Но несмотря на все это, она сама не знала почему, что-то неодолимо толкало ее к Вирджинии, заставляя делиться с ней своими секретами, настоящими, теми, которые она не могла открыть другим. В конце концов она рассказала ей о своих кошмарах, о кровотечениях, преследовавших ее во сне. Вирджиния сначала ничего не сказала. Она не знала, что говорить. О таких вещах в Руанде никогда не говорят. Но ее тронуло доверие, оказанное ей Модестой. Только вот можно ли ей действительно считать ее подругой? Сегодня они дружат. А завтра? Она тоже заговорила о месячных. Страшновато было обсуждать то, говорить о чем не полагалось ни под каким видом, но поток запретных слов давал чувство облегчения. Да, в эти минуты Модеста действительно была ей подругой.

– Ты же прекрасно знаешь, что об этом не говорят. Девочка не понимает, что с ней происходит. Ей кажется, что ее сглазили. Не знаю, как было до европейцев, но миссионеры ничего в этом не изменили. Наши матери молчат, это – табу, как сказали бы учителя. Как и раньше, все объяснить, успокоить тебя должна либо старшая сестра, либо подруга. На нашем холме было так, в городе, может быть, все по-другому. Моей лучшей подругой была Специоза. Она провалилась на государственном экзамене и осталась в деревне. В начальной школе мы всегда были вместе. Играли, веселились, как сумасшедшие, как мальчишки. Ну и, конечно, помогали в поле матерям, носили на спине братишек, были им как мамы. Но больше всего нам нравилось ходить на озеро стирать белье. Озеро не такое большое, как то, что бывает видно отсюда. Нет, просто маленькое озерцо у подножия холма.

На летних каникулах во время сухого сезона мы – все девочки с холма, и маленькие, и большие – ходим туда стирать. Только две-три интеллектуалки не желают идти с нами: то у них собрание со студентами, то им надо на хор в миссию. Нам до них дела нет, подумаешь! Берега озера все заросли тростником и папирусом, кроме того места, где берут воду и стирают белье. Тут надо не забывать про осторожность: если валяющийся на песке ствол упавшего дерева вдруг зашевелится, значит, это крокодил. Весь день мы стираем, отбиваем белье, потом расстилаем его на траве – зеленой даже в сухой сезон. Потом мы раздеваемся и прыгаем в воду, обливаемся, трем друг другу спину, это совсем не так, как в лицейском душе, душ в лицее – такая скука. Затем мы сохнем в папирусах. Прячемся совсем голые в зарослях и поджидаем прохожих. Потешаемся над ними…

Однажды – это было на летних каникулах, я тогда только пошла в шестой класс – я, как обычно, утром зашла за Специозой. Но она меня не ждала у изгороди. Тут я увидела ее мать, она бежала ко мне, воздевая руки к небу. Она сказала: «Не входи. Специозу нельзя видеть. Сейчас никто не должен ее видеть». Я не поняла. Что это за заразная болезнь напала на Специозу? Я не унималась, все говорила: «Специоза – моя подруга. Почему я не могу ее повидать?» В конце концов она уступила, сказав, что в любом случае со мной скоро произойдет то же, что и со Специозой. Я вошла в дом. Специоза сидела на постели, покрытой дополнительным слоем свежей соломы. Увидев меня, она заплакала. Потом привстала. Солома под ней была вся в крови. «Видишь, – сказала она, – это моя кровь. Так вот и становятся женщиной. Каждый месяц мне придется сидеть взаперти. Мама говорит, что так у всех женщин. Она убирает солому, когда я ее испачкаю, и сжигает тайком ночью. А золу закапывает глубоко в землю. Она боится, что придет какой-нибудь колдун, украдет эту золу и использует ее для своего колдовства, и тогда наши поля высохнут, а у меня с сестрами никогда не будет детей, потому что наша первая кровь может навредить всей семье. Теперь нельзя будет веселиться как раньше. Я теперь женщина, должна носить покрывало. Какая же я несчастная!» Больше мы никогда не играли вместе.

У меня тоже, как и у тебя, первые месячные начались в школе. А до того, еще дома, я никак не могла понять, чего это мама все поглядывает на мою грудь. Ты же знаешь, в деревне мы носим только небольшой кусок ткани вместо юбки. Другой одежды у девочек нет. Мы как мальчики. Играем вместе. А когда мне исполнилось десять лет, мать и соседки стали ко мне присматриваться. Смотрели на грудь, особенно когда я танцевала. И как только мать заметила, что бугорки на ней стали расти, она велела мне их прикрывать. И никому не показывать, даже отцу. Она дала мне старую рубашку одного из братьев и показала, как я должна сидеть. А главное – опускать глаза, когда ко мне кто-то обратится. «Только бесстыжие девки из Кигали смотрят мужчинам прямо в лицо», – твердила она. С тобой, наверно, так же было. Но теперь мы должны радоваться каждый месяц при виде нашей крови. Это значит, что мы женщины, настоящие женщины, и у нас будут дети. Ты же знаешь: чтобы быть женщиной, надо иметь детей. Когда тебя выдают замуж, именно этого от тебя и ждут. Для мужа, для его семьи ты ничто, если у тебя не будет детей. Ты просто обязана иметь детей, особенно мальчиков. Только когда у тебя есть сыновья, ты считаешься настоящей женщиной, матерью, и тебя уважают.

– Конечно, я хочу, чтобы у меня были дети, как у всех. Но я хочу, чтобы мои дети не были ни хуту, ни тутси. И даже не наполовину тутси или наполовину хуту. Я хочу, чтобы это были мои дети, и все. Иногда я думаю, что было бы лучше, если бы у меня вовсе не было детей. Что лучше мне стать монахиней, как сестра Лидвина. Мне кажется, что сестры в своих длинных рясах и покрывалах – уже не женщины, как мы. Ты заметила, что у них совсем нет груди? Думаю, что у монахинь и месячных не бывает. Зачем они им?

– Нет, я уверена, что у сестер такие же месячные, как и у всех женщин. Моя двоюродная сестра живет у сестер Бенебикира[3], она говорила, что им раздают гигиенические средства, как и нам.

– Во всяком случае, я не хочу становиться такой, как моя мать, чтобы со мной обращались так же, как обращаются с ней. Мой отец, с тех пор как снова стал хуту, стыдится ее. Он ее прячет. Она больше не выходит за пределы нашего дома. Когда к отцу приходят друзья, пиво им подает не мать, а мои младшие сестры. Он разрешает ей разве что сходить в воскресенье на мессу, и то только на раннюю, не на главную. Он даже попытался отыскать у нее в роду какого-то прапрапрадедушку хуту, вождя, умухинза. Все страшно веселились, когда он стал это рассказывать. Мои старшие братья ненавидят мать, потому что из-за нее их называют мулатами, хутси. Жан-Дамаскин – военный, он говорит, что из-за нее он так и останется в лейтенантах, потому что ему никогда не будет доверия. Я одна с ней еще разговариваю, но тайком, как с тобой. Для меня она не хуту и не тутси, а моя мать.

– Может быть, придет такой день, когда в Руанде не будет ни хуту, ни тутси.

– Может быть. Но осторожно, вон идет Глориоза, только бы она нас не увидела вместе.

– Ну, иди скорее к своей лучшей подруге, Модеста, иди же.

Гориллы

Господин де Деккер выделялся среди остальных учителей благодаря двум примечательным особенностям. Во-первых, он был единственным, у кого имелась жена. Остальные были либо холостыми, как, например, молодые французы, либо их жены остались в Европе, не пожелав следовать за мужьями в это горное захолустье. В некотором роде госпожа де Деккер была единственной действительно белой женщиной в лицее Богоматери Нильской, поскольку сестра-настоятельница и сестра-экономка были и не совсем женщинами, и не совсем белыми: они были монахинями. Они не могли выйти замуж, не могли иметь детей, у них не было больше груди. Они так давно жили в Руанде, что все позабыли, какого цвета у них кожа. Не мужчины и не женщины, не белые и не черные, они представляли собой некий гибрид, к которому в конце концов привыкли, как привыкли к плантациям кофе или полям маниоки, которые нас заставляли выращивать во времена бельгийцев. Что касается мисс Саус, она, должно быть, была все же женщиной, но не белой, а рыжей: она была англичанкой.

Жена господина де Деккера не все время оставалась в бунгало вместе с мужем. Она подолгу жила в Кигали, но когда она была дома, об этом знали все. Тогда бой-прачка развешивал под навесом за виллой одежду мадам, а лицеистки бродили вокруг бунгало, любуясь ее гардеробом. Они удивлялись количеству висящих там нарядов, считали их, сравнивали между собой, некоторые старались как следует запомнить фасон, чтобы потом заказать такой же своему портному. Приезда госпожи де Деккер в лицее ожидали всегда с нетерпением и заранее горячо его обсуждали. Все словно испытывали облегчение оттого, что в лицее Богоматери Нильской появлялась наконец белая женщина, что не требовало доказательств, поскольку госпожа де Деккер была блондинкой.

Другой отличительной особенностью господина де Деккера были его уроки. Он преподавал естественные науки. Его класс напоминал Ноев ковчег. Там водились все животные планеты. На куске белого полотна, прикрепленном к классной доске, он демонстрировал диапозитивы. Без лишних комментариев господин де Деккер показывал девочкам перуанских лам, тибетских яков, полярного белого медведя, корову фризской породы, верблюда из Сахары, ягуара из Мексики, носорога со склонов кратера Нгоронгоро, быков из Камарга, бенгальского тигра, китайскую панду, австралийского кенгуру… Затем в конце первого триместра наступал великий день: господин де Деккер показывал собственные фото, которые снимал, рискуя жизнью, в бамбуковых лесах, на заоблачной высоте, на склонах вулканов, – фотографии горилл. Про горилл господин де Деккер мог говорить без конца. Тут он был специалистом, единственным в своем роде. Ради наблюдения за гориллами, к великому отчаянию своей жены, он каждый уик-энд взбирался на вулкан Мухавура; ради них в этом году он не поехал на летние каникулы в Бельгию. Можно было подумать, что он прожил вместе с ними всю жизнь. Он был в прекрасных отношениях с доминантным самцом, который даже позволял ему пересчитывать своих самок. Вылечив детенышей одной из них, он заслужил ее благодарность. Напрасно проводники напоминали ему об осторожности, пытались удержать его от опрометчивых поступков, – он считал, что ему нечего бояться этих гигантских обезьян, он знал характер каждой особи в стаде, предвидел их реакции и даже умел с ними общаться. Впрочем, в проводниках он больше не нуждался. Гориллы, считал он, – это счастье, сокровище, будущее Руанды. Их следовало охранять, расширять по мере надобности их территории. На Руанду возложена священная миссия: спасти горилл! Спасти для всего мира.



Рассказы господина де Деккера о гориллах выводили Горетти из себя.

– Как же так? – возмущалась она. – Опять белые, теперь они открыли горилл, как и Руанду, и Африку, и вообще всю землю! А что же мы, народ бакига, разве мы не жили всегда рядом с гориллами?! А наши пигмеи тва, они что, боялись горилл, когда охотились на них со своими крошечными луками? Можно подумать, что гориллы теперь принадлежат одним базунгу. Только белые, видите ли, могут на них смотреть, приближаться к ним. Они обожают горилл. А в Руанде, кроме горилл, нет ничего интересного. Все руандийцы должны прислуживать гориллам, думать, заботиться только о них, жить ради них. Одна белая женщина даже поселилась вместе с ними. Она терпеть не может людей, особенно руандийцев, и круглый год живет среди обезьян. Открыла для них медицинский центр. Все белые в восторге. Ей шлют много денег на горилл. А вот я не хочу отдавать горилл белым. Гориллы – тоже руандийцы. Нельзя отдавать их иностранцам. Мой долг – съездить и посмотреть на них. И я поеду. Учителя говорят, что обезьяны – наши предки. Отец Эрменегильд от этого приходит в бешенство. А мне мама по-другому рассказывала. Она говорит, что гориллы раньше были людьми. Им пришлось жить в джунглях, поэтому они стали огромными и покрылись шерстью, но когда они видят невинную девушку, они вспоминают, что были когда-то людьми, и стараются ее похитить, а самки – их законные жены, которые, естественно, их ревнуют, – всячески мешают им это сделать.

– Я это в кино видела, – перебила Вероника, – огромная обезьяна держит в руке женщину…

– То, что я рассказываю, никакое не кино, я слышала это от матери. В любом случае, мне надо съездить к гориллам. Нельзя их оставлять белым. Даже белой женщине, которая посвятила им жизнь. Кто-нибудь хочет тоже поехать? Поедем на рождественских каникулах. Я уверена, что мой отец мне поможет. Кто со мной?

Все ждали реакции Глориозы, но та лишь пожала плечами, рассмеялась и прошептала что-то неразборчивое, но явно обидное по отношению к бакига. Удивила всех Иммакюле:

– Я поеду с тобой, если получится, если отец разрешит, можешь на меня рассчитывать.

Глориоза испепелила взглядом ту, кто только что предал ее перед всем классом.

– Надоело кататься на мотоцикле со своим парнем, – пояснила Иммакюле. – Хочется чего-то поинтереснее, и потом, по крайней мере, у меня будет что ему рассказать: я стану бесстрашной искательницей приключений!



В январе, после окончания каникул, все с нетерпением ждали, что же расскажут Горетти с Иммакюле про свои приключения в горах среди горилл. «Исследовательницы», как прозвала их в насмешку Глориоза, ломались и заставляли себя упрашивать, как кинозвезды. «Никуда они не ездили, – посмеивалась Глориоза, – просидели все каникулы в Рухенгери, пили пиво да ели жареную курицу, поглядывая издали на вулкан Мухавура». Но как-то вечером, после ужина Горетти позвала весь класс к себе в спальню.

– Ну и как? Видели вы горилл?

– Конечно видели. Мы их даже трогали. Ну, почти… Мой отец помог нам, а он ведь сейчас так занят, к нему столько народу ездит в Рухенгери, в военный лагерь, даже отец Иммакюле. Это он привез ее в Рухенгери, ему надо было поговорить с моим отцом. Так вот, отец приказал, чтобы нас экипировали, дали джип, четырех военных, провизию. Нас одели в камуфляжную форму: военные здорово смеялись, когда увидели, что у Иммакюле туфли на высоких каблуках. Тогда они дали нам ботинки на толстой подошве – рейнджеры, как у них самих. Вы сами увидите на фото.

И вот на рассвете мы отправились на джипе по склону вулкана в сторону леса. Там нас должны были ждать проводники. Но их там не оказалось. Мы долго ждали их. Военные поставили две палатки: одну для нас, другую для себя. Наконец явился главный проводник. Вид у него был смущенный. Он сказал: «Белая госпожа не хочет, чтобы ее гориллам мешали. Она говорит, что гориллы не любят руандийцев, боятся их. Они знают, что те их убивают. Только белые умеют с ними ладить. Так она сказала. Я не могу отвести вас туда, она меня прогонит, а я не хочу потерять заработок. Так и слышу, как моя жена будет кричать на меня. Я не могу помешать вам сделать то, что вы задумали, но вашим проводником я не буду». И он со всех ног бросился прочь.

Мы были в отчаянии. Это же надо: белая дама запрещала нам увидеть наших горилл. Тогда один из солдат заговорил о чем-то с сержантом. Сержант подошел к нам и сказал, что, возможно, есть способ поехать посмотреть на горилл. Тот солдат был знаком с пигмеями тва, он знал, где находится их стойбище. Если им что-то подарить, то они, конечно же, согласятся отвести нас к гориллам. Мы снова сели в джип и углубились в лес. Мы следовали за тем военным. Заметив наше приближение, тва сразу разбежались. Но военные догнали и схватили какого-то старика, который бежал медленнее других. Бедняга дрожал от страха. Мы с Иммакюле попытались его успокоить. Я сказала, кто я и чего мы хотим. К счастью, я говорю на киньяруанда так же, как на нем говорят букига, и нечего тут смеяться. Когда старик понял наконец, что мы хотим увидеть горилл, он позвал остальных, и они начали что-то обсуждать. Все это длилось очень долго. Но я все же дочь полковника – начальника военного лагеря. И с нами было четверо военных с ружьями, которые они держали между ног. В конце концов мы сговорились на двух козах. Первую мы должны были дать им до похода, чтобы они отдали ее женщинам, вторую – когда нас отведут к гориллам. Мы вернулись к палаткам. Сержант на джипе поехал на ближайший рынок за козами.

Мы спали в палатке, как настоящие солдаты. На следующее утро тва вернулись. Они спросили: «Где козы? – Вот, смотрите», – сказал сержант. Они оглядели коз, долго о чем-то говорили между собой. Тот, который казался старшим, сказал, что хочет сразу съесть одну из них, а уже потом отведет нас к гориллам. Сержант ответил, что это невозможно, что его ждут завтра к утру в лагере и что идти надо сейчас. Пигмеи не желали ничего слушать, они хотели до отправления в лес съесть одну из коз, к тому же они уже велели женам и детям сходить за дровами для костра. Сержант сказал, что полковник отдал приказ отвезти его дочь к гориллам, которых ей хотелось посмотреть. Тва обернулись ко мне и стали смеяться: «Теперь и черные женщины интересуются гориллами!»

Тогда я сказала, что дам им третью козу, если они отведут меня к гориллам немедленно. «Ладно, пойдем, – сказал наконец старший, – думаю, что ты и правда дочь полковника, но не забывай, что ты сама пообещала нам третью козу. Горе тебе, если ты нам ее не дашь!»

Мы углубились в лесную чащу. Никакой тропы не было. Пигмеи прокладывали нам дорогу тесаками. «Тропы, – говорили они, – нужны только базунгу, а мы – дети чащи, разве мать позволит своим детям заблудиться?» Мы шли часа два, может, три. Тва продвигались очень быстро, не оглядываясь назад, чтобы удостовериться, поспеваем ли мы за ними. Мы же спотыкались на каждом шагу. Ветки и лианы хлестали нас по лицу. Даже солдаты стали беспокоиться, опасаясь, что пигмеи заманят их уж не знаю в какую ловушку.

Вдруг старший тва присел на корточки и знаком велел нам сделать то же самое. Он как-то странно почмокал губами, поднял с земли бамбуковую палочку и помахал ею, как бы в знак приветствия. И тут за деревьями мы увидели их: гориллы – штук десять, я не успела точно сосчитать, – были совсем рядом, и самый крупный самец, вожак стада, смотрел в нашем направлении.

«Опустите голову, – прошептал один из пигмеев, – не смотрите на него, покажите ему, что он хозяин, что вы ему подчиняетесь, думаю, что ему не нравится ваш запах». Я уткнулась носом чуть ли не в землю, как суахили из квартала Ньямирамбо, когда совершают свою молитву. Самец гориллы поднялся и зарычал. Он и правда был огромный. «Все хорошо, – сказал пигмей, – он узнал меня, он доволен, только не двигайтесь».

Но я все же подняла голову и смогла их как следует разглядеть – вожака, который по-прежнему был начеку, его самок и детенышей. Ведь правда, Иммакюле? Мы же видели их совсем близко? Мы могли бы их даже потрогать.

– Конечно видели. Мамы-гориллы сели в кружок, а вожак приглядывал за нами. Детеныши играли в середине круга, резвились, кувыркались, подходили к матери, чтобы пососать молока, а та тем временем искала у них блох. Мамаши пережевывали побеги бамбука, а потом давали эту массу детенышам, как делали наши бабушки с сорго. Тут я подумала о том, что рассказывала мама Горетти: что раньше гориллы были людьми. Но мне представилась другая история: что гориллы уже почти стали людьми, но потом передумали, решили остаться обезьянами и жить в лесу на склонах вулкана. Они увидели, как другие обезьяны, такие же, как они, превратились в людей, но при этом стали злыми, жестокими, принялись убивать друг друга, и они отказались становиться людьми. Может быть, это и был первородный грех, о котором все время твердит отец Эрменегильд: когда обезьяны стали людьми!

– Наша Иммакюле – просто философ. Мисс Руанда ударилась в богословие! Ну и ну, только этого не хватало! – с издевкой проговорила Глориоза. – Так ты напиши все это в следующем сочинении: вот отец Эрменегильд-то обрадуется!

– А потом, – продолжала Горетти, не обращая никакого внимания на насмешки Глориозы, – тва сделали нам знак, чтобы мы потихоньку отходили назад. Они сказали, что самец начал беспокоиться, а я думаю, что им самим хотелось поскорее закусить своими козами. Мы вернулись к палаткам. Солдаты съездили за третьей козой. Тва сочинили песню про трех коз, а мы поехали обратно в военный лагерь. Офицеры восхищались нашей отвагой: не только белые женщины способны на такие подвиги – отправиться в самое логово горилл.

Все присутствующие аплодисментами выразили свое восхищение рассказом «исследовательниц».

– Вот вы говорите, – сказала Глориоза, – что в военном лагере было много народу, а вы знаете почему? А твоему отцу, Иммакюле, зачем понадобилось ехать в Рухенгери к бакига?

– Он ездил покупать картофель, – ответила Иммакюле, – он теперь признаёт только интофаньи – крупный картофель, который продают в Рухенгери; мелкий, из Гитарамы, который выращивают баньяндуга, – размером с большой палец ноги, – ему не нравится.

Под покровом Девы Марии

«Отец Эрменегильд, – говорила мать-настоятельница, представляя священника и преподавателя религии посетителям лицея, – это само милосердие, если бы вы только знали, сколько времени он посвящает (а ведь у него столько обязанностей и нагрузок, как духовных, так и материальных) тому, чтобы бедные крестьяне из ближайшей деревни одевались пристойно!» Отец Эрменегильд действительно представлял в Ньяминомбе американскую Католическую службу помощи. Каждый месяц грузовик этой благотворительной организации привозил в деревню огромные тюки с тряпьем, а бои складывали их в ангар, который брат Ауксилий весьма неохотно предоставлял священнику для его благотворительной деятельности. Никто не понимал, почему начертанные на грузовиках буквы CRS вызывают такое веселье у преподавателей-французов[4]. Одна часть одежды передавалась отцу Анджело, который распределял ее среди своих прихожан, другая перепродавалась рыночным старьевщикам, а полученные таким образом деньги шли на покупку синей и защитной ткани для форменной одежды учащихся начальных школ в Ньяминомбе. Для собственных благотворительных нужд отец Эрменегильд отбирал лишь несколько нарядов, в основном платьев.



Для сортировки одежды отец Эрменегильд прибегал к помощи лицеисток. В начале учебного года он обращался за этим прежде всего к новеньким, находившимся под впечатлением от нового для них мира, в котором они делали свои первые шаги. «Покажите свое доброе сердце, – говорил он в проповеди, – вы, женская элита страны, ваш долг – трудиться на благо развития крестьянских масс, помогите мне одеть раздетых». После таких слов лицеистки чувствовали себя обязанными явиться в субботу днем к входу в ангар, только очень немногие осмеливались увильнуть. Отец Эрменегильд долго благодарил девочек за проявленную сознательность, после чего наконец распределял среди волонтерок обязанности. Девочки тутси, попавшие в лицей по специальной квоте, привлекались вместе с девочками особо приятной наружности. Тут же были и учащиеся прежних наборов, поглядывавшие на новых избранниц с насмешливым презрением. Работа заключалась в сортировке тряпья: в одну кучу – детская одежда, в другую – женская, в третью – мужская. Непонятно было только, что делать с теплыми куртками на меху, стегаными пальто и каскетками с опускающимися ушами. «Пусть это будет для стариков, – говорил отец Эрменегильд, – они вечно мерзнут». Из кучи с женской одеждой он отбирал «для своих дел» самые красивые платья и блузки, а иногда и кое-что из нижнего белья – с кружевами. «Это и вам пойдет в качестве вознаграждения за работу», – говорил он, чтобы простимулировать рвение своей команды.

Вознаграждение получали у отца Эрменегильда лично, в его кабинете, который служил ему и спальней. Вероника, еще учась во втором классе, стала одной из первых, кто его получил. В конце урока религии отец Эрменегильд велел ей задержаться. Когда все вышли из класса, он сказал: «Я отметил, что в прошлую субботу ты работала лучше всех. Это заслуживает вознаграждения. Сегодня вечером, после столовой, зайди ко мне в кабинет. Я приберег кое-что для тебя». Ничего хорошего от этого «вознаграждения» Вероника не ждала. Старшие иногда говорили об этом потихоньку, насмехаясь над «награжденными» или возмущаясь ими. Особенно доставалось тем, кого вознаграждали слишком часто. Спросить совета Веронике было не у кого, впрочем, она и сама хорошо знала, что ей как тутси не пойти за вознаграждением, обещанным отцом Эрменегильдом, было бы крайне неосмотрительно.



Выйдя из столовой, она поднялась на второй этаж, где находился кабинет отца Эрменегильда, постаравшись, чтобы ее никто не заметил. Ей казалось, что за ней следят остальные девочки, от которых, конечно же, не скроется ее отсутствие в комнате для занятий. Как можно тише постучала она в дверь кабинета.

– Входи, входи скорее, – ответил голос, поспешная доброжелательность которого ее удивила.

Отец Эрменегильд сидел за большим черным письменным столом, на котором, у подножия распятия слоновой кости, были разбросаны какие-то листы бумаги, возможно, наброски уроков или проповедей, подумала Вероника. За его спиной под фотографиями президента и папы римского на стеллаже, забитом книгами и папками с бумагами, возвышалась статуя Богоматери Лурдской, перекрашенная в цвета Богоматери Нильской. Справа черная штора скрывала нишу, где, скорее всего, находилась кровать священника.

– Я пригласил тебя, – сказал отец Эрменегильд, – потому что ты заслужила награду. Я наблюдал за тобой, мне понравилось, как ты работаешь; ты, конечно, тутси, но все равно ты красивая… добрая девочка. Посмотри там, на кресле, рядом с тобой: я выбрал тебе красивое платье.

На одном из кресел, предназначенных для посетителей, было разложено розовое платье с отделанным кружевом вырезом. Вероника не знала ни что ей делать, ни что сказать, подойти к креслу с платьем она не смела.

– Это тебе, тебе, не бойся, – настаивал отец Эрменегильд, – но сначала я хочу удостовериться, что оно тебе впору, так что ты сначала должна его примерить, здесь, при мне, я хочу убедиться, что это твой размер, иначе мне придется подыскать тебе другое.

Отец Эрменегильд встал, обошел стол, взял с кресла платье и протянул Веронике. Та приготовилась натянуть его поверх школьной формы, как того требует свойственная руандийцам стыдливость.

– Нет, нет, нет, – сказал отец Эрменегильд, забирая у нее платье обратно, – такое красивое платьице надо примерять не так. Я хочу знать, точно ли оно тебе впору, а для этого ты должна снять форму, только так можно примерять такие красивые платья.

– Но отец мой…

– Делай, как я говорю, чего тебе бояться? Со мной-то? Ты что, забыла, что я священник? Взгляд священника чужд похоти. Я тебя как будто вообще не вижу. И потом, ты же будешь не голая… не совсем голая… пока… Ну, давай, – начал он нервничать, – не забывай, кто ты есть, ты же хочешь остаться в лицее… я могу… Снимай скорее свою форму.

Вероника сбросила синее форменное платье и осталась стоять перед священником в одном бюстгальтере и трусиках. Тот же не спешил вручать ей «награду». Он снова сел в свое кресло и долго ее разглядывал.

– Отец мой, отец мой… – тем временем умоляла его Вероника.

Наконец отец Эрменегильд встал, подошел к девочке, протянул ей розовое платье и, сделав вид, что хочет застегнуть молнию у нее на спине, сам расстегнул ей бюстгальтер.

– Так лучше, – прошептал он, – с декольте так гораздо лучше.

Он отошел на шаг, любуясь, после чего снова уселся в кресло.

– Немного широковато, конечно, – проговорил он (школьная форма и лифчик тем временем лежали у него на коленях), – но пойдет. В следующий раз я подберу для тебя другое, точно по фигуре. Снимай и надевай обратно форму.

Вероника еще какое-то время стояла, прикрывая грудь скрещенными руками, пока отец Эрменегильд не вернул ей синее форменное платье и бюстгальтер.

– Ну, возвращайся быстренько к подругам, ничего никому не говори, платье не показывай, а то начнут еще завидовать, ты ходила исповедоваться, так надо говорить. Но мне не понравились твои трусики из хлопка, в следующий раз принесу тебе новые с кружевами.



Больше отец Эрменегильд Веронику не награждал. Ее место заняла Фрида. Она в самый первый вечер попросила у него кружевные трусики. Остальное происходило за черной шторой.



Фрида оставалась штатной фавориткой отца Эрменегильда целый год, что не мешало священнику время от времени раздавать «награды» и другим лицеисткам, столь же прилежным в работе, сколь и сговорчивым. Но на следующий год амбиции у Фриды изменились. Каникулы она провела в Киншасе, где ее отец служил первым секретарем посольства. Он считал свою дочь украшением посольских приемов и официальных ужинов. В Киншасе танцы продолжаются до утра, и Фрида пользовалась там огромным успехом. Ее светлая кожа, пышные формы и неповторимая грация соответствовали заирским вкусам. К этому следует добавить очарование экзотики: ведь она была руандийкой. Поэтому, когда все заметили, что благосклонность дочери первого секретаря посольства Руанды снискал невысокий человек среднего возраста, это никого не удивило. Правда, Жан-Батист Балимба еще и одевался по последней заирской моде: приталенный пиджак, брюки клеш, яркий жилет. Правда и то, что он был богат и, как говорили, близок к окружению президента Мобуту. Отец Фриды открыто выражал свое одобрение отношениям дочери, считая, что они только поспособствуют его дипломатической карьере. Состоялась даже официальная помолвка в ожидании, пока будут достигнуты договоренности о возможном браке. Конечно, ходили слухи, что у Жан-Батиста Балимбы имеются другие жены, рассеянные по берегам реки Заир (в прошлом Конго) до самой Катанги (нынешней Шабы). Отец мог опасаться, что его дочь станет всего лишь «дополнительным филиалом». А филиалы – это ненадолго. Чтобы доказать искренность своих намерений, Балимба несколько месяцев спустя запросил должность посла в Кигали и получил ее без особого труда. Он рассказывал направо и налево, что мог бы рассчитывать и на гораздо более важное место, но пошел на это исключительно ради того, чтобы быть ближе к невесте, которой, по настоянию ее отца, предстояло все же закончить обучение в лицее Богоматери Нильской.

Слух о помолвке Фриды произвел сенсацию как в Кигали, так и в лицее, где отец Эрменегильд отказался, явно из патриотических соображений, от преследования Фриды своими «наградами». Та тем временем с невыносимым высокомерием третировала своих подруг и держалась вызывающе даже с Глориозой, которая в бессилии проглатывала свою злость. Но через несколько недель после начала этого третьего учебного года Фрида повергла весь лицей в изумление и негодование, а для некоторых стала объектом зависти и восхищения.



Как-то в субботу, когда, предваряя сезон дождей, ливни сменялись ливнями, в ворота лицея въехала вереница из четырех «Лендроверов» и остановилась перед бунгало. Водитель первой машины со всех ног бросился открывать заднюю дверь, и из нее вышел маленький человечек в хлопковой куртке с короткими рукавами и белых брюках – его превосходительство посол Балимба. Он рассеянно приветствовал сестру-экономку, которая заступила на пост специально для встречи выдающегося гостя. Сестра-экономка попросила его превосходительство извинить мать-настоятельницу: она так перегружена обязанностями, но обязательно примет его превосходительство, если тот пожелает, после мессы, на которой его превосходительство, разумеется, не преминет присутствовать.

Пока сестра-экономка показывала послу бунгало, его бои в расшитых галунами ливреях выгружали огромные сундуки и шумно осваивали комнаты виллы: двигали мебель, набили кухню провизией и алкоголем, разложили в салоне полотняные кресла, поставили на мольберт портрет президента Мобуту, втащили на второй этаж, в спальню монсеньора, огромную кровать с изголовьем в форме раковины, окаймленной золотой сеткой, и набросали на нее множество подушек всех цветов и размеров. Один из них установил на террасе огромный транзисторный приемник, который тут же начал извергать оглушительный поток зажигательных танцевальных мелодий, транслировавшихся прямиком из Киншасы.

– Тут нет моей невесты Фриды, – сказал посол, – быстро разыщите ее.



В полном смятении, забыв даже постучать, сестра-экономка ворвалась в кабинет матери-настоятельницы, где та беседовала с отцом Эрменегильдом и сестрой Гертрудой.

– Матушка, преподобная матушка, если бы вы только знали… Слышите эту музыку?.. Музыку блудниц… в лицее Богоматери Нильской! Ах, матушка, если бы вы только видели, что происходит в бунгало!.. Конголезский посол все перевернул вверх дном, он убрал кровать монсеньора, а на ее место поставил свое ложе для плотских утех, для разврата. И он хочет, чтобы к нему привели Фриду! О господи!

– Успокойтесь, сестра, успокойтесь, поверьте, мне и самой все это не нравится, но есть вещи, изменить которые выше наших сил, которые нам остается только принять. Будем надеяться, что это зло послужит большому добру.

– Послушайте, сестра, – перебил ее отец Эрменегильд, – как говорит наша матушка-настоятельница, мы должны пострадать от беспорядка, привнесенного его превосходительством послом Заира, ради блага нашей страны. Я лично в начале учебного года посоветовал нашей матери-настоятельнице пойти навстречу просьбам его превосходительства, впрочем, она получила соответствующее письмо из Министерства иностранных дел. Поймите, мы идем на все это ради Руанды, маленькой страны, которую вы так горячо любите – как свою родину, а может, и больше. Когда я учился в семинарии, я прочел одну книгу про евреев, книгу тайную, написанную самими евреями, не знаю уж, кто сделал ее доступной для всех. Евреи писали там, что хотят завладеть всем миром, что у них есть тайное правительство, которое управляет, как марионетками, правительствами разных стран, что они внедряются повсюду. Так вот я вам скажу: тутси как евреи, есть даже миссионеры, как старый отец Пентар, которые утверждают, что они и есть евреи, что так написано в Библии. Может быть, они и не хотят завладеть всем миром, но завладеть всем регионом они намереваются. Я знаю, что они вынашивают проект создания великой хамитской империи, что их вожди собираются на тайные собрания, как евреи. Беженцев тутси можно увидеть повсюду – в Европе, в Америке. Они замышляют всевозможные козни против нашей социальной революции. Мы, конечно, изгнали их из Руанды, а с тех, кто остался, их сообщников, мы не спускаем глаз, но, возможно, в один прекрасный день нам надо будет избавиться и от них, начиная с тех, кто паразитирует в наших школах и в университете. Наша бедная Руанда со всех сторон окружена врагами: в Бурунди тутси находятся у власти, убивают наших братьев, в Танзании правят коммунисты, в Уганде – родственные им бахима. К счастью, у нас есть поддержка в лице нашего великого соседа, нашего брата банту…

– Отец мой, отец мой, – сказала мать-настоятельница, – не надо политики, наша первая задача – избегать скандалов, оберегать наших невинных девочек.

– Но, – возразил отец Эрменегильд, – Фрида и посол помолвлены. Скажем так, они прибыли сюда, чтобы подготовить бракосочетание, я же – духовник лицея. Сестра Гертруда, сходите к Фриде и скажите ей, что ее ждет жених. А я навещу их вечерком и отведу Фриду на ужин.



Незадолго до звонка, сзывавшего лицеисток на ужин, перед бунгало появился отец Эрменегильд и обратился к двум охранникам в военной форме, сидевшим на ступенях:

– Будьте так любезны сказать его превосходительству, что я желаю побеседовать с ним и отвести девушку обратно в лицей.

– Посол никого не принимает, – ответил на суахили один из охранников, – он сказал, что девушка останется здесь на ночь.

– Но я отец Эрменегильд, духовник лицея. А Фрида должна вернуться в лицей на ужин, как и остальные учащиеся. Мне надо переговорить с его превосходительством.

– Зря вы упрямитесь, – ответил охранник, – это господин посол так решил, что девушка останется здесь на ночь, можете идти обратно.

– Но девушка не может оставаться здесь на всю ночь. Это же школьница, надо…

– Говорят вам: зря упрямитесь, – вступил в разговор второй охранник, поднимаясь и демонстрируя отцу Эрменегильду свою внушительную фигуру, – малышка согласна, не надо никого беспокоить.

– Но… но…

– Я же сказал: не надо упрямиться, малышка со своим женихом, господин посол для этого и приехал.

Охранник-великан начал медленно спускаться с лестницы и грозно надвигаться на отца Эрменегильда.

– Хорошо, хорошо, – отступая, проговорил отец Эрменегильд, – передайте его превосходительству от меня поклон и пожелайте спокойной ночи, мы увидимся завтра.

Фрида оставалась со своим женихом в бунгало до середины воскресенья. Когда вереница «Лендроверов» тронулась в обратный путь, Фрида, стоя на верхней ступени крыльца, отчаянно махала вслед машинам, пока они не скрылись за последним поворотом. Из сада за ней наблюдала стайка лицеисток, удерживаемая на расстоянии угрозами сестры Гертруды, возглавившей целую бригаду боев. С напускной беспечностью Фрида не без труда проложила себе путь через скопление однокашниц, не удостоив ответом ни один из вопросов, которыми засыпали ее подруги.



– Матушка, преподобная матушка, – сказала сестра-экономка, входя в кабинет матери-настоятельницы, – если бы вы только видели… Бунгало! В каком оно состоянии! А кухня… а кровать монсеньора…

– Успокойтесь, сестра, они больше сюда не вернутся. Я договорилась с господином послом. Я его убедила. Он признал, что ему трудно будет приезжать в лицей на каждую субботу и воскресенье, у него ведь есть свои дипломатические обязанности, а в сезон дождей, добавила я, дорогу развозит, он даже рискует застрять. Он согласился. И вот как мы условились: пока это будет возможно, в субботу Фриду будет забирать посольская машина, а в воскресенье доставлять обратно… или в понедельник… иногда. В конце концов, они все же жених и невеста, как говорит отец Эрменегильд… Кесарю кесарево, как говорится…

Несколько недель подряд каждую субботу после обеда Фриду ждала у выхода из столовой посольская машина. Та же машина доставляла ее обратно в лицей поздно ночью с воскресенья на понедельник, либо – чаще всего – в понедельник утром. Мать-настоятельница и надзирательницы делали вид, что не слышат скрипа открывавшихся среди ночи ворот, а преподаватели – что ничего не видят, когда Фрида посреди урока с шумом усаживалась на свое место под неодобрительное шушуканье одноклассниц. Но в конце концов Фрида прервала свое презрительное молчание: она больше была не в силах противиться страстному желанию поразить подруг восторженным рассказом о бесподобной жизни, которую вела со своим женихом. Чтобы наладить отношения с теми, кого она так долго презирала и кто, что бы там ни было, втайне ее ненавидел, она привозила из столицы целую корзину лакомств: пончиков, таких, какие умеют делать только хозяйки суахили, а главное – экзотических бриошей и булочек из греческой пекарни, а также конфет от Кристины – магазина для белых. Кроме того, там всегда имелось пиво «Примус», а иногда и бутылка вина, чаще всего «Матеуш». Класс почти в полном составе набивался в «спальню» Фриды, приглашались даже две девочки-тутси, учившиеся по квоте. Надзирательница, которой тоже кое-что перепадало от пиршества, не решалась после отбоя мешать невесте его превосходительства посла. Фрида по десять раз перечисляла содержимое своего платяного шкафа в посольстве Заира, употребляя термины, от которых у слушательниц голова шла кругом: вечернее платье, платье для коктейля, юбка-брюки, дезабилье, комбинация… Иногда она привозила с собой один из этих умопомрачительных нарядов и надевала его ко всеобщему восторгу, притворному или искреннему – неважно. Обращаясь к Иммакюле, считавшейся специалисткой в области косметики, она сыпала названиями средств, которые посол Балимба рекомендовал ей для осветления кожи: молочко для снятия макияжа, крем-пудра, тоник и так далее. Он хотел, чтобы у него была самая светлокожая невеста.

– А драгоценности? – с нетерпением спрашивали ее.

Конечно же, господин посол дарил своей избраннице драгоценности: обручальное кольцо с огромным бриллиантом (в Заире бриллианты чуть ли не под ногами валяются), браслеты из золота и из слоновой кости, жемчужное ожерелье, колье из драгоценных камней, но надевать их вне посольства жених ей не разрешал. «Это будет только приманивать бандитов, а их в Кигали пруд пруди! Зачем рисковать? Из-за кольца можешь лишиться пальца, из-за браслета – руки, – пояснял он. – А все эти кордоны на дорогах – кто знает, кто на самом деле эти военные и жандармы?» В отсутствие Фриды все украшения хранились в огромном посольском сейфе.

– А выкуп? О каком выкупе договорился твой отец?

– Не волнуйтесь, это будут не козы и не коровы, а деньги, много денег! Мой отец и мой жених собираются скооперироваться и открыть транспортное предприятие. Все деньги – капиталы, как он говорит, – вкладывает Балимба, они закупят грузовики, цистерны, которые будут ездить между Момбасой и Кигали, но не только до Кигали, а еще и дальше, до Бужумбуры, Букаву, начальник таможни – знакомый моего жениха.

– Ах! – продолжала Фрида, – если бы вы только знали, что за жизнь я веду с его превосходительством-господином-послом-Заира-моим-женихом. Мы ходим во все бары – и в отель «Тысячи холмов», и в отель «Дипломат». А у посла Франции мы едим мясные консервы в сто раз вкуснее тех, что сестра-экономка дает нам в паломничество. А у посла Бельгии едят морские ракушки: я не решилась, все-таки это не еда для руандийцев. И там никто никогда не пьет «Примус», все пьют только пиво белых, когда открывают бутылку – не надо никакой открывашки, – она взрывается с грохотом, и из нее льется пена, как дым из вулкана Ньирагонго.

– Ты думаешь, мой отец не знает, что такое шампанское? – перебила ее Глориоза. – У него в кабинете всегда есть бутылка для важных посетителей, он и мне давал попробовать.

– А я, – сказала Годлив, – думаешь, не знаю, что такое мидии? Я родилась в Бельгии, тогда я была слишком маленькая, чтобы их есть, но отец часто про них рассказывает, он говорит, что бельгийцы только ими и питаются, а мать, когда он едет в Брюссель, берет с него слово, что он никогда не будет их есть.

Но Фрида не слышала возражений:

– Днем, если день солнечный, мы не устраиваем сиесту, а садимся в красную машину – спортивную, с откидным верхом, – выезжаем из Кигали и мчимся по проселочным дорогам, все разбегаются, женщины, дети, козы, велосипедисты уворачиваются, роняют свои бананы и сами летят в канаву. Мы ищем какой-нибудь тихий уголок. В Руанде это редкость. Какую-нибудь эвкалиптовую рощу. Скалы на горном хребте. Останавливаемся. Я нажимаю на кнопку. Крыша поднимается. Знаете, сиденья в этой красной машинке как кровать…



С приходом ноябрьских ливней оползень, унесший с собой банановые рощи, дома и их жителей, на несколько недель перекрыл дорогу, ведущую в лицей. В то же самое время у Фриды начались тошнота, рвота, головокружение. В столовой она не притрагивалась к почти ежедневному булгуру и не хотела ничего, кроме мясных консервов из посольства Франции. Жених, которому об этом сообщили, неизвестно как умудрился доставить ей картонную коробку тушенки. Фриде захотелось угостить ею своих лучших подруг. Те отнеслись к этому предложению с подозрением. Горетти потихоньку взяла уже съеденную Фридой банку, отнесла ее господину Леграну, преподавателю-французу, тому, что приехал с гитарой, и спросила, что это за еда такая. Господин Легран ответил, что ее делают из большой белой птицы, которую кормят насильно, пока она не заболеет. Люди едят ее болезнь. Все девочки решили, что это гадость. Только Иммакюле, Глориоза, Модеста и Годлив по настоянию Фриды согласились ее отведать. Они констатировали, что это – мягкое, что оно похоже на глину или, скорее, сказала Горетти, на траву, которой набито брюхо коровы и которую выпрашивают пигмеи тва, когда корову забивают, в любом случае, это – еда белых, а из еды белых им куда больше нравились сыр в банках фирмы «Крафт» и красные мясные консервы сестры-экономки.



Всем было ясно, что Фрида беременна, впрочем, она этого не скрывала и гордилась своей беременностью, хотя та и считалась позором для ее семьи – это до свадьбы-то.

– Его превосходительство – мой жених хочет мальчика, до сих пор у него были только девочки, а у меня будет мальчик.

– Так у него еще есть жены? – инсинуировала Глориоза.

– Да нет же, нет, – успокаивала саму себя Фрида, – они все либо умерли, либо он их бросил.

– А откуда ты знаешь, что у тебя будет мальчик?

– На этот раз Балимба принял все меры предосторожности. Он съездил в лес побеседовать с великим колдуном. Это ему дорого стоило. Колдун сказал, что, чтобы отвести сглаз, который навели на него враги и из-за которого он мог зачинать только девочек, он должен взять в жены девушку с другого берега озера, что лежит под вулканами. На нее порча заирских отравителей не подействует. Чтобы родился мальчик, он дал ему всяких талисманов, снадобий для него и для меня. Я, например, должна носить на животе пояс из бус и ракушек. Это чтобы у меня был мальчик. Мой жених уверен, что я рожу мальчика.

– Надо, чтобы отец Эрменегильд благословил твой живот, – сказала Годлив, – я думаю, что он тоже знает нужные молитвы, чтобы дети рождались или не рождались.

Вскоре состояние Фриды ухудшилось, она не хотела вставать с постели, жаловалась на сильные боли в животе. Мать-настоятельница волновалась, возмущалась, что ей приходится держать в лицее беременную девушку, брак которой еще не был освящен церковью. «Это грех, грех», – повторяла она отцу Эрменегильду, тщетно пытавшемуся успокоить терзавшие ее сомнения: «Они помолвлены, матушка, они жених и невеста, я исповедаю Фриду и отпущу ее грех». Но сетования матери-настоятельницы не прекращались: «Отец мой, а вы подумали об остальных учащихся, об этих невинных девочках? Лицей Богоматери Нильской превращается в убежище для малолетних матерей, позор! Позор!»

Мать-настоятельница слала послу письмо за письмом, настойчиво требуя, чтобы он приехал и забрал Фриду, и всякий раз несколько преувеличивая тяжесть ее состояния и неотложность решения проблемы. Наконец Балимба прислал мощный «Лендровер», который, пробравшись по тропам, до сих пор считавшимся непроходимыми, добрался-таки до лицея и отвез Фриду в Кигали.



Известие о смерти Фриды привело лицей Богоматери Нильской в глубокое смятение. Мать-настоятельница объявила неделю траура, в течение которой все молились за душу Фриды, а в воскресенье должно было состояться паломничество к Богоматери Нильской, чтобы та приняла эту бедную юную душу под покров своего милосердия. Отец Эрменегильд из тех же побуждений решил на этой неделе ежедневно служить мессу. На ней должны были присутствовать по очереди все классы. При этом выпускной класс должен был обязательно присутствовать на каждой мессе. Священник произнес надгробное слово по усопшей, среди прочего упомянув, что она пожертвовала своей чистотой и юностью на благо национального большинства. Тем временем ни он, ни мать-настоятельница не могли скрыть облегчения. В конце концов, драма разыгралась вне стен лицея, а смерть Фриды, как бы прискорбна она ни была, ставила точку в возмутительной истории беременной лицеистки, которую вынуждены были терпеть в заведении. В утешительных речах, с которыми мать-настоятельница обращалась к ученицам, но главным образом в пространных рассуждениях на темы нравственности, на которые во время уроков религии не скупился отец Эрменегильд, содержались осторожные намеки на кару Божью, постигшую юную грешницу.

Целыми днями ученицы выпускного класса сидели взаперти в дортуарах, откуда их никто даже не думал выпускать, и в конце концов принялись, как того требует обычай, единодушно оплакивать свою подругу. Их рыдания разносились по всему лицею. Нескончаемый плач свидетельствовал об искренности их печали и выражал несогласие с несправедливой участью Фриды. Все как одна были в отчаянии оттого, что родились женщинами.

Потом настало время слухов. Почему умерла Фрида? От чего? Как? Из-за кого? По официальной версии, причиной смерти стали преждевременные роды. Машина, которая отвозила ее в Кигали, должно быть, ехала по плохим тропинкам, ее растрясло на ухабах, и вот результат. В таком случае не было ли во всем этом доли вины матери-настоятельницы и посла? Почему они не подождали, пока не откроется нормальная дорога? Всего-то несколько дней. А может, Фрида и ее ребенок отравились? Может, все случилось из-за этой еды для белых, из-за внутренностей больной птицы, которые Фрида уплетала с таким вожделением? Многие считали, что она именно отравилась, но причиной стала не еда для белых, а отравители, руандийские колдуны. Все проще простого: враги Балимбы проследили его до Кигали, заплатили руандийским отравителям абарози, дорого заплатили, очень дорого: эти абарози, если им дать сколько надо, отравят кого угодно, работа у них такая, и они гораздо могущественнее заирских колдунов с их амулетами. И потом, может быть, предки Фриды были не совсем руандийцы, может, они были родом с острова Иджви или с другого берега озера, из Королевства Буши… Тогда Балимба…

– Лично я, – сказала Горетти, – думаю, что ее убила ее же собственная семья, нечаянно, конечно, заставив ее сделать аборт. У меня дома так бы и поступили. Девушка не может выйти замуж, если она беременна или если у нее уже есть ребенок за спиной, пусть даже за спиной у ее служанки. Это бесчестье, позор для нее и для всей семьи, она навлечет на них все несчастья. Лучше, чтобы ребенок не появлялся на свет. Вот они и нашли врача, плохого, абортами занимаются только плохие врачи, а может даже просто санитара, а может и того хуже – повитуху, которая дает выпить какого-то снадобья, после чего девушка либо выкидывает, либо умирает… Бедная Фрида! Но если то, что я только что сказала, – правда, семье Фриды есть чего бояться: если Балимба уверен, что Фрида носила мальчика, его месть будет ужасной.



Посол Балимба подал заявление о переводе и вскоре был переведен на другое место работы. Он вошел в состав делегации от Заира при Организации африканского единства в Аддис-Абебе. Отец Фриды ушел из дипломатии и занялся бизнесом. Говорят, что он добьется в этом успеха…



– Хватит, – сказала Глориоза, – думаю, мы пролили уже достаточно слез по Фриде. Не будем больше говорить об этом, ни между собой, ни с чужими. Пора вспомнить, кто мы и где находимся. А находимся мы в лицее Богоматери Нильской, который воспитывает женскую элиту Руанды, мы были избраны, чтобы стать в авангарде борьбы за улучшение положения женщин в обществе. Так будем же достойны доверия, оказанного нам национальным большинством.

– Глориоза, – сказала Иммакюле, – ты правда думаешь, что сейчас самое время для твоих политических речей? Мы что, на митинге? «Улучшение положения женщин», скажешь тоже! Если мы тут и находимся, то главным образом для улучшения положения наших семей, не ради нашего будущего, а ради будущего клана. Мы и так уже были хорошим товаром, потому что почти все мы дочери богатых и влиятельных людей и наши родители сумеют продать нас по самой высокой цене, а диплом эту цену только повысит. Я знаю, что многим здесь нравится эта игра, потому что у них нет ничего другого, что они даже гордятся этим. А я участвовать в этой торговле больше не желаю.

– Только послушайте ее, – ухмыльнулась Глориоза, – говорит как белая в кино или в книжке какой-нибудь из тех, что нам велит читать учитель французского! Кем бы ты была, Иммакюле, если бы не твой отец и его денежки? Ты что, думаешь, что женщина в Руанде может выжить без семьи – сначала отцовской, потом семьи мужа? Ты, кажется, только что к гориллам ездила? Вот туда и возвращайся!

– А что? Можно. Хороший совет.

Едва закончилась неделя траура, как имя Фриды было негласно вычеркнуто из жизни лицея Богоматери Нильской. Но девушек выпускного класса оно продолжало мучить. Это было похоже на неприличное слово, которое вы знаете, сами не понимая откуда, кто вас ему научил, и которое вырывается у вас помимо вашего желания. Если одна из них по оплошности произносила запретное имя, все остальные отворачивались, делали вид, что ничего не слышали, начинали громко разговаривать между собой, чтобы заглушить, стереть своей болтовней эти два слога, повторявшиеся в их мыслях нескончаемым эхом. Ибо эта постыдная тайна жила отныне, свернувшись калачиком, внутри лицея, как и внутри каждой из них: угрызение совести и постоянный поиск виновного, грех, которого не искупить, потому что он никогда не будет исповедан. И навязчивый образ Фриды – отражение в черном зеркале, где каждая читала свою собственную судьбу, от которого хотелось избавиться, но как?

Умузиму королевы

Леонсия не могла дождаться Вирджинии, которая должна была приехать на пасхальные каникулы. Вирджиния всегда была ее любимицей, не зря же ее назвали Мутамуриза – «Не заставляйте ее плакать». А теперь, когда дочь училась в лицее, была студенткой, как все время твердила Леонсия, она стала ее единственной гордостью. Она так и видела, как сразу после ее приезда они вместе с Вирджинией, одетой в форменное лицейское платье, будут ходить от двора ко двору и здороваться со всеми обитателями холма. Это будет ее «день славы». Она наденет свое лучшее покрывало и будет придирчиво следить за тем, насколько уважительно станут обходиться соседи с ее дочерью, которая скоро вернется насовсем с дипломом. Не так-то просто его получить, особенно девушке, тем более тутси, этот престижный диплом о классическом образовании. Даже главе партийной ячейки, только и знавшему, что придираться и унижать единственную на холме семью тутси, придется принять их. Он будет рассыпаться в поздравлениях, говорить всякие слова, но все его восхваления не смогут скрыть натянутости ситуации. Но Леонсия чувствовала себя уверенно: Вирджиния – студентка, а когда ты студентка, думала она, ты как бы становишься уже и не хуту, и не тутси, ты уже как бы принадлежишь к другому «этносу»: к тем, кого бельгийцы когда-то называли «развитыми». Скоро Вирджиния станет учительницей, может быть, в школе соседней миссии: тамошний отец Жером давно заметил, какая она смышленая. В конце концов, это он убедил ее, что у Вирджинии (ее старшей дочери, той, кому обязаны своим появлением на свет все младшие братики и сестрички, убуризе, той, которая открыла живот для остальных, той, которая должна была стать своим братьям и сестрам маленькой мамой) иное будущее, чем возделывать землю рядом с ней. «Светлое будущее, – повторял он, – блестящее!» Она даже сможет, нашептывал он Леонсии, поступить монахиней к сестрам Бенебикира, и не кухаркой какой-нибудь, а преподавательницей в школу, и позже станет матерью-настоятельницей, а может, и начальницей ордена. Леонсии-то больше хотелось для дочери хорошего мужа, естественно чиновника, и чтобы у него была «Тойота» для бизнеса. Она уже подсчитывала выкуп, который получит за дочь. Не только коров. Еще и денег, на которые можно будет построить кирпичный дом, как у белых, с дверью и замком, с блестящей на солнце железной крышей, которую видно издали, с самого поля. И спать все будут не на соломе, а на матрасах, она купит их на базаре у Гахиги, даже у детей будут матрасы: один для троих мальчиков и один для двух девочек. А у нее будет своя гостиная, где она сможет принимать родных, подруг, соседок. Главное – соседок. Сидеть они будут не на циновках, а на складных стульях. А посредине стола будет сверкать золотом большой термос (трехлитровый!), полный горячего чая, который будет ждать ее воскресных гостий, а те, выпив еще теплого чая, уходя, будут обязательно переговариваться между собой: «Вот повезло Леонсии: и дочка у нее выучилась, а теперь и большой термос есть!»



В марте идет дождь. В апреле – еще больше. Ну и пусть идет! Пусть! В амбарах полно зерна, дети бегают с круглыми животиками. На две недели каникул Вирджиния снова становилась «маленькой мамой», как и должно было быть – по старшинству. Она занималась братьями и сестрами, самого младшего носила на спине. Это были каникулы и для Леонсии. По вечерам малыши забрасывали Вирджинию вопросами, а она, будто в сказке, расписывала им чудеса лицея Богоматери Нильской. Но больше всего дочь радовала Леонсию в поле. Нет, лицей белых ничуть не изменил ее. Она первой, еще до рассвета, подтыкала свое покрывало и, стоя босыми ногами в грязи, начинала орудовать мотыгой. В поисках сорняков она ловко пробиралась между стеблями маиса, вокруг которых обвивались бобы, не повреждая те, что были посеяны в декабре. Она легко отличала ростки сорго от угрожавших им сорных трав и, чтобы их выполоть, ловко прыгала между комьями земли, под которыми был высажен сладкий картофель. «Моя дочка, – говорила Леонсия, – сразу видно! Как ей подходит ее имя: Мутамуриза – „Не заставляйте ее плакать“».



Во время прополки бобов Вирджиния сказала матери, что назавтра собирается съездить к Сколастике, своей тетке по отцу.

– Конечно, – сказала Леонсия, – тебе надо навестить тетушку. Как это я сама не предложила тебе этого еще раньше? Сколастика не моя сестра, она сестра твоего отца и носит его родовое имя, Ньогозенге. Я всегда говорила: с теткой тебе надо быть в хороших отношениях. Горе всем нам, если она рассердится! Тетка по отцу – это как грозовая туча. Что с нами было бы, если бы она тебя прокляла? Сколастика всегда приносила тебе удачу, она и с дипломом будет тебе полезна. Только нельзя же идти к тетке с пустыми руками. Что она обо мне подумает? А твой отец? Бери мотыгу, пойдем скорее, приготовим для Сколастики пиво из сорго.

Весь день они занимались приготовлением пива из сорго, без которого Вирджинии ни в коем случае нельзя было показаться у тетки. Леонсии было о чем беспокоиться. Дома ни амамеры – черного сорго, из которого готовят пиво, ни дрожжей умусембуро. Пришлось идти просить у соседок. У одних тоже не было, другие явно не желали делиться. И каждый раз визит требовал долгого разговора – из вежливости. Леонсия старалась не проявлять признаков нетерпения. Наконец старая Муканьонга после бесконечных жалоб на бедность и невзгоды нашего времени согласилась дать и того, и другого – на маленький кувшинчик. При наличии амамеры и умусембуро пиво из сорго готовится недолго, но надо было еще найти калебас изящной округлой формы с красиво изогнутым горлышком, подобрать к нему в качестве футляра одну из тонких плетенок, которые Леонсия мастерила сама, и украсить ее гирляндой из банановых листьев. Драгоценный подарок был завернут в полотенце для рук, привезенное Вирджинией из лицея, и положен в ее сумку.



Грузовичок остановился на рынке в Газеке. Вирджиния, которой благодаря ее школьной форме позволили ехать рядом с шофером, дождалась, пока, кряхтя и вытирая пот, из кабины выберется громадная тетка, которая на каждом повороте наваливалась на нее всем своим мягким, жарким телом. Пассажиры, ехавшие сзади, уже спрыгнули на землю и теперь доставали свои вещи: свернутые в трубку и перевязанные сизалевыми веревками матрасы, листы железа, двух коз, канистры с банановым пивом или с керосином… Из лавок, выстроившихся вдоль одной из сторон грязной рыночной площади, выбежали бои и принялись разгружать бидоны с пальмовым маслом и мешки с цементом, которых с нетерпением ждали пакистанцы.

Вирджиния вошла в лавку, купила бутылку «Примуса», потом долго торговалась на рынке с ворчливым старикашкой по поводу куска табака, который тот отрезал от длинной плетеной спирали, и наконец направилась к женщинам, устроившимся на потрепанных циновках и продававшим золотистые пончики из мисок, расписанных красными цветочками. Она купила три штуки под горящими от зависти взглядами мальчишек, которые днями напролет, все время, пока работал рынок, сидели по-турецки напротив торговок и не сводили глаз с этих недостижимых лакомств. Вирджиния пошла по тропинке, которая вела к холму, где жила ее тетка.



Узкая тропинка бежала вдоль гребня, возвышавшегося над насыпными террасами, которые спускались к засеянному маисом болоту. Отсюда открывался вид на холмы, по уступчатым склонам которых рассыпалось множество домиков – круглых и прямоугольных, крытых соломой или реже черепицей. Многие из них прятались в густых банановых рощах, так что об их присутствии можно было догадываться лишь по синеватому дымку, лениво поднимавшемуся над огромными глянцевыми листьями. На посаженных ровными квадратами кофейных деревцах уже краснели гроздья ягод. В болотистой низине еще сохранилось несколько кустов папируса, среди которых, не обращая внимания на работающих крестьянок, с небрежной грацией прогуливались четыре венценосных журавля.

На вершине самого высокого холма виднелись представительные здания миссии. Зубчатая башня церкви напомнила Вирджинии картинку из учебника по истории: замок, который, согласно многократно повторенному уроку сестры Лидвины, очень и очень давно служил в Европе жилищем благородным воинам.



Солнце должно было вот-вот скрыться за холмами, когда в конце тропинки показался наконец дом тетки Вирджинии. Сколастика, которая, конечно же, издалека узнала фигурку своей племянницы, тотчас бросила работу на поле, собрала корзину со сладким картофелем, который как раз выкапывала к ужину, взбежала вверх по склону и, прежде чем Вирджиния дошла до дома, встала у входа. Она едва успела обтереть пучком травы ноги от налипшей на них земли и опустить покрывало, вздернутое выше колен, чтобы удобнее было работать. Вирджиния вынула из сумки плетенку и, как полагается, поставила ее себе на голову. «Добро пожаловать, Вирджиния, – сказала Сколастика, – я знала, что ты придешь, меня об этом предупредили. Вчера вечером огонь вдруг начал трещать, а над пламенем заплясали искры. Это верный знак, что будет гость. Тогда я произнесла слова, которые следует произносить в такой момент: „Араказа йизанье импамба. Пусть гость придет не с пустыми руками“. Но я знала, что это ты придешь. Я Ньогозенге, твоя тетка по отцу. Леонсия должна была отпустить тебя ко мне».

Она знаком велела ей войти во двор, после чего обе направились к дому. Сколастика встала на пороге, а Вирджиния изящно наклонилась, чтобы та смогла снять у нее с головы плетенку. Тетка взяла ее обеими руками и медленно, осторожно поставила на полку за дверью, прежде чем ей будет найдено почетное место среди маслобоек и молочных кувшинов.

Настало время переходить к приветствиям. Сколастика и Вирджиния обнялись и долго ощупывали друг друга, в то время как тетка нашептывала в ухо племяннице длинную череду пожеланий: «Гирумугабо – чтобы ты обрела мужа! Гирабана бенши – и много детей! Гиринка – чтобы у тебя были коровы! Гира амашьо – большое стадо! Рамба, рамба – долгих лет жизни! Гира амахоро – да будет мир с тобой! Казе неза – добро пожаловать!»

Сколастика и Вирджиния вместе вошли в дом. Сколастика открыла принесенную Вирджинией корзину, достала из нее калебас, вынула из футляра в форме колчана две соломинки для питья, протянула одну Вирджинии. Женщины сели на корточки друг против друга. Сколастика поставила калебас посредине, и они втянули в себя по глотку пива. Сколастика глубоко вздохнула, выражая таким образом свое удовлетворение.



Первый день, проведенный Вирджинией в гостях у тетки, был, естественно, посвящен триумфальному обходу соседей. Вечером Сколастика рассказывала собравшейся родне о знаках уважения, которые оказывались ее племяннице-лицеистке. Везде, даже у язычника Ругажу (Сколастика воспользовалась случаем, чтобы посоветовать ему окрестить детей, по крайней мере мальчиков, чтобы они могли пойти в школу, как другие). Муж Сколастики долго расспрашивал Вирджинию об учебе: сам он два года проучился в начальной семинарии и с гордостью показал ей три книжки – по арифметике, грамматике и спряжению глаголов, которые бережно хранил в память о полученном образовании. Сколастика, казалось, не слишком приветствовала интерес мужа к племяннице. Когда пришло время ложиться спать, Вирджиния, после долгих колебаний и многословных смущенных пояснений, заверений в уважении и извинений все же объявила тетке, что на следующий день не пойдет, как та решила, в миссию. Ей надо было побывать у Клотильды, подруги детства, с которой они играли, танцевали, скакали через веревочку, когда Вирджиния приезжала к Сколастике. Она знала, что Клотильда замужем и что недавно у нее родился ребенок. Она пообещала зайти к ней, как только приедет. Сколастику несколько шокировала дерзость, с которой Вирджиния обращалась со своей теткой по отцу. Но она скрыла свое недовольство. В конце концов, Вирджиния – студентка, ее учителя в лицее – белые, а тех, кто постоянно живет рядом с белыми, трудно понять. «Ладно, – сказала Сколастика, – сходи к Клотильде, а в миссию пойдем послезавтра. Отец Фульгенций хотел тебя видеть».



Вирджинии было не по себе, когда, перед тем как отправиться к Клотильде, она пошла прощаться с теткой, но Сколастика ничем не выказала своего разочарования и даже дала ей несколько сладких-пресладких бананов игисукари – для Клотильды и ее малыша. Вирджиния положила бананы в сумку и пошла к дому подруги. Однако, пройдя недавно насаженную эвкалиптовую рощицу, она резко сменила направление и после долгих петляний оказалась на крутой тропинке, спускавшейся к болоту. Там, посредине склона, стоял дом язычника Ругажу. Во дворе играли, бегали, тузили друг друга оборванные детишки. Увидев Вирджинию, они застыли как вкопанные.

Вирджиния знаком подозвала старшего, которому на вид было лет десять.

– Иди сюда, мне надо тебе кое-что сказать.

Мальчуган немного помедлил, но потом, растолкав братьев и сестер, подошел к Вирджинии.

– Как тебя зовут?

– Кабва.

– Так вот, Кабва, ты знаешь Рубангу? Знаешь, где он живет?

– Рубанга? Колдун? Да, я знаю Рубангу. Я ходил к нему несколько раз с отцом. К этому старому болтуну только мой отец и ходит. Все говорят, что он сумасшедший, а еще говорят, что он отравитель.

– Я хочу, чтобы ты меня отвел к нему.

– Тебя к Рубанге? Ты что, студентка, хочешь кого-то отравить?

– Никого я не собираюсь травить. Мне надо кое-что у него спросить. Это для лицея.

– Для лицея? Интересные вещи делаются в школе у белых!

– Если отведешь меня к нему, я дам тебе пончиков.

– Пончиков?

– И фанту.

– Оранжевую фанту?

– Оранжевую фанту и пончиков.

– Ну, если ты мне и правда дашь оранжевую фанту, я отведу тебя к Рубанге.

– Оранжевая фанта и пончики лежат у меня в сумке. Как только я увижу дом Рубанги, они твои. Но ты сразу уйдешь и никому ничего не скажешь. Тебе рассказывали историю про мачеху, которая пасынка укладывала спать в ступку? Я попрошу Рубангу, и, если ты проболтаешься, он наведет на тебя порчу, и ты будешь как мальчик из ступки: никогда не вырастешь и у тебя никогда не будет бороды.

– Я ничего не скажу, даже отцу, только покажи мне оранжевую фанту, я хочу видеть, что ты меня не обманываешь.

Вирджиния открыла сумку и показала ему фанту и пончики.

– Иди за мной, – сказал Кабва.

Вирджиния и ее провожатый снова вышли на спускавшуюся к болоту тропинку. Вирджиния накинула на голову покрывало, опасаясь, как бы ее не узнали, но в эти дождливые месяцы в долину заходило очень мало женщин, к тому же тропинка привела их к краю болота, зажатому между крутыми склонами холмов и еще не обработанному.

Кабва указал на узкий проход в густых зарослях папируса.

– Главное – не отклоняйся ни вправо, ни влево, а то увязнешь. Тогда на меня не рассчитывай, мне тебя не вытащить, у меня силы не хватит. И еще, если увидишь бегемота, дай ему пройти, это его тропинка, но вообще-то не бойся, – со смехом добавил Кабва, – он вылезает из своей лужи только по ночам.

Они вошли под свод перистых ажурных листьев папируса. Вирджиния старалась не обращать внимания на бульканье, непрестанно раздававшееся в зеленой болотной воде, и на вязкие всплески черной грязи.

– Пришли, – сказал Кабва.

Заросли папируса стали реже, и сквозь них проглянул поросший колючками каменистый островок, который, казалось, заблудился среди болота.

– Смотри, – сказал Кабва, указывая на стоявшую на вершине пригорка хижину, – тут Рубанга и живет. Я тебя отвел, куда ты хотела, теперь дай мне что обещала.

Вирджиния дала ему фанту и пончики, и Кабва со всех ног побежал прочь и вскоре исчез в зарослях папируса.



Вирджиния подошла к хижине и увидела маленького старичка, полулежавшего на драной циновке. Он был закутан в коричневатое одеяло, на голове у него красовалась шерстяная шапка с большим красным помпоном. Ноздри его были зажаты деревянным зажимом.

Вирджиния медленно приблизилась и кашлянула, чтобы обозначить свое присутствие. Но старик, казалось, не заметил ее прихода.

– Рубанга, – тихо сказала она, – я пришла, чтобы приветствовать тебя.

Рубанга поднял голову и окинул Вирджинию долгим взглядом.

– Ты пришла, чтобы меня приветствовать, красавица! Так дай мне на тебя полюбоваться, я так давно не видел у себя таких красивых девушек. Садись напротив, чтобы солнце показало мне твое лицо.

Вирджиния присела на корточки.

– Ну вот, теперь я вижу твое лицо. Хочешь табака? Видишь, у меня нос набит табаком. Раньше знатные дамы тоже набивали нос табаком.

– Нет, Рубанга, теперь девушки табак не нюхают. На вот, я принесла это тебе, – сказала она и протянула ему бутылку «Примуса» и кусок плетеного табака, завернутый в кору бананового дерева.

– Ты пришла сюда, в самое болото, чтобы принести мне бутылку «Примуса»! Ты же мне не дочь. Как тебя зовут? Чего ты от меня хочешь?

– Меня зовут Вирджиния, но настоящее мое имя Мутамуриза. Я учусь в лицее. Я знаю, что ты много знаешь про старые времена. Так все говорят в Газеке. Я пришла, чтобы ты рассказал мне про древних королев. Что делали, когда они умирали? Я знаю, что тебе это известно.

– Нельзя говорить, что королева умерла. Никогда. Никогда больше не говори так, а то накличешь на себя беду. Так ты хочешь знать, что с ними делали?

– Скажи. Мне надо это знать.

Рубанга отвернулся, снял с носа зажим и, зажав указательным пальцем по очереди каждую ноздрю, выдул оттуда по струйке коричневой жижи. Затем вытер тыльной стороной ладони слезящиеся глаза, откашлялся, сплюнул, подтянул к себе ноги и обхватил худыми руками голову. Его голос, до сих пор дрожащий и тонкий, окреп.



– Не спрашивай меня. Это тайна. Ибанга. Тайна королей. Я хранитель королевских тайн. Я умвиру. Ты знаешь мое имя, в моем имени тоже есть тайна. Я не знаю всех королевских тайн. Я знаю только те, которые мне велено хранить. Абиру своих тайн не раскрывают. В моей семье не раскрывали тайн, которые доверили нашей памяти короли. Я знаю, что некоторые продали свои тайны белым. Белые эти тайны записали. Мне говорили, что они даже написали про них книгу. Но что понимают белые в наших тайнах? Они навлекут на себя беду. Есть даже такой руандийский умупадри, который выдавал себя за умвиру. Он тоже записывал тайны. Это навлекло на нас несчастье. В прежние времена король велел бы его убить. Стражи выкололи бы ему глаза, вырвали язык, а потом бросили бы в Ньябаронго.

Ладно. Я сохранил тайну, хранителем которой меня сделал король. Теперь надо мной смеются. Абападри говорят, что я колдун. Бургомистр несколько раз бросал меня в тюрьму. Не знаю почему. Они говорят, что я сумасшедший.

Но моя память не забыла ничего из того, что король доверил моей семье. Для умвиру забвение – смерть. Король иногда созывал ко двору всех абиру. Он давал им коров, давал мед в кувшинах. Их почитали все вельможи при дворе. Но великие абиру, те, кому были известны все тайны, – их было четверо, главным был Мунанира, – проверяли свою память. Это было как на государственном экзамене, о котором теперь столько говорят.

Горе тому, кому начинала изменять память. При малейшей неуверенности, малейшем пропуске его отстраняли, отсылали домой с позором для него самого и для его близких.

Теперь королей больше нет, умерли великие абиру, их поубивали или отправили в ссылку. Так что свои тайны я пересказываю красным цветам кораллового дерева. Хорошенько осматриваюсь, чтобы меня не услышал никто, кроме этих красных цветов, которые есть не что иное, как кровь Рьянгомбе, Хозяина Духов. Но за мной часто увязываются дети, они прячутся, чтобы подслушать, что я рассказываю, а когда я их обнаруживаю и прогоняю, убегают с криками: «Умусази! Умусази! Сумасшедший! Сумасшедший!» А если они расскажут о том, что видели и слышали, матери, та скажет им: «Только не говорите никому, что вы видели, не пересказывайте, что слышали, никому, ни соседям, ни учителю, ни умупадри. Ничего-ничего не говорите, забудьте все, что видели, все, что слышали. И никогда не вспоминайте». Ну, а ты? Зачем ты пришла ко мне? Что, тоже хочешь, чтобы я раскрыл тебе свои секреты? Хочешь продать их базунгу? Написать о них в книге? Такая красивая девушка, неужели ты хочешь навлечь на себя проклятие?

– Я не стану открывать твоих секретов. Если ты поделишься ими со мной, я никому их не передам, сохраню в своей памяти. И если я пришла к тебе, то только потому, что верю: меня прислала королева, королева прежних времен.

– Королева прежних времен? Ты видела ее умузиму?

– Может быть. Сейчас расскажу. Я ходила с подругой к одному белому. Он сумасшедший, настоящий. Он считает, что мы, тутси, – египтяне, что мы пришли из Египта. Ты же знаешь, сколько всего белые напридумывали про тутси. У себя в имении он нашел могилу королевы. Он откопал ее кости, но в музей сдавать не стал. Соорудил сверху памятник. Сказал нам, что так поступали черные королевы, которые звались Кандакии. Он хотел, чтобы я изображала перед ним королеву Кандакию. Показал нам фото. Я не знаю, что надо делать с костями королевы. Я слышала, что раньше их сторожил питон. Питона я не видела, а королеву видела. Она приходит ко мне во сне. То есть по-настоящему я ее не вижу. Это как бы облако. Обрывок облака, который расползается по склону горы, и сквозь него время от времени сверкает солнце. Сверкающее облако, но я знаю, что это – королева. А иногда за капельками искрящегося света я различаю лицо, ее лицо. Мне кажется, что она просит, чтобы я сделала что-то для нее. Она не оставляет меня в покое. Ты, кому ведомы тайны королей, скажи, что я должна сделать.

– Ты чья будешь?

– Я сейчас в гостях у тетки по отцу, Мукандори.

– Знаю твою тетку. И семью твою знаю. Ты хорошего рода. Это и мой род. Поэтому я скажу тебе то, что могу сказать. Но только не рассказывай этого. Никому, слышишь? И чтобы твоя тетка, которая ходит в миссию и носит на шее четки, не знала, что ты сюда приходила. И белым ничего не рассказывай, им вечно все надо знать, хотя они ничего в этом не понимают. Я хочу помочь тебе. Тебе, но главное – умузиму, умузиму королевы. Думаю, что тот белый пробудил умузиму от великого сна. А когда духов пробуждают от мирного сна, сна смерти, они гневаются. Они могут превратиться в леопарда, во льва, так раньше верили.

Я был на похоронах одной королевы. Это было очень давно. Тогда нельзя было говорить, что королева умерла. «Она выпила пьяного меда», – так говорили. Я был молод и сопровождал отца. Он сказал мне: «Пойдем со мной, посмотришь, что я буду делать, потому что когда-нибудь и ты должен будешь делать то же самое. А потом я передам тебе тайну. Ту, которую король отдал на сохранение нашему роду. Ты тоже передашь ее своему сыну». Отец ошибся: я никогда не делал того, что делал он. А мои сыновья пошли в школу к белым. Они стыдятся своего отца. Тайна умрет вместе со мной. А ты молодая, ты пришла сюда, и я расскажу тебе, как провожали королеву к ее последнему пристанищу, слушай внимательно, думаю, ты услышишь что-то полезное для себя.

Сначала тело королевы высушивали. Абиру разжигали огонь под ее ложем и вращали его, чтобы тело хорошо просохло. Потом его заворачивали в ткань из волокон фикуса. Мой отец был великим умвиру. Он привел с собой корову для королевы. Мне он дал нести большой кувшин для молока, игикуба, изготовленный специально для этого случая и в который никогда не наливали молока. Отец доил корову, чтобы ее молоко преподнести королеве. Теперь слушай внимательно. С нами была одна женщина. Юная девственница. Она не была умвиру. Женщин-умвиру не бывает. Это была девушка из свиты королевы. Ее выбрали, потому что она была любимой служанкой королевы, ее инкундвакази. Я дал ей кувшин, полный молока. Она должна была отнести его королеве. Молоко предназначалось для умузиму королевы. Ты поняла? Молоко королеве относила юная девственница, ее любимица. Затем все направились в то место, которое указали для упокоения королевы духи. Путешествие длилось четыре дня. Каждый вечер все останавливались в пристанище, построенном специально для приема королевы и абиру. Там нас ждали кувшины с пивом, сорго, бананы, мед. Когда мы уходили, пристанище уничтожали. Там, где королева должна была остаться, строили хижины, окруженные изгородью. Одну хижину для королевы, другую для нас – абиру. Отец доил корову, я относил молоко служанке, служанка несла его на ложе королевы. Мы находились при ней четыре месяца. Пива и провианта было вдоволь. В конце четвертого месяца прибыл посланник от короля и объявил, что траур снят. Мы ушли. Мы оставили дом королевы. Он должен был разрушиться сам по себе, а фикусы изгороди вырасти в большие деревья. Там вскоре должен был образоваться целый лес – кигабиро королевы. Чтобы никто не посмел войти туда! Было там еще одно большое дерево – коралловое, которое никто не сажал. Оно уже было очень высоким. Думаю, абиру решили оставить королеву в этом месте именно из-за этого дерева. В сухое время года оно покрывается цветами: единственное из деревьев, принявшее Рьянгомбе, когда тот был смертельно ранен буйволом. Красные цветы – это его кровь. Дух королевы не остался в могиле рядом с ее костями, умузиму королевы приняли в себя красные цветы. Будь проклят тот, кто поднимет топор на это дерево!

Что сделали с той девушкой из свиты королевы, я не знаю. Не могу тебе сказать. Может быть, она осталась рядом со своей госпожой. Не спрашивай меня.

Вот что я видел, вот что я знаю. Вот что могу тебе сказать. Я открыл тебе все это только потому, что верю, что ты действительно видела дух королевы. Тот белый пробудил ее умузиму. Теперь его надо умиротворить, снова погрузить в сон смерти. Если королева преследует тебя в сновидениях, может быть, это оттого, что она ищет ту девушку из свиты, свою любимицу, которая всегда была рядом с ней, поддерживала ее, потому что королевам было трудно ходить из-за тяжелых металлических колец на ногах, доходивших им до колен. Она ищет ту, которая давала ей молока даже после того, как она умерла, когда сон смерти еще не затуманил ее сознания. Надо, чтобы тень королевы растворилась в тумане смерти, чтобы она опять исчезла в нем, иначе она так и будет мучить живых, мучить тебя, пока ты не воссоединишься с ней в стране мертвых. Если ты придешь ко мне еще раз, я скажу тебе, что надо делать.

– Я приду, только обещай, что избавишь меня от этой королевы или сделаешь так, что она будет ко мне благосклонна.

– Я скажу, что тебе надо будет сделать, и дам все, что для этого нужно. Я ведь умвиру.



– Как ты поздно, – сказала Клотильда, – я тебя уж и не ждала, думала, что ты вовсе не придешь.

– Ты же знаешь, как это бывает с тетками по отцу, с ними надо быть почтительной, а они этим пользуются. Она разрешила мне навестить тебя, но в самый последний момент, когда я уже уходила, у нее нашлось сто предлогов, чтобы задержать меня как можно дольше. Все для того, чтобы показать свою власть. И ничего с ней не поделаешь, с этой теткой по отцу.

За день до отъезда Вирджиния упросила Сколастику разрешить ей попрощаться с Клотильдой. «Вот уж не думала, что ты так привязана к этой Клотильде, – сказала тетка голосом, в котором слышалась смесь обиды и подозрения, – но я не хочу перечить такой образованной девушке, ты сама знаешь, что делаешь, так что иди, попрощайся перед отъездом со своей лучшей подругой».



Оставив позади эвкалиптовую рощу, Вирджиния снова пошла в сторону болота.

– Ты опять идешь к колдуну? – спросил Кабва, когда она проходила мимо дома Ругажу. – Проводить тебя?

– Ты мне больше не нужен, теперь я и сама знаю дорогу. Хотя тебя и зовут Кабва, но мне не нужен щенок в провожатые.

– Дай мне хоть что-то.

– Знаешь, я ведь спросила Рубангу о тебе: если ты проболтаешься, то будешь проклят. На вот, держи все-таки монетку.

– Обещаю, никому ни слова не скажу. Я тебя вообще не видел.

Вирджиния углубилась в заросли папируса, вздрагивая от бульканий, шорохов, вспархиваний, беготни – от всех этих проявлений мириад жизней, наполнявших болото, таких близких, но совершенно невидимых. Наконец она вышла к горке, на вершине которой обитал Рубанга.

Как и в прошлый раз, он сидел на корточках перед своей хижиной, только зажима на носу у него не было.

– Я ждал тебя, – сказал Рубанга, – я знал, в какой день ты придешь. Мы, абиру, ведь еще и немного прорицатели, абапфуму. Ты правильно сделала, что снова пришла, это хорошо и для тебя, но главное – для умузиму королевы. Ей плохо, бедняжке. Вытащив наружу ее кости, тот белый пробудил ее от сна смерти, и она нашла себе пристанище в твоих сновидениях, блуждает в них, потому что выбрала тебя, чтобы ты стала ее приближенной, ее любимицей. Она хочет, чтобы ты вернула ее в страну мертвых, чтобы ты стала ее спутницей, но ты слишком молода, чтобы идти в страну мертвых. Поэтому я сам сходил за тебя туда, куда нет пути никому. То, что я собираюсь тебе сказать, – великая тайна, или, по крайней мере, часть великой тайны. Если я открою тебе ее, ты станешь умвиру, не совсем, потому что женщин-умвиру не бывает, но ты станешь хранительницей части этой тайны. Так вот, я приготовил тебе то, что должны выпить абиру, чтобы сохранить тайну.

Он протянул ей маленькую калебасу и соломинку.

– Выпей это.

– Зачем мне это пить? Что это такое?

– Не бойся, это не яд, вернее, не совсем яд. Это игиханго. Его должны пить все абиру. Пей, он будет тебя оберегать, но если ты предашь тайну, игиханго превратится в яд. И тогда болезни, несчастья обрушатся на тебя и на всю твою семью. Если ты нарушишь тайну, тайна тебя погубит.

– Я верю тебе, у меня нет выбора, давай сюда калебас. Я не нарушу тайну.

Вирджиния втянула в себя жидкость, и рот ее наполнился чем-то терпким и горячим. Она чуть не заплакала.

– Хорошо, ты храбрая девушка. А теперь слушай. Ради тебя и ради умузиму королевы я пошел на болото, великое бескрайнее болото Ньябаронго. Там нет троп, и если ты пойдешь вглубь, то будешь шагать и шагать и никогда не выйдешь наружу. Но я знаю, как дойти до маленькой хижины. Хижина эта непростая, пусть даже она похожа на пристанище охотников. Это Жилище Тамтама. Когда ты войдешь в хижину, то никакого тамтама ты не увидишь, ты и не можешь его увидеть, он спрятан в земле, глубоко-глубоко, прямо под тобой. Это Каринга – тамтам королей, тамтам Руанды, корень Руанды, в его нутре вся Руанда. Ты слышала громовой голос Каринги? Когда грохотал Каринга – а в него не били, как в обычные тамтамы, он грохотал сам собой, – это было слышно по всей Руанде, говорили, что его голос слышит все сущее под этим небом: женщины застывали как вкопанные, склонившись над мотыгой; рука мужчины замирала над кувшином, не в силах опустить соломинку в горлышко; охотник, натянувший тетиву своего лука, не мог выпустить стрелу; пастух, игравший на свирели, терял дыхание; коровы переставали жевать траву, а матери – кормить грудью младенцев. Когда Каринга смолкал, вся страна будто просыпалась от колдовских чар. Никто не мог сказать, сколько времени грохотал Каринга. Враги гонялись за ним, чтобы его сжечь, тогда он ушел под землю. Враги искали его, но не нашли. Может быть, настанет день, когда он выйдет из-под земли. Никто не знает, когда это случится. Но и погребенный в земле, он оберегает Руанду, потому что никому не ведомо, что содержится в чреве тамтама. И я не знаю этого. Никто не видел сердца Каринги. Это тайна из тайн.

Когда Рубанга произносил имя тамтама, голос его дрожал. Он умолк и долго хранил молчание.

– Так вот… слушай хорошенько, что я сделал ради тебя и ради умузиму королевы. Я лег на землю прямо над тем местом, где погребен Каринга, и во сне он открыл мне, что я должен сделать для умузиму королевы. Что ты должна сделать для умузиму королевы. Ты была в школе у белых, но ты осталась девственницей. Поэтому я вырезал для тебя из кораллового дерева этот кувшинчик для молока, маленький – как будто для ребенка. Мертвые мало едят, несколько капель – и они сыты. И еще я тебе дам эту ветку с листьями. Это умурембе, растение, которое умиротворяет мертвых, потому что у него нет шипов. В прежние времена, еще до миссионеров, его листья клали в руки покойника. Ты поедешь обратно к белым с кувшинчиком и листьями. Ты должна будешь наполнить кувшинчик молоком, молоком коровы иньямбо, слышишь, иньямбо, а не других коров. Подоить корову должен молодой сильный воин – инторе. Ты пойдешь до кигабиро – леса, выросшего вокруг могилы. Там среди других деревьев должно быть коралловое дерево, я видел его во сне. Ты обмакнешь листья в молоко и окропишь коралловое дерево, приговаривая: «Обратись, сбрось шипы, стань как умурембе». Когда кувшинчик опустеет, ты зароешь его у корней дерева. Но будь осторожна: до тех пор кувшинчик не должен касаться земли, если он соприкоснется с землей, то потеряет свою силу. Запомни это и сохрани в своем сердце.



– Ты все еще ходишь к этому белому сумасшедшему и изображаешь для него богиню? – спросила Вирджиния.

– А что такого? – ответила Вероника. – Он наряжает меня египтянкой, обливает духами, окуривает благовониями, фотографирует, рисует, пишет красками, при этом даже не прикасается ко мне: я для него статуя, кукла, богиня. Я танцую перед той, которую он нарисовал по моему образу и подобию, и знаешь, иногда мне кажется, что я тоже как будто переношусь в другой мир.

– Думаю, Фонтенайль заразил тебя своим сумасшествием. Ты меня пугаешь. Не знаю, чем все это для тебя может кончиться.

– А что я теряю? Я часто думаю, зачем нам с тобой и дальше учиться в этом лицее, в котором, как они говорят, выращивают как бы женскую элиту? Мы же в эту их элиту никогда не войдем. Мы с тобой учимся на отлично, и не потому, что самые умные, просто мы должны быть лучше всех и притворяемся, будто верим, что хорошие отметки нас защитят, что благодаря им у нас остается хоть какая-то надежда на будущее. Посмотри на остальных: для некоторых из них, по крайней мере, уроки – чистая формальность, как будто бы диплом у них уже в кармане, как будто они уже вышли замуж за министра, они приходят в класс, как чиновник в свой кабинет, отметки – это неважно, их не это интересует. А мы? Что будет с нами? Диплом тутси – это совсем не то же самое, что диплом хуту. Это не настоящий диплом. Диплом – это как удостоверение личности. Если там написано «тутси», тебе никогда не найти работу, даже у белых. Квота есть квота.

– Да знаю я все это и часто сама думаю, что лучше мне было бы остаться у себя на холме и работать в поле. Но матери кажется, что диплом – это спасение и для меня, и для всей семьи… Значит, ты по-прежнему ходишь к своему белому.

– Ну да. Он отправил портреты, которые нарисовал с меня, в Европу, говорит, что они там имели большой успех, и фотографии тоже, что он на этом заработал много денег, он говорит, что я и правда его богиня, что я приношу ему удачу, что это и мои деньги и что часть из них пойдет на оплату моей учебы в Европе. Он даже говорит, что теперь меня в Европе знают и ждут. Может, я даже стану знаменитостью, как в кино. Фонтенайль – он, может, и сумасшедший, но его бред сбывается, может быть, он сделает так, что сбудутся и мои мечты. Сам он живет в своих мечтах. Набрал парней, которые не прошли госэкзамен или были исключены из общей школы из-за квоты. Он хочет, чтобы они жили как древние тутси. Он даже нанял одного старейшину, чтобы тот учил их пляскам. Это его пастухи, танцоры, его инторе, его древние египтяне. Парни не против: он им хорошо платит, кормит обещаниями подыскать школу – когда-нибудь потом, не знаю, каким образом. А пока он подолгу рассказывает им об их египетском происхождении. Боюсь, как бы кто-то ему в конце концов и не поверил. А сам он часто даже не знает, кто он такой – то ли великий вождь тутси, то ли жрец Изиды. А еще он говорил мне, что из Европы скоро приедут журналисты делать репортаж о нем и его храме. Даже фильм снимут. А я в этом фильме буду играть. Изображать богиню. И стану кинозвездой. Вот бы они меня увезли с собой!

– Ты тоже бредишь. В конце концов станешь такой же больной на голову, как Фонтенайль. Берегись. Но я бы хотела сходить в воскресенье к Фонтенайлю.

– Значит, ты тоже хочешь поучаствовать в его сумасшествии. Приходи, он только тебя и ждет. Все спрашивает, где его королева Кандакия, вернется ли она когда-нибудь. Он спятит от радости, когда ты снова придешь, и нарядит тебя королевой Кандакией. Он показывал мне наряд для тебя.

– Мне надо побывать у него не для переодеваний в королеву Кандакию, у меня есть дело поважнее, но я не могу тебе сказать, и идти я должна совсем одна, не сердись, пожалуйста, я не собираюсь занимать твое место и не хочу каждое воскресенье изображать королеву Кандакию, но мне надо там побывать – один раз и совсем одной.

– Ничего не понимаю, но мы подруги, я тебе доверяю и не думаю, что ты хочешь меня обмануть, наверно, это очень важно для тебя – побывать у Фонтенайля, но ты уж больно темнишь! В воскресенье пойдешь в Рутаре, к большим камням, там будет ждать джип, я дам тебе письмо к Фонтенайлю, напишу, что заболела, что ты вместо меня, он будет рад увидеть свою Кандакию, но я все равно ничего не понимаю.

– Я ничего не могу тебе рассказать, это навлечет беду на нас обеих.



– Вот и моя Кандакия, – воскликнул господин де Фонтенайль, глядя, как Вирджиния, прижимая к груди сумку, вылезает из джипа, – я ждал ее, я знал, что в конце концов она вернется. Но где же Изида?

– Вероника заболела, она написала вам письмо.

Господин де Фонтенайль прочел записку. На лице его читалось некоторое смятение.

– Ничего страшного, – успокоила его Вирджиния, – Вероника так и останется вашей Изидой, в следующее воскресенье она будет здесь, а я хочу сегодня стать вашей королевой Кандакией, но при одном условии.

– При каком условии?

– В вашем имении есть настоящая королева. Вы построили пирамиду на ее останках. Я боюсь, что она не станет терпеть, если здесь появится другая. Мы, руандийцы, как вы знаете, очень опасаемся духов мертвых: если их оскорбить, они могут наделать много зла. Я ведь не настоящая королева, если Ньирамавуго увидит меня в костюме королевы, ее дух придет в ярость, она начнет меня преследовать, мстить мне и вам тоже. Я должна сначала сделать ей подношение, чтобы она с нами примирилась.

Господин де Фонтенайль немного помедлил, стараясь понять, что означают слова Вирджинии, что за ними кроется. Вдруг им овладело странное воодушевление.

– Да, да, моя королева, конечно, ты должна оказать все почести древней королеве, той, что лежит под пирамидой королев Кандакий. Таким образом ты, которую я видел на стеле в Мероэ, вновь соединишь звенья цепи времен.

Господин де Фонтенайль закрыл глаза, словно ослепленный невыносимым сиянием представшего его взору видения, руки его дрожали. Через несколько мгновений, показавшихся Вирджинии бесконечными, он немного успокоился.

– А что ты собираешься делать, моя королева? Я сделаю все, что ты мне скажешь.

– Королеве надо всего лишь поднести то, что больше всего ценят руандийцы, – молоко. А у вас как раз есть молоко, достойное королевы: молоко коров иньямбо.

Вирджиния достала из сумки кувшинчик и ветку с листьями умурембе.

– Этот кувшинчик надо наполнить молоком, это то, что нужно, чтобы умиротворить королеву.

– Пойдем, мои пастухи нальют тебе молока утренней дойки, потом мы поднимемся к могиле королевы, и ты исполнишь свой долг.



– Господин Фонтенайль, – сказала Вирджиния, видя, что тот собирается отправиться в погребальную рощу вместе с ней, – вы только не сердитесь на меня, но в кигабиро я должна пойти одна. Это запретный лес. Вы, конечно же, рубили там деревья, рыли землю, выкопали кости королевы, построили над могилой свой памятник. Вы белый, но все же это вы осквернили кигабиро. Если вы будете рядом со мной, боюсь, королева не примет моего подношения. Если разгневать мертвого, с его стороны можно опасаться любой порчи. Может быть вас, белых, это и не касается, но на меня ее месть точно падет. Не сердитесь, прошу вас.

– Да нет, Кандакия, я не сержусь, наоборот, я понимаю, уважаю ритуалы. Когда вернешься на виллу, ты наденешь одежды королевы Кандакии. Я напишу твой портрет. Изида, Кандакия, доказательств становится все больше. Даже если тутси суждено исчезнуть, я буду хранить их легенду.