– Я назову вам имя при выполнении двух условий.

– Слушаю, – говорю я, сцепляя пальцы.

– Первое. Если вы его найдете, пообещайте внимательно выслушать его. Если он убедит вас в своей невиновности, вы его отпустите.

– Принято, – отвечаю я.

Я не считаю, что это обещание меня к чему-то обязывает. Отчасти я верю в лояльность и всякие там «Дал слово – держись». Отчасти, но не целиком. Я руководствуюсь тем, что считаю наилучшим в той или иной ситуации, а не фальшивыми обещаниями и такой же фальшивой лояльностью. Мое «Принято» еще ничего не значит.

– И какое второе ваше условие?

– Вы прощаете мне все мои долги.

Должен признаться: я впечатлен.

– Суммарно ваши долги превышают сто тысяч долларов.

– Но вы же сверхбогач, – пожимает плечами Элина.

Честное слово: мне это нравится. Очень даже нравится.

– Но если окажется, что вы меня обманули… – начинаю я.

– Не окажется.

– Вы думаете, есть шанс, что они по-прежнему вместе?

– Да. Они сильно полюбили друг друга. Так вы принимаете мои условия?

Это обойдется мне в шестизначную сумму. Однако такие суммы я теряю и приобретаю каждую минуту, как только открываются рынки и биржи. Вдобавок я филантроп, в основном потому, что могу себе это позволить. Элина Рэндольф с ее салоном кажется достойным объектом для проявления моей филантропии.

– Я принимаю ваши условия.

– Не возражаете, если мы устно это подтвердим?

– Как вы сказали?

Она включает диктофон на мобильнике и заставляет меня повторить обещание.

– Пусть останется в качестве подтверждения, – говорит Элина.

Мне хочется ей сказать, что я отвечаю за свои слова, но мы оба знаем истинную цену подобных утверждений. Эта женщина нравится мне все больше и больше. Закончив запись, она убирает мобильник в сумочку.

– Ну и ради кого Арло Шугармен вас оставил?

– Я не сразу поняла.

– Это как?

– Семидесятые годы. Мы учились в евангелическом заведении. У меня в голове не укладывалось…

– Что не укладывалось? К кому он от вас ушел?

Элина Рэндольф берет лист с отсканированной страницей из ее старого ежегодника. Потом указывает не на Арло, а на главного певца в дальнем левом углу снимка. Я прищуриваюсь, чтобы получше рассмотреть нечеткое черно-белое изображение.

– Кельвин Синклер, – говорит она.

Я вопросительно смотрю на нее.

– Потому мы и расстались. Арло осознал, что он гей.

Глава 27

К Эме я отношусь слишком заботливо, и это меня бесит.

Я никогда не хотел детей, поскольку не хотел испытывать чувство жуткой уязвимости, когда угроза благополучию другого человека способна меня разрушить. Единственный канал, через который мне можно сделать больно, – это моя биологическая дочь Эма. Сейчас она сидит напротив. Мы обедаем в моей квартире с видом на Центральный парк. Впустить ее в мою нынешнюю жизнь означает познать беспокойство и боль. Кто-то скажет, что родителям свойственно беспокоиться за детей и что это чувство делает меня человечнее. Пусть говорят. Кто хочет быть человечнее? Это ужасно.

Я не обзавелся детьми, поскольку не хотел испытывать страхи. Я не стал отцом, поскольку каждая привязка является помехой. Сейчас объясню. Я подошел к этому вопросу аналитически. Перечислил себе все позитивные моменты присутствия Эмы в моей жизни: любовь, общение, возможность о ком-то заботиться и так далее. Затем перечислил негативные, первое из которых: вдруг с ней что-то случится?

Когда я смотрю на это «уравнение», негативные величины перевешивают.

Я не хочу жить в страхе.

– С тобой все о’кей? – спрашивает Эма.

– Все клёво, – отвечаю я.

Она выпучивает глаза.

Ее настоящее имя Эмма, но она всегда носит черную одежду, красит губы черной помадой и предпочитает серебряные украшения. Когда она была классе в седьмом, какой-то тупарь заявил, что она похожа на «готов» или «Эмо». Одноклассники начали звать ее Эма, считая это остроумным и задевающим самолюбие. Но Эма обратила все в свою пользу и приняла новое имя. Сейчас она старшеклассница, дополнительно занимающаяся искусством и дизайном.

Когда Анджелика Уайетт забеременела, то не поставила меня в известность. О рождении Эмы я тоже ничего не знал. Когда же наконец Анджелика соизволила мне сообщить, я не только не рассердился, но не испытал даже малейшего раздражения. Она знала мои воззрения относительно детей и уважала их. Но через несколько лет решила раскрыть карты, сделав это по трем причинам. Первая: она сочла, что прошло достаточно времени (так себе причина); вторая: я заслуживаю знать правду (причина еще более так себе, поскольку я ничего не заслуживаю); и третья: если с ней что-то случится – тогда она очень боялась рака груди, – будет кому помочь Эме (самая разумная причина).

Зачем я вам все это рассказываю?

Я не заслуживаю отношений с Эмой. Когда требовалось, меня не было рядом, и даже если бы мне представился шанс, я бы все равно им не воспользовался. Поэтому даже в мыслях я называю ее своей биологической дочерью. Эма великолепна во всех отношениях, но я здесь ни при чем. Я не имею права купаться в лучах родительской славы и чувствовать себя причастным к ее великолепию.

Я не напрашивался на эти встречи с ней. Я вообще их не хотел (я уже объяснял вам все «за» и «против»). Но Эма сама сделала выбор, и мне необходимо его уважать.

И потому, нравится мне или нет, у нас происходят совместные завтраки и обеды.

Добавлю: Эма меня понимает.

– У меня появился бойфренд, – сообщает она.

– Даже слышать не хочу.

– Не будь таким.

– Я всегда такой.

– И даже совета не дашь?

Я откладываю вилку.

– Парни, – говорю я, объединяя этим словом всех мужчин, – стремные существа.

– Тоже мне новость! А как ты относишься к подростковому сексу?

– Прекрати, пожалуйста.

Эма подавляет смешок. Она любит меня поддразнивать. Я не знаю, как вести себя с ней. Иногда я чувствую, что кровь отливает у меня от головы. В какой-то момент Анджелика решила рассказать Эме обо мне. С ее стороны это была не самая удачная затея. Возможно, Эма подросла и просто поинтересовалась, кто ее отец. В точности я этого не знаю, и не мне об этом спрашивать.

Анджелика – мать своеобразная.

Вы наверняка часто слышите утверждение: с рождением ребенка ваша жизнь меняется навсегда. Потому-то я и избегал отцовства. Я не хочу отходить в своей жизни на задний план. Считаете это неправильным? Когда Эма наконец сообщила мне, что знает (а это было на свадьбе у Майрона, где она попросила потанцевать с ней), я был выбит из колеи. Мне стало тяжело дышать. Наш танец закончился, а это чувство полностью не исчезло.

Оно и сейчас еще не рассеялось.

Воспользуюсь лексиконом подростков: это отстой.

Я думаю о своих родителях, особенно о матери; думаю, через что ей пришлось пройти, когда я вычеркнул ее из своей жизни. Но размышление об ошибках прошлого никому не приносит добра. Я отгоняю эти мысли. Жизнь продолжается. Эма кладет вилку и смотрит на меня. И хотя сейчас происходит то, что у психологов называется проекцией, могу поклясться: я вижу глаза своей матери.

– Вин!

– Да.

– Почему ты оказался в больнице?

– Ничего особенного.

– Ты серьезно? – Она корчит гримасу.

– Вполне серьезно.

– Ты собираешься мне врать? – Она смотрит на меня в упор, а когда я не произношу ни слова, добавляет: – Мама говорит, что ты вообще не хотел быть отцом. Это правда?

– Правда.

– Ну так и не начинай сейчас.

– Я что-то не понимаю.

– Вин, ты врешь, желая меня оградить. – (Я молчу.) – Именно так поступает отец.

– Верно, – кивнув, соглашаюсь я.

– И еще, Вин, ты не знаешь, как вести себя со мной.

– Тоже верно.

– Так не надо прикидываться. Мне не нужен отец, тебе не нужна дочь. Поэтому скажи без вранья: почему ты оказался в больнице?

– Трое пытались меня убить.

Если бы она в ужасе отпрянула, меня бы это разочаровало.

Эма подается вперед. Ее глаза – глаза моей матери – вспыхивают.

– Расскажи мне все.



И я рассказываю.

Начинаю со своего нападения на Тедди Лайонса после «Финала четырех» Национальной студенческой спортивной ассоциации и объясняю, почему так поступил. Затем перехожу к убийству Рая Стросса, «Шестерке с Джейн-стрит», обнаруженной картине Вермеера, чемодану с монограммой, дяде Олдричу, Патрише, Хижине ужасов и нападению Трея и Бобби Лайонсов. Я говорю целый час. Эма сидит не шелохнувшись. Должен признаться: сам я плохо умею слушать. Я теряю фокус и через какое-то время начинаю думать о другом. Мне становится скучно, и собеседники видят это по моему лицу. Эма совсем не такая. Она потрясающе умеет слушать. Не знаю, какую часть событий я планировал ей рассказать. Здесь мне хочется быть честным и с ней, и с собой. Но что-то в ее манере слушать, ее глазах и языке тела заставляет меня держаться более открыто, чем я намеревался.

В этом она чем-то похожа на свою мать.

Когда я заканчиваю, Эма спрашивает:

– У тебя есть бумага и то, чем можно писать?

– В письменном столе. А зачем тебе?

Она встает и идет к столу.

– Я хочу, чтобы ты повторил рассказ, а я все подробно запишу. На бумаге это легче воспринимается.

Она выдвигает ящик стола. Увидев блокноты и коробку карандашей № 2, Эма радуется, как ребенок, обнаруживший игрушки.

– Так, чудненько! – Она достает блокнот и три безупречно заточенных карандаша, возвращается к большому столу и останавливается. – Что?

– Ничего.

– А почему ты улыбаешься как придурок?

– Я? Улыбаюсь?

– Вин, прекрати. У меня мурашки по коже.

Мне приходится повторить рассказ. Эма делает заметки, совсем как… вы знаете кто. Заполнив лист, она вырывает его и кладет на стол. Мы забываем о времени. Звонит ее мать. Анджелика напоминает, что время уже позднее и она готова отвезти Эму домой.

– Мам, не сейчас.

– Передай маме, что я сам отвезу тебя домой, – говорю я.

Эма передает мои слова и отключается. Мы продолжаем. Через некоторое время Эма говорит:

– Нам необходим более структурированный план.

– Что ты предлагаешь?

– Давай сначала поговорим про Рая Стросса.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на Эму.

– Что? – спрашивает она.

– Однажды ты уже предлагала более структурированный план.

Эма тоже прислоняется к спинке стула и – я не шучу – сцепляет пальцы.

– Когда Майрон нашел своего брата, – напоминаю я. – Эта твоя дружба с Микки. Я тогда не мог вмешаться и помочь, о чем до сих пор сожалею.

– Вин!

– Да!

– Давай сосредоточимся на тебе. О моем прошлом поговорим как-нибудь в другой раз.

Я колеблюсь. У меня подскакивает пульс, но потом я соглашаюсь:

– Ладно.

– Возвращаемся в Раю Строссу, – говорит Эма.

– Хорошо.

– Нужно сконцентрироваться на том, кто его убил. – Эма расцепляет пальцы и начинает сортировать свои записки. – Камера видеонаблюдения зафиксировала Рая Стросса в подвале вместе с каким-то лысым типом.

– Да.

– И технические спецы в ФБР не могли сделать изображение четче?

– Нет. Битые пиксели или что-то в этом роде. К тому же убийца идет, опустив голову.

Эма задумывается:

– Интересно, он словно нарочно показал нам, что лыс.

– Прости, не понял.

– Почему бы не прикрыть лысину бейсболкой? – спрашивает она. – Может, он вовсе и не лысый. В прошлом году на конкурсе талантов несколько парней нарядились под группу «Синий человек»[29].

– Какую группу?

– Не столь важно. У них были особые шапочки, отчего они выглядели лысыми. Возможно, лысина убийцы – просто уловка. Может, он хотел, чтобы мы искали лысого.

Я думаю над ее словами.

– Дальше. – Эма шелестит листами. – Эта барменша из «Малаки»…

– Кэтлин, – подсказываю я.

Краткое пояснение: я рассказал Эме о своем разговоре с Кэтлин в Центральном парке, но ни словом не обмолвился о том, как привел барменшу к себе в квартиру. Честность честностью, а скабрезные подробности знать девчонке незачем.

– Да. Кэтлин. – Эма нашла нужный лист. – Итак, у вас происходит разговор, и Кэтлин тебе рассказывает, что Рай, узнав про ограбление банка, запаниковал.

– Верно.

– Но только мы знаем, что никаких денег у Рая в том банке не было. Деньги ему поступали из офшорной компании, созданной твоим дедом.

– Он же твой прадед, – добавляю я.

– Ага. – Эма смотрит на меня и улыбается. – Точно.

Я тоже улыбаюсь.

– Не суть важно. – Лицо Эмы вновь становится серьезным. – Возвращаемся к твоему разговору с Кэтлин. Как нам известно, Рай выходил из квартиры только по ночам, для встреч с Кэтлин в парке. И вдруг он выходит в середине дня.

– Да, и в тот самый день его убили, – добавляю я.

– Верно. И потому ты, – Эма тянется за желтым листом в дальнем правом углу стола, – пускаешь в ход свои возможности Сверхбогатого Парня и заявляешься в банк. Управляющая тебе рассказывает, что грабители взломали индивидуальные ячейки хранения и унесли их содержимое.

– Да.

– Тебе это не кажется странным?

Я пожимаю плечами:

– В ячейках хранилось немало ценностей.

– Да. Допускаю, грабители хотели поживиться… – с расстановкой произносит Эма.

– Но?..

– У меня на этот счет другие соображения.

Я прислоняюсь к спинке стула и развожу руки, показывая, что готов слушать ее дальше.

– Возможно, Рай Стросс арендовал банковскую ячейку под псевдонимом.

– Это не лишено логики, – говорю я, не упоминая, что подобные мысли меня уже посещали. – Есть догадки, чтó лежало в его ячейке?

– То, что его идентифицировало. – Эма постукивает резинкой карандаша по столу. – Наверное, за столько лет у Стросса накопилось несколько фальшивых удостоверений личности. Согласен?

– Согласен.

– Ему требовалось надежное место для хранения всех этих документов. Может, там же хранился его настоящий паспорт и свидетельство о рождении. Ты ведь не станешь выбрасывать такие бумаги.

– Нет, не стану. – Я задумываюсь над ее словами. – Ты хочешь сказать, что грабители вломились в банк вовсе не из-за денег и ячейки взламывали в поисках документов Рая Стросса?

– Возможно, – отвечает Эма.

– Но маловероятно.

– Маловероятно, – повторяет она. – У меня есть другая теория.

Должен признаться, что я просто наслаждаюсь нашим разговором.

– Слушаю твою теорию.

– Этот ПТ, твой наставник из ФБР.

– Он тут при чем?

Эма смотрит время у себя на мобильнике:

– Сейчас не слишком поздно, чтобы ему позвонить?

– У него нет такого понятия, как «слишком поздно». Только скажи зачем.

– ПТ говорил, что они поймали одного из грабителей.

– Верно.

– Ты можешь с ним встретиться?

– С грабителем? Зачем?

– Задашь ему вопросы, – говорит Эма. – Допросишь. Твои возможности Сверхбогатого Парня позволяют тебе устроить встречу с этим воришкой?

Я хмурюсь:

– Будем считать, что ты мне это не подсказывала.

– Вин, это наш первый шаг. – Ее лицо расплывается в улыбке, которая трогает меня до глубины души. – Позвони ПТ и организуй встречу.

Глава 28

Если вы ждете, что помещение допросов в ФБР похоже на те, какие показывают в телесериалах, то не ошиблись. Мы находимся в тесной комнате без окон и доступа воздуха. Посередине стол казенного вида и четыре металлических стула, три из которых заняты. Я сижу один. Напротив меня расположились Стив – так зовут пойманного грабителя – и его адвокат Фред.

– Мой клиент заключил сделку со следствием по делу о его участии в ограблении банка, – начинает Фред.

– Я чего-то не пойму, – говорит Стив. – Откуда взялся этот парень?

Он невысокого роста, тонкокостный, с руками пианиста, а может – взломщика сейфа. Поди разберись. На его маленьком лице выделяются громадные усы, которые сразу же притягивают взгляд.

– Все нормально. – Фред касается руки своего подзащитного.

Стив сердито смотрит на руку адвоката.

– Вы возражаете? – Адвокат убирает руку.

– Что вам надо? – обращается Стив ко мне.

– Мне нужна информация.

– На прокурора вы не похожи.

Акцент выдает в нем уроженца Бронкса. Добавьте к этому манеру комкать окончания, свойственную центральным штатам.

– Я и не прокурор, – говорю я. – Меня вообще не интересует ваша виновность или невиновность и прочее. У меня к вам совсем другой вопрос.

Стив щурится. У него почти нет бровей, что выглядит странно для человека с такими впечатляющими усами.

– Какой вопрос?

– Содержимое одной банковской ячейки.

Говоря, я пристально слежу за ним и сразу замечаю: он точно знает, о какой ячейке идет речь.

– Не знаю, про что вы тут толкуете, – отвечает Стив.

– Стив, вы плохо умеете владеть лицом. Наверное, мало играете в покер.

– Чего?

– У меня просто нет времени на словесные игры, поэтому сразу делаю вам предложение. Вы можете его принять или отклонить.

Идеей встречи со Стивом я во многом обязан Эме. Если я сумею вытащить сведения из этого усача, она будет законно гордиться своей проницательностью.

– Я прошу рассказать мне о содержимом одной банковской ячейки. И только. Всего одной. За это я дам вам пять тысяч долларов и ничем не подорву ваш судебный иммунитет.

– Условия судебного иммунитета высечены в камне, – заявляет Фред. – Вы не можете его подорвать.

Последнее слово он заключает в воздушные кавычки. Я смотрю на адвоката и улыбаюсь.

– Он это может? – спрашивает у Фреда Стив.

Когда он говорит, его усы подпрыгивают, как у героя комиксов Йоземита Сэма.

– Да, Стив. Я могу. Вы принимаете или отклоняете мое предложение?

– Отклоняю, – отвечает он, и в его голосе ощущается страх. – Мне не нужны деньги.

Он начинает поглаживать усы, словно собачонку.

Я ожидал, что он окажется сговорчивее.

– Еще как нужны, – говорю я.

– Для меня лучше молчать. Целее буду.

– Так-так…

– Если узнают, что я сказал хоть слово, мне конец.

– Но об этом узнают, даже если вы будете молчать, – говорю я.

– Это как? – хмурится Стив.

– Да, – подхватывает адвокат Фред и выпрямляется на стуле. – О чем вы говорите?

– Все очень просто. – Я откидываюсь на спинку стула и сцепляю пальцы. – Если Стив предпочтет не говорить со мной, я всем сообщу, что он говорил.

Мои слова приводят обоих в недолгое замешательство.

– Но вы же ничего не знаете, – бросает мне Стив.

– Я знаю достаточно.

– Если вы уже знаете, чтó я скажу, зачем тогда меня спрашивать?

– Вы попали в точку, Стив, – со вздохом говорю я. – У меня есть кое-какие соображения. Хотите их услышать?

– Мне это не нравится, – заявляет Фред. – Мы проявили любезность, согласившись на встречу с вами, а теперь вы начинаете угрожать моему подзащитному. Мне это не нравится. Совсем не нравится.

Я смотрю на него и подношу палец к губам:

– Тсс!

Стив приваливается к спинке стула и продолжает теребить усы. Кажется, будто он ведет молчаливый диалог с усами.

– Ну что же, красавчик, выкладывайте ваши соображения.

– На самом деле они не мои. Это…

Я чуть не сказал «гипотеза моей дочери». Но я не хочу даже косвенного присутствия Эмы в этой паршивой комнатенке. Решаю обойтись без предисловий:

– Когда вы начали взламывать банковские ячейки, вам попались сведения о нынешнем местонахождении некоего Рая Стросса.

Дрогнувшие усы подсказывают, что я напал на золотую жилу.

– Погодите, – прерывает меня Фред, глаза которого округляются. – Того самого Рая Стросса? Если это касается…

– Тсс, – повторяю я, не сводя глаз со Стива. – Возможно, вы просто передали эту информацию, а может, продали… не знаю, какой способ выбрали вы… Важно другое: информация оказалась у того, кто убил мистера Стросса. А это, мой усатый друг, делает вас соучастником убийства.

– Что?

Стив и его усы замирают, но Фред готов начать псевдобитву за интересы своего подзащитного.

– У вас нет доказательств, – выдавливает из себя Стив.

– Стив, в данный момент это знаю только я. Я не скажу властям ни слова. Никогда. Я ничего не разглашу. Я не допущу, чтобы об этом узнал тот, кого вы так отчаянно боитесь. Вы расскажете мне то, что знаете, а затем мы все продолжим жить так, словно ничего не случилось. Что изменится в вашей жизни? Вы станете на пять тысяч долларов богаче.

Ответа нет.

– Если вы решите отклонить мое предложение, или солжете мне, или заявите, что понятия не имеете, о чем таком я тут говорю, я выйду в коридор, загляну к своим друзьям из правоохранительных органов и назову вас соучастником убийства Рая Стросса. Фред подтвердит, что у меня есть такие друзья. Очень много друзей. Если бы у меня их не было, никто бы меня сюда не допустил и не позволил болтать с грабителем банка, находящимся под следствием. Фред, я прав?

– Вы не можете…

– Тсс… – в третий раз говорю я адвокату и смотрю на Стива.

Стив ерзает на стуле:

– Что именно вы хотите знать?

– Содержимое взломанной банковской ячейки, и кто еще знает о нем.

Стив смотрит на Фреда. Тот пожимает плечами. Стив вновь принимается теребить усы:

– А как насчет десяти кусков?

Я легко могу заплатить ему и десять, но зачем лишать себя развлечения?

– Я это понимаю как отказ от моего предложения. – Я упираюсь в стол, словно хочу встать. – Хорошего вам дня, джентльмены.

Стив машет мне своими маленькими ручками:

– Вы это… погодите. Вы обещаете, что никому не скажете? И копам тоже. Если узнают, что я разболтал…

– Ни одно ваше слово не выйдет за пределы этой комнаты.

– Обещаете?

Приложив руку к сердцу, изображаю клятву.

Похоже, Фред собрался возражать, но Стив отмахивается от него.

– Слушайте. Короче, вломились мы туда. А налички в сейфе – кот наплакал. Один из наших ребят недокумекал. Думал, прилично наваримся… Ладно, это уже не по делу. Ну вот. Торчим мы в банке. С наличкой облом вышел. Ребята приуныли. Чего теперь, сваливать? И тогда я предлагаю пошарить в банковских ячейках. Инструменты у нас имелись. Технические подробности интересуют?

– Это как вы взламывали ячейки?

– Ага.

– Ничуть, – говорю я. – Рассказывайте дальше.

– О’кей. Значит, приволокли мы эти вещи в наше убежище. Это в Миллбруке. Бывали там? Потрясающее местечко. Неподалеку от Покипси.

Я недовольно смотрю на него.

– Ладно-ладно, ненужное опускаю. Там вот заграбастали мы кучу знатного барахла. Люди хранят в ячейках много чего ценного. Часики, брюлики.

Я нетерпеливо машу рукой, требуя переходить к сути:

– Что было в ячейке Рая Стросса?

– Извините. Теперь о нем. Да, нашел я свидетельство о рождении. Вполне из себя официальное. Уже выкинуть хотел, а потом подумал: может, кому из подделывателей бланк сгодится. Там и тисненая печать стоит. Передал я свидетельство Рэнди, брату моей жены. Рэнди как прочел, выругался и говорит: «А дай-ка мне взглянуть на другие его бумаги». Бумаг там хватало. Фальшивые паспорта, договор на квартиру и все такое. Я говорю: «Охота тебе с этим возиться? Кто этот Райкер Стросс?» Так было в свидетельстве написано. Райкер. А Рэнди мне отвечает: «Дурень, это же Рай Стросс». – «Это кто?» – спрашиваю я. Тогда Рэнди мне объясняет, что он за птица, как долго его считали пропавшим и все такое. Хотите знать, какая мысль первой стукнула нам в голову?

Вряд ли это так уж интересно, но я отвечаю утвердительно.

– Такие бумажки можно было бы продать какому-нибудь телеканалу.

– Телеканалу?

– Ну да, какому-нибудь ихнему шоу. Скажем, «Шестьдесят минут» или «Сорок восемь часов». Они бы сляпали солидную историю. Но я еще подумал и про Херальдо.

– Херальдо?

– Херальдо Ривера. Вы знаете, кто он такой?

Я говорю, что знаю.

В глазах Стива появляется грусть.

– Мне всегда нравился Херальдо. Говорит все как есть. Правда, облажался он тогда с хранилищем Аль-Капоне[30]. Повелся на ложные сведения. Помните?

Я отвечаю, что помню.

– Мне уже виделось, как разные новостные каналы сцепились между собой за право купить бумажки Стросса. Голова кругом пошла. Я же сказал, что восхищаюсь Херальдо. Думаю: может, договориться с ним? Я бы с ним встретился. Херальдо кажется мне правильным парнем. Говорит все как есть.

– И усами вы с ним похожи, – говорю я, поскольку не смог удержаться.

– Верно. – Стив пришел в возбуждение. – Понимаете? Кто знает, может – мечтать не вредно, – мы бы даже сфотографировались вместе с Херальдо. Посмотрит, что я ему притащил, и предложит снимок на память. Херальдо – правильный парень. Он бы меня отблагодарил. И репутация его укрепилась бы. Если Херальдо найдет Рая Стросса – вау! Люди забудут про это чертово хранилище Аль Капоне. Я прав?

Я смотрю на Фреда. Тот пожимает плечами.