информацию.

— И отец, и мать являются родителями, по закону у них равные права и обязанности по отношению к своему ребенку, — благоразумно ответил доктор.

— Полагаю, пол ребенка не должен был бы настолько волновать отца, у которого уже есть мальчик и девочка; тем не менее для него он был принципиален. Могу предположить, что он не слишком обрадовался, когда вы сообщили ему, что будет еще один мальчик. Вам это показалось странным: если у человека уже есть мальчик и девочка, ему, скорее всего, должен быть безразличен пол ребенка. Его беспокойство наверняка вас озадачило, особенно потому, что так реагировал человек, который заботился о развитии беременности.

Доктор Стив Оуэн тяжело вздохнул.

— Если угодно, вы хорошо интуичите… Мне бы не хотелось быть на месте ее мужа.

Когда она уже прервала связь и собиралась передать микрофон Аннабель, по радио донесся женский голос:

— Заместитель инспектора. Прием. Заместитель инспектора Саласар, это Паула Тибодо. Прием.

Амайя удивленно посмотрела на Аннабель, которая взглядом советовала ей ответить.

— Саласар слушает, Паула. Прием.

— Может быть, это звучит глупо, вы же знаете, что мне тоже пришлось все это слушать… Прием.

— Конечно, Паула, я вам очень признательна; вы хотите что-то добавить? Прием.

— Слушая этого доктора, я вспомнила, что жена нашего кузена Тима тоже не хотела знать пол ребенка, когда родилась наша племянница. Нам было неловко навещать ее в больнице без подарка; мы же не знали, мальчик это или девочка. В итоге позвонили в цветочный магазин при больнице, в котором есть список всех мальчиков и девочек, рожденных в конкретный день, и номер палаты; нужно просто назвать имя матери. Мы принесли детские вещички, плюшевые игрушки и цветы, все розовое… Невестка до сих пор удивляется, как мы узнали, — сказала она, смеясь. — Если хотите, я могу попробовать. Прием.

— Конечно, Паула, — сказала Амайя, улыбаясь. — Она должна быть в Сетон Фэмили Хоспитал. Прием.

Она подождала несколько секунд, пока не услышала гудки и голос, прозвучавший в ответ.

— Здравствуйте, я хочу отправить пациентке две дюжины роз и несколько воздушных шариков, но не знаю, в какой она палате, и мальчик у нее или девочка.

— Как зовут пациентку?

— Миссис Дэвис, Натали Дэвис, она должна была поступить на плановые роды.

— Что ж, дорогая, вы немного поторопились; ваша подруга поступает только послезавтра. Но если хотите, можете оплатить цветы, и мы отправим их ей, как только она родит.

— Не надо, послезавтра я заеду в больницу и выберу их лично. А еще куплю воздушные шары и красивую открытку, — ответила Паула.

— Как пожелаете, мы к вашим услугам, — попрощалась флористка, и Паула отключила связь.

— Что вы думаете? Прием.

— Вы гений, Паула. Прием и конец связи.

Глава 68

В Базтане уже ночь?

Болота

Дюпри снова посмотрел на Амайю, которая все еще держалась за перила корабельного мостика, словно именно там скрывался источник ее прозрений; он подошел к ней, протянул руку и развернул перед глазами лист бумаги, на котором она нарисовала сердце.

— Красивый рисунок.

— Я начала рисовать такие сердечки, когда мне было двенадцать. Меня научил врач.

— Мое, вероятно, должно быть пережато в центре, как японская ловушка для осьминогов.

— Такоцубо, — вспомнила она.

Дюпри улыбнулся, глядя на нее тем взглядом, который раньше так беспокоил Амайю. На этот раз она не встревожилась.

— Скажите, если б вам пришлось выделить какой-то один аспект, один нюанс, определяющий то время, что это было бы? Я имею в виду ваше детство.

Амайя ответила не раздумывая:

— Ночь… — Она сделала паузу, во время которой, подумал Дюпри, искала подходящие слова. — Днем было еще ничего, но когда в Базтане темнело…

— А сейчас в Базтане ночь, Саласар?

— Там всегда ночь…

Дюпри улыбнулся грустно, но мягко:

— Вы боитесь, Саласар.

Она открыла рот, собираясь ответить, но не знала, что сказать.

— Вот почему вы оставляете включенным свет, когда спите.

Она промолчала.

— Вы боитесь, но и в темноте, и при свете готовы встретить своего врага. Вы боитесь, но ждете его, и это делает вас необычайно храброй.

Она опустила глаза. Но Дюпри бережно дотронулся до ее подбородка, заставив взглянуть на него.

— Я знал это с самого первого раза, когда увидел вас на той конференции в Лойоле. Вы тогда были юной студенткой. Я сразу узнал вас, когда снова увидел в Квантико. Вы — прирожденный следователь. Укротите вашу гордыню, только не слишком, потому что если вы не позволите себе следовать за инстинктом, то станете как все. И слушайте свое сердце. Вы станете одним из лучших следователей, с которыми мне посчастливилось иметь дело. Слушайте свое сердце, в этом мы одинаковы — Скотт Шеррингтон, вы и я. У нас троих остановилось сердце, но мы втроем почему-то вернулись к жизни. Всем троим пришлось умереть, чтобы научиться возвращаться из ада. Наше преимущество в том, что теперь мы не только знаем дорогу, но и узнаем тех, кто по ней идет.

— Проклятая привилегия, — пробормотала она.

— У меня к вам просьба. В Ноле есть один человек, Нана… Она мне как мать. Она живет в Треме. Я знаю, что этот район сильно пострадал, но Нана сказала, что укрылась в «Супердоуме».

— Не знаю, велась ли какая-нибудь регистрация, но я спрошу, — пообещала Амайя.

Он кивнул, понимая, что просит о невозможном, но это был его долг.

— А теперь позвольте мне рассказать вам кое-что, прежде чем они вернутся. Остальным мне придется изложить другую версию. Вы привыкнете к этому, вам придется делать это много раз на протяжении всей вашей карьеры. Привыкнете в случае необходимости скрывать правду, потому что нет оружия против глупости или нетерпимости и не каждый видит то, что видите вы. Лгите, если не остается выбора, лгите, чтобы спасти свою жизнь, защитить справедливость и правду, но обещайте мне, что вы всегда будете помнить, что вы лжете. Что вы всегда будете помнить, где прячется правда, и что никогда не станете лгать ни себе, ни мне, — начал Дюпри. — Я расскажу вам кое-что. Знаю, что вы поймете.

— Сначала ответьте на вопрос, — перебила она Дюпри. — Мы ведь с вами друзья?

— Залог — моя жизнь, — сказал он, беря ее за правую руку и вкладывая в нее маленький серый сверток.

Амайя улыбнулась.

Глава 69

Ведьма

Элисондо

Когда Амайе Саласар было двенадцать лет, она заблудилась в лесу и провела там в общей сложности шестнадцать часов. Ее нашел пастух по имени Хулиан, и много лет потом рассказывал всем, кто готов был его выслушать, как он шел по лугу, как сверкнула молния и он увидел прямо возле своих ног девочку Саласаров. Ее нашли на рассвете в тридцати километрах к северу от того места, где она сбилась с пути. Измученной проливным дождем, в одежде, изорванной и закопченной, как у средневековой ведьмы, чудом спасшейся от костра, — при этом ее кожа была белая, чистая и прохладная, словно ее только что достали изо льда.

Один ботинок она потеряла, большая часть вещей сгорела, но, несмотря на то что она много часов провела под дождем, Амайя оставалась сухой. Эта маленькая девочка была рождена молнией, подобно богине Мари. Первым делом Хулиан завопил — не для того, чтобы позвать остальных, а от неожиданности и потрясения. Он не осмеливался к ней прикоснуться, поскольку слышал, что если притронуться к человеку, в которого ударила молния, тебя может ударить током и убить. Лучше перевернуть раненого палкой или чем-нибудь деревянным, чтобы разрядить его, и только потом к нему можно прикоснуться. Но первый же полицейский, который явился на его крик, сказал, что все это глупость, что электричество вышло из девочки через ноги — вот почему один ботинок исчез, а в другом осталась дырка. Он присел рядом и пощупал пульс девочки, но его не было. Разряд остановил ее сердце. Полицейский и его напарник по очереди пытались реанимировать Амайю и сохранить рассудок ее отца, который, увидев дочь, бросился к ней, выкрикивая что-то непонятное. Например, «Это были не сны», «Ты была права, это были не сны», «Это были не просто кошмары».

Из чего пастух сделал вывод, что девочке снились сны, словно она предчувствовала, что ее поразит молния, а отец, конечно же, не обращал на это внимания; но кто посмел упрекнуть его за это? Но это не делало менее удивительным тот факт, что сны девочки сбылись. Не говоря уж о том, что ее поразила молния. Он видел это своими глазами. Когда с нее сняли лохмотья, оставшиеся от одежды, на груди обнаружился странный рисунок — красная молния, как будто ведьма грозы вытатуировала ее огнем. Но почему тело девочки было таким холодным после удара молнии, и как ей удалось остаться сухой под дождем, лившим сутки напролет? Странной казалась и ее собака, явившаяся через несколько часов. У Хулиана была на этот счет собственная теория, и он не делился ею с кем попало, но доверенным людям рассказывал, что в прежние времена ведьмы ходили в пещеры, где некогда было святилище богини Мари, приносили подношения и просили того, чего не дал Бог, желая пойти против природы. Все знали, что в одной из этих пещер всегда было сухо. Да избавит его Бог! Он предпочел бы промокнуть до нитки, чем быть обязанным ведьме. Она всегда казалась ему странной, эта младшая дочка Саласаров. Но с нечистой силой лучше ладить, чем не ладить. Как говорила его покойная бабушка, которая уж точно знала толк в деле, не надо верить, что они существуют, и не надо говорить, что их не существует.

Амайя лежала на носилках под простыней; ее кожа, за исключением ушибленных и исцарапанных коленей и рук, казалась такой бледной, словно она умерла и кровь покинула тело. Одна медсестра наблюдала за монитором, стоявшим с ней рядом, другая каждые несколько минут проверяла ее зрачки.

Энграси и Хуан Саласар держали друг друга за руки и слушали доктора, глядя на девочку сквозь окошко отделения интенсивной терапии.

— Когда она придет в сознание, мы проведем дополнительное обследование, но все указывает на отсутствие серьезных травм.

— Почему же она до сих пор не проснулась? — спросила Энграси.

— Выжить в такой ситуации — огромное усилие для организма, а если учесть, что она много часов провела под ледяным дождем, совершенно одна, к тому же в темноте, нет ничего удивительного в том, что она полностью выбилась из сил. Это состояние продлится несколько дней. При серьезной опасности мозг перестраивается, и его единственной целью становится выживание. Девочка утомлена до крайней степени.

— У нее действительно остановилось сердце? — снова спросила Энграси.

— Да, остановка была, но мы не можем сказать, сколько времени это длилось. Молния за долю миллисекунды сообщает телу сильнейший электромагнитный импульс, и у десяти процентов людей, пораженных молнией, происходит остановка сердца и дыхания. Повезло, что полицейские оказались неподалеку и сумели провести реанимацию.

Энграси прикрыла руками рот. Слово «реанимация» испугало ее так, как она не пугалась ни разу в жизни. Если Амайя воскресла, значит, она должна была умереть. Ее девочка умерла, и неважно, длилось ли это несколько минут или несколько секунд. Ее девочка умерла, а она, зная, что ей грозит опасность, не смогла ее защитить. Игнасио и Джоксепи правы: она должна была забрать ее отсюда, увезти подальше, где эта проклятая долина не сможет до нее добраться. Доктор продолжал, и она переключила внимание на его слова.

— Амайя юная и крепкая, и мы надеемся, что все обойдется без последствий, но должен предупредить вас, что у нее могут быть судороги, обмороки и, главное, амнезия. Большинство пострадавших от удара молнии не помнят ничего из того, что произошло до катастрофы.

— А этот странный рисунок у нее на груди… — боязливо спросил Хуан.

— Это ожог. Ей повезло, он совсем маленький. Воздух при ударе молнии нагревается настолько, что способен испарять воду. Это объясняет исчезновение части ее одежды и то, что она была совершенно сухой. Похоже на татуировку, но, как я вам уже сказал, это всего лишь странный ожог, который как бы выступил изнутри. Энергия прошла по телу Амайи, эритроциты вышли из капилляров и попали в эпидермис, оставив на коже причудливый след: он называется фигурой Лихтенберга. Со временем исчезнет.

— Мы можем войти? — спросила Энграси, глядя в окошко, отделявшее их от Амайи.

— Да, но только по одному.

— Иди ты, — кивнула она, глядя на брата.

* * *

Когда Амайя пришла в себя, возле больничной койки она увидела отца. У него было бледное лицо, мокрые от дождя волосы, прилипшие ко лбу, и покрасневшие, воспаленные от слез веки. Увидев, что она открыла глаза, он заботливо склонился к ней. Лицо его исказилось от тревоги, и все же на нем читалось огромное облегчение. Близость отца вызвала у Амайи бесконечную нежность, которая грозила захлестнуть ее.

— Там было дерево, айта[27], оно было особенным.

— Не разговаривай, детка. Отдохни.

В чистых голубых глазах Амайи стояли тяжелые слезы.

— В лесу кто-то был, Ипар его не подпускал…

Мороз пробежал по спине Хуана, когда он представил себе, какая опасность грозила его девочке.

— Все прошло, детка. Ты в безопасности, и с тобой все будет хорошо.

— Мне было очень холодно, но потом я увидела дом…

— Дом? — удивился Хуан.

— Там был мужчина… очень красивый… и другие люди…

Хуан выпрямился. Мрачное предчувствие, которое сопровождало его весь день, сдавило сердце. Все это очень ему не нравилось.

— Они были… злые. Я собиралась войти, потому что мне было холодно, но Ипар меня не пустил.

Девочка открыла глаза еще шире, словно что-то вспомнила.

— А где Ипар, айта?

Хуан покачал головой. Черт, он не хотел говорить об этом дочери.

— Детка, Ипар очень тебя любил; он был хорошим псом и заботился о тебе до конца.

По щекам девочки покатились слезы. Амайя издала задыхающееся «нет» и расплакалась с такой горечью, которой Хуан в жизни не видел. Его молчаливая девочка захлебывалась в рыданиях, таких громких и отчаянных, что медсестры бросились к ней, встревоженные скачками кривой на экране монитора.

— Что вы с ней сделали? — спросила одна, сурово глядя на Хуана и оттесняя его прочь от кровати.

— Ничего я ей не сделал! — обиженно воскликнул он. — Просто ее собака… умерла.

— И вы не могли выбрать лучшее время, чтобы сообщить ей об этом? Сейчас ее надо беречь, папаша!

Слово «папаша» прозвучало как оскорбление. Но больше всего его уязвило то, что посторонняя женщина напомнила ему, что он — отец и должен беречь свою дочь.

— Вам нужно идти, — мягко сказала другая медсестра.

— Дайте мне с ней хотя бы попрощаться, — взмолился он.

Женщина кивнула, и Хуан снова подошел к кровати.

Амайя по-прежнему плакала, но теперь это были просто слезы, целая река слез, которые текли у нее из глаз, прикрытых свободной от капельницы рукой.

— Детка… Мне пора, — прошептал он.

Амайя открыла глаза. В них не было упрека. Она протянула свободную руку в молчаливой просьбе обнять ее. Девочка любила его, как любила всегда. Она хотела сказать ему…

Хуан склонился над дочерью, вне себя от любви и печали, и услышал ее голос:

— Айта, хозяйка была там, она была с тем мужчиной. Они ждали меня, чтобы…

Хуан отшатнулся, высвобождаясь из объятий. Широко распахнутые глаза, учащенное сердцебиение, темные предчувствия, скорбные догадки. Он снова склонился над дочерью и прошептал ей на ухо:

— Амайя, никому не говори. Если любишь меня, ты сделаешь это для меня. Никому не рассказывай об этом.

Вся любовь, которую она когда-либо к нему чувствовала, тисками сжала ей грудь. Слова, способные выразить всю глубину ее чувств, замерли где-то внутри, подобно болезненному воспоминанию, и умерли у нее на языке. Не в силах издать ни единого звука, Амайя лишь кивнула, и это молчание стало последней тайной, которую она сохранила от отца. А заодно и причиной, по которой она перестала любить его.

Хуан почувствовал, как на мгновение губы дочери прижались к его щеке, затем она кивнула.

Когда он снова выпрямился, Амайя уже не плакала. Она смотрела прямо на него. Перед ним было серьезное, полное уверенности взрослое лицо. Он смутился, отвел взгляд и направился к выходу.

— Пока, детка.

Амайе потребовалось три секунды, чтобы ответить. И когда она произнесла свои слова, Хуан понял, что они прощаются навсегда.

— Пока, айта.

* * *

Энграси ждала по ту сторону окна, и, хотя не слышала слов, от нее не укрылось ни одно движение брата и племянницы. Хуан остановился перед ней, не поднимая головы. Он плакал. Даже не взглянув на него, Энграси сказала:

— Она плакала из-за Ипара?

— Да.

— Ты ничего ей не сказал?

— Нет, конечно, нет, — рассердился он, — и ты не вздумай.

Энграси пристально посмотрела на него. Он снова опустил голову.

— Каким человеком надо быть, чтобы рассказать этой девочке, что кто-то выпотрошил ее собаку и прибил к дереву на опушке леса?

Хуан не ответил. Он снова заплакал. Энграси посмотрела на него с презрением.

— Я немедленно увезу Амайю из Элисондо.

— Да, — всхлипнул он.

— Ты не понял. Я заберу ее, как только ее выпишут. Амайя больше не вернется в Элисондо.

Хуан кивнул.

— Увези ее как можно дальше. Памплона слишком близко… Увези ее, я дам тебе денег. Но никогда не говори мне, где она, потому что я слаб, и если узнаю…

Глава 70

Скрипка Мик

Болота

Среда, 31 августа 2005 года

Когда Джонсон вернулся, с ним были Булл и Шарбу. Дюпри, не заставив себя долго ждать, сказал:

Цветаева повесилась.

Пастернака загнали в могилу.

Ахматову травили и не печатали много лет.

Кто же выплыл? Да те, кто вовремя перековался. И среди них, к сожалению, один из самых талантливых поэтов послевоенного периода Евгений Евтушенко. Быстро научился он угождать на любой вкус, держать нос по ветру и, как никто, всегда хорошо чуял, когда нужно согнуться до земли, а когда можно и выпрямиться в полный рост. Так и шарахает его с тех пор из стороны в сторону — от «Бабьего Яра» до «Братской ГЭС» или, того хлеще, «КамАЗа», которые без отвращения читать невозможно — так разит подхалимажем. А когда от него уже ничего хорошего не ждут, вдруг выходит на трибуну собрания комсомольского актива в Москве, в Колонном зале Дома союзов, посвященного памяти поэта Есенина, и повергает всех присутствующих в зале в коматозное состояние своим замечательным стихотворением «…Есенин милый, изменилась Русь».