Кроме того, были и другие механические проблемы: ни воды, ни льда, ни телефона и вдобавок – два агента спецслужб в соседнем номере.

Отсутствие телефона понемногу вызывало паранойю. Толчком к ней послужила череда тревожных событий, всерьез заставивших меня задуматься о возвращении в Вашингтон, когда на следующий день Никсон решил уехать, а не оставаться, чтобы открыть особый счет в банке Бебе Рибозо в торговом центре на Осиэн-драйв. «Банк Ки-Бискейн» для бизнеса не хуже любого другого, в основном из-за необычных вариантов вложения капитала, предоставляемых особым клиентам.

Я подал на «особый» статус, но последние события не вызывают оптимизма. Несколько дней назад при первом визите в жилище Никсона я пробился не дальше тщательно охраняемой сторожки на Харбор-драйв.

– Вас ждут? – спросил местный полицейский.

– Вероятно, нет, – отозвался я. – Но я подумал, стоит заскочить, пропустить стаканчик-другой, потом оглядеться. Знаете, я никогда этого места не видел. Что тут происходит?

Полицейский напрягся и, прищурясь, уставился на кусок черного коралла, висевший на цепочке у меня на шее.

– Слушайте… Мне бы хотелось посмотреть ваши документы, приятель. У вас что-нибудь при себе есть?

– Конечно. Но они в машине. В плавках у меня карманов

нет.

Я пошлепал по горячему асфальту, чувствуя, как на каждом шагу к нему прилипают босые ноги, и, не открывая дверцу, запрыгнул в большую бронзовую машину с откидным верхом. Оглянувшись на сторожку, я заметил, что к полицейскому присоединились два типа в черных деловых костюмах и с торчащими из-за ушей антеннами. Все они ждали, когда я вернусь с бумажником.

К черту их, подумал я и рывком завел мотор. Я помахал полицейскому.

– Их тут нет, – крикнул я. – Наверное, забыл в отеле.

Не дожидаясь Ответа, я тронулся и очень медленно отъехал.

Почти сразу же огромные, как в железнодорожном пакгаузе, ворота дома напротив Никсона поднялись, и выкатил синий «форд»-седан. Я еще больше сбавил газ, думая, что мне велят съехать к обочине, но нет, «форд» держался в ста футах позади меня – всю дрогу до отеля, потом заехал за здание на стоянку почти сразу под моим окном. Я вышел, решив, что он становится прямо за мной, чтобы поболтать, – и опять-таки нет: «форд» затормозил футах в пятидесяти, сдал назад и был таков.

Позже днем, сидя в комнате для прессы Белого дома в отеле «Четыре посла» в центре Майами, я рассказал об этом инциденте корреспонденту New York Times Энтони Рипли.

– Я, честное слово, думал, что гад пойдет за мной прямо в номер.

Рипли рассмеялся.

– Он, наверное, сейчас там, а с ним еще три дружка, и они перерывают твой багаж.

Возможно, так оно и было. Любому, кто достаточно долго знаком со спецслужбами и ведет себя необычно, следует такого ожидать… особенно если по чистой случайности он обнаруживает, что у него за стенкой проживают два агента спецслужб.

Это был второй тревожный инцидент. Подробности его любопытны, но я предпочел бы пока в них не вдаваться, скажу только, что решил было, что у меня развивается опасная паранойя, пока мне не попала копирка из регистрационной квитанции. Тут я почувствовал себя немного лучше, во всяком случае, перестал так беспокоиться за собственное душевное здоровье. Гораздо полезнее твердо знать, что спецслужбы за тобой присматривают, чем все время подозревать и никогда не быть уверенным.

Но лишь третий инцидент заставил меня задуматься, не перенести ли немедленно редакцию назад в Вашингтон. Под утро меня разбудил телефонный звонок, и незнакомый голос произнес:

– Президент идет в церковь. Поспешите, если хотите его перехватить.

Что? В голове у меня было пусто. Какой президент? Зачем мне его перехватывать? Особенно в церкви?

– Кто это, черт побери? – наконец спросил я.

– Тони, – ответил голос.

Я пошарил в поисках выключателя. На мгновение мне показалось, что я все еще в Мексике. Потом свет зажегся, и я узнал привычный люкс. Господи! Ну конечно же. Ки-Бискейн. Президент Никсон. Тут все сложилось: сволочи собираются подставить меня под арест по обвинению в якобы попытке покушения. Агенты за стеной, наверное, уже подбросили мне в багажник дальнобойную винтовку, а теперь пытаются выманить к какой-то церкви, где, едва я припаркуюсь, меня можно будет сцапать перед камерами. Тогда они «найдут» винтовку за две минуты до того, как Никсон явится на службу, и мне конец. Я уже видел заголовки: «РАЗОБЛАЧЕН ЗАГОВОР С ЦЕЛЬЮ ПОКУШЕНИЯ НА НИКСОНА», «СНАЙПЕР СХВАЧЕН У ЦЕРКВИ КИ-БИСКЕЙН» плюс фото на первой полосе: полицейские осматривают винтовку, я в наручниках, Никсон браво улыбается в камеру.

Вся сцена промелькнула у меня в голове за долю секунды, голос в трубке продолжал орать. Меня захлестнула паника. «Нет! – подумал я. – Ни за что на свете!»

– Ах ты гребаный сукин сын! – завопил я в телефон. – Я и близко к хреновой церкви не подойду!

Повесив трубку, я моментально заснул. Ближе к вечеру Рипли заехал в отель, и мы выпили пива в баре на пляже.

– Господи Иисусе! Ты совсем не в себе утром был, да? – спросил он.

– Что?

Он рассмеялся.

– Ну да. Ты же на меня орал. Черт, я подумал, может, ты хочешь посмотреть на сцену у церкви Никсона?

– Уж, пожалуйста, какое-то время мне с наводками не звони, ладно?

– Не беспокойся, – ответил он. – Мы все равно сегодня уезжаем. Ты с нами летишь?

– Нет, – отрезал я. – Я собираюсь проспать два дня напролет, а потом сяду на паром в Вашингтон. Поездка для меня была неудачная. Наверное, брошу на какое-то время освещать Никсона – во всяком случае, пока не справлюсь с запоем.

– Может, тебе надо сменить работу или пойти лечиться?

– Нет. Думаю, я подыщу себе какое-нибудь место, где буду учить журналистике.

* * *

В контексте журналистики мы имеем дело с новым типом газетной информации для «шапки» – «симбиотической пирамидальной цитатой». Columbia Journalism Review никогда такого не одобрит, во всяком случае, пока нынешний редактор не помрет от мозгового сифилиса, и, вероятно, даже после.

Что?

У нас на руках иск за клевету?

Маловероятно, потому что никто в здравом уме не воспримет это всерьез и уж менее всего свора выживших из ума писак, которые заправляют Columbia Journalism Review и которые за последний год или около того немало сил убили, чтобы по любому вопросу подчеркнуть, что ни одно, решительно ни одно мое слово нельзя воспринимать всерьез.

«Кто может, делает. Кто не может, учит», – сказал однажды Бернард Шоу, и я привожу его афоризм лишь затем, что смертельно устал от того, что на меня орут тупицы. Профессора, как правило, заплесневелые личности, но преподаватели журналистики особо закоснели в своих взглядах, потому что каждый новый день напоминает им о мире, которого они никогда не узнают.

БУ-БУХ! в дверь. Опять газета, опять какое-то жестокое обвинение. БУ-БУХ! Изо дня в день. Поставь будильник, всоси заголовки со стаканом теплого «драно» и на занятия. Преподавать журналистику: тиражи, распространение, обсчет заголовка и классическая пирамидальная шапка.

Господи, вот о последней не дай забыть! Владение пирамидальной шапкой прокормило больше немощных тупиц, чем Конгресс или армия в мирное время. Пять поколений американских журналистов льнуло к этому окаменевшему сосцу, и когда в 72-м дошло до дела, ряды у них были такие сплоченные, что семьдесят один процент газет в стране высказались за избрание Ричарда на второй срок.

Сейчас, полтора года спустя, журналистский истеблишмент, говорящий от имени когда-то «молчаливого большинства» от побережья до побережья за Никсона, набросился на него с оголтелой злобой, какую редко встретишь в газетном деле Америки. На ум приходит лишь один недавний пример: промашка самого Никсона, когда он объявил Чарльза Мэнсона виновным, пока того еще только судили в Лос-Анджелесе.

Я бы не только ввел «симбиотическую пирамидальную шапку» как ориентир будущего в журналистике, но и еще пару-тройку идей: главным образом по поводу Никсона, и кое-какие из них довольно мерзкие – во всяком случае, по моим меркам, ведь большинство зиждется на очень большой вероятности, что Никсон все-таки переживет свой седьмой кризис и, уцелев, оставит нам наследие неудач, стыда и коррупции, каких мы даже вообразить себе сейчас не можем.

Мрачная мысль в сегодняшней атмосфере самопоздравлений и обновленной профессиональной гордости, которая вполне понятно преобладает в сфере нынешней политики и журналистики. Не только в Вашингтоне, но и по всей стране найдешь людей, кто всерьез озабочен здравием и долговечностью американской политической системы.

Базовая линия всегда одна и та же: «Мы едва не продули, но в последний момент отшатнулись от края». В подобных разговорах такие фамилии, как Сирика, Вудворд, Бернстайн, Кокс, Ричардсон, Рукельхаус, произносят почти благоговейно, но все, кто лично участвовал в Уотергейтском скандале и всех его омерзительных «боксах», знают, что это лишь авангард, ценимый за храбрость, интуицию и понимание того, что надо делать в том нескончаемом шквале критических моментов, когда один-единственный материал мог обрушить на их головы весь истеблишмент. Но были буквально сотни, возможно тысячи, других, кто пришел к тем же выводам и сказал: «Ну, честно говоря, я этого не планировал, но если уж так вышло, давайте раскрутим».

В нашей стране множество людей, в том числе редакторов, конгрессменов и юристов, стали лучшего о себе мнения за то, как отреагировали, когда их опутали щупальца уотергейтского осьминога.

Есть и множество других, кого он безвозвратно утащил на дно, что, возможно, к лучшему для остальных нас, ведь многих разоблачили как опасных мошенников, или безжалостных свиней, или и тех и других разом. Других, кого хотя бы отчасти затронул тот или иной аспект Уотергейта, но кому посчастливилось не попасться, какое-то время будет преследовать чувство нервной вины, но через год Или два оно забудется. Эти, по-своему, не менее опасны, чем те, кто отправится в тюрьму, ведь они «хорошие немцы» среди нас, те, кто открыл дорогу Уотергейту.

Я вот уже три месяца пытаюсь дочитать «Взлет и падение Третьего рейха», таскаю томину в багаже от Буффало и Окленда до Энн Арбора и Хьюстона, даже в джунгли и затерянные рыбацкие деревушки Юкатана.

Но события происходили так быстро, что вечно не хватало времени взяться за книгу всерьез, даже на Юкатане с его огромными гамаками в отелях по пятьдесят песо за ночь, где приходилось на полную мощность выкручивать гонконгские вентиляторы под потолком, чтобы ветер разогнал по углам тараканов.

В какой-то момент я пробовал читать в номере отеля, возле развалин цивилизации майя в Чичен-Итца, думал, сумею по-новому взглянуть на американскую внутреннюю политику семидесятых, если я буду размышлять о падении «Тысячелетнего рейха», сидя на каменных обломках совершенно иной культуры, которая продержалась больше тысячи лет до того, как в Европе вообще узнали о существовании Америки. Социополитическая структура ацтеков была отлаженной элитарной демократией, смутившей бы любого, связанного как с французской, так и с американской революциями.

Греки и римляне древности кажутся неуклюжими панками в сравнении с тем, что построили майя, ацтеки и инки в Мексике и Южной Америке за двадцать или около того столетий между 500 г. до н.э. и злосчастным «испанским завоеванием» в 1525-м. Календарь майя, разработанный за несколько веков до рождения Христа, по-прежнему точнее того, каким пользуемся мы сегодня. Майя разделили солнечный год ровно на 365.24 дня и двенадцать лунных месяцев по 29.5 дней в каждом. Никаких там неряшливых високосных годов и месяцев с разным числом дней.

* * *

Согласно большинству военных экспертов, Адольф Гитлер надорвался в середине 1942 года. По словам его личного архитектора и технического спеца на все руки Альберта Шпеера, к этому моменту рейх стал слишком разбросан в военном, финансовом, промышленном, политическом и всех прочих отношениях. К Шпееру сходились все чертежи, планы, цифры и почти ежедневные сводки того, что творилось в бурлящем мозгу Гитлера. Учитывая все это, говорит Шпеер, он в глубине души знал, что с конца лета 42-го дела идут под откос.

Но только почти три года и по меньшей мере три миллиона смертей спустя Гитлер наконец признал то, о чем Шпеер, один из его ближайших «друзей» и советников, по его собственным словам, давно уже догадался, – а ведь на протяжении этих последних трех лет и сам Альберт, и все остальные во внутреннем кругу Гитлера работали по двадцать, двадцать два, а иногда и двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, лишь бы подпереть рейх все слабеющим рабским трудом и лихорадочными попытками создать «супероружие», которое каким-то образом перевернет ход событий.

Никакое тупое безумие, разумеется, себя не оправдало, и в награду за глупую верность Гитлеру Шпеер провел двадцать лет в тюрьме Шпандау как один из главных военных преступников Германии. Гитлер был последователен до конца. Он не питал пристрастия ни к камерам, ни к залам суда (если, конечно, там не заседали его люди), поэтому, едва узнав, что русско-американские танки громыхают в предместьях Берлина, он спустился в личный бункер и покончил с собой и со своей верной любовницей Евой Браун при помощи, как говорил кое-кто, очень элегантного позолоченного вальтера.

Никто не знает наверняка, потому что вскоре после этого бункер выгорел. А единственным якобы свидетелем смерти Гитлера был его личный адъютант и советник Мартин Борман, который то ли сбежал в последний момент, то ли сгорел до таких неопознаваемых головешек, что его тело так и не нашли.

Все, знавшие Бормана, ненавидели его и боялись, даже Гитлер, который, по всей очевидности, обращался с ним, как с домашней коброй, и мало кто из переживших рейх поверил, что он погиб в том бункере. Они твердили, мол, он слишком злобный и изворотливый, чтобы просто так погибнуть, и бытовало предположение, что Борман тщательно организовал план собственного бегства и начиная с зимы 43-го подправлял его изо дня в день.

Военная разведка Западной Германии ныне числит его среди официально умерших, но многие в это не верят, потому что он то и дело возникает где-нибудь, вроде Асунсьона, Парагвая, бразильского Матто Гроссо или в Озерном краю Аргентины.

Борман был Тексом Колсоном своего времени, и его странные отношения с Гитлером, похоже, не слишком отличались от параноидальных фрагментов отношений Никсона с Колсоном, о которых стало известно из ныне бесславных «расшифровок записей Белого дома» за апрель 1974 года.

* * *

Весьма неприятные выходят параллели, и попробуй я написать такое два года назад, вполне мог бы, открыв неделю спустя New York Times, увидеть, как меня громит на всю полосу Пат Бьюкенен, а на следующий вечер меня, вероятно, избили бы до полусмерти наемные громилы Колсона в закоулке позади здания Национального клуба прессы – не в прямой видимости, но не так уж далеко от Белого дома.

Но, как говорит Томми Раш, «Times не про сейчас, а про то, как было раньше».

Истинная правда. Тут сомнений нет никаких. Но после того как вчера вечером я посмотрел новости по всем трем телеканалам, а утром прочитал статьи о Никсоне в сегодняшней Washington Post, у меня возникло жутковатое ощущение, что и нынешние времена не совсем такие, как кажутся.

Как-то странно и расплывчато прозвучала главная вчерашняя теленовость о драматичном и потенциально зловещем решении Верховного суда США отложить традиционные июньские каникулы и проработать июль напролет, чтобы вынести решение, которое, по всей видимости, станет историческим. Подтолкнет к нему предпринятая то ли из дерзости, то ли с отчаяния попытка прокурора по особым делам Леона Яворски выжать из Верховного суда немедленное решение относительно того, имеет ли президент Никсон право проигнорировать требование выдать шестьдесят четыре магнитофонные записи и прочие документы Белого дома, предъявленное особым прокурором, чье назначение Сенатом США состоялось при крайне щекотливых обстоятельствах и чью независимость недвусмысленно гарантировал новый генеральный прокурор страны как условие своего вступления в должность.

Все три канала увидели в этом последнем повороте в Странной и Ужасной Саге о Ричарде Никсоне ошеломляющий и, вероятно, даже фатальный удар по его шансам удержаться в Белом доме. Сам факт, что Верховный суд готов отказаться от каникул и выслушать доводы Яворски, ясно свидетельствует, что, едва вопрос будет поставлен официально, по меньшей мере четверо судей (а в данном случае этого достаточно) готовы дать отвод аргументам Никсона со ссылкой на «привилегии исполнительной власти». По всей видимости, прокурор по особым делам одержал крупную победу и президента ждут большие неприятности. Только Дэвид Шумахер по ABC очень коротко намекнул, что в штате Яворски никакого празднования не намечается. Но не сказал почему…

И, черт меня побери, мне-то откуда знать?

Какое-то время я над этим размышлял, но на ум пришел лишь рык президента Эндрю Джексона, когда Верховный суд пошел ему наперекор в вопросе о передаче федеральной земли индейцам-семинолам. Джексон, ветеран войн с индейцами, воспринял это как личное оскорбление: «Судьи приняли решение, пусть-ка попробуют провести его в жизнь».

У Иосифа Сталина лет сто спустя были сходные взгляды на римско-католическую церковь. Есть анекдот о том, как после пяти суток запоя он впал в ярость, накрутив себя мыслью, что к рассвету воскресенья на Пасху каждого католика в Москве следует распять на телефонном столбе. Такое заявление нагнало страху на Кремль, потому что сотрудники Сталина, как и Колсона, знали, что он «способен почти на что угодно». Когда он чуть успокоился, один из советников предположил, что массовое распятие русских католиков – безо всякой на то причины – скорее всего, разъярит Ватикан и, без сомнения, вызовет гнев папы. «Имел я этого папу, – пробормотал в ответ Сталин. – Сколько у него дивизий?»

Определить первоисточник таких анекдотов затруднительно, но налицо постоянство концовок, благодаря которым они врезаются в память. Особенно когда задумываешься о жутковатой картине: человечек на грани психоза, с мозгами мелкого мошенника и огромной властью, когда красная кнопка всего в шестидесяти секундах от обкусанных до крови ногтей, делает все возможное, лишь бы спровоцировать адскую конфронтацию с высшими юридическими и законодательными институтами своей страны.

А ведь именно этого последние три месяца добивался Никсон, а если прав Стюарт Олсоп, то с 18 июля прошлого года. Это ведь в ту среду на совещании в Белом доме, по его словам, «было принято единогласное решение не предавать огласке записи разговоров».

Хотелось бы поговорить со Стюартом Олсопом о том совещании, но в прошлом месяце он умер от лейкемии, написав несколько очень откровенных и временами ернических статей о своей скорой смерти от заболевания, которое, как он уже два года знал, медленно и неизбежно его убивало. Я не знал его лично и, как журналист, редко с ним соглашался, но все, что он написал, отличалось порядочностью и личной заинтересованностью… и было невероятное чувство стиля, сила и мужество в том, как он умер.

При всем его политическом опыте, при всех его друзьях в высших эшелонах власти Стюарта Олсопа, похоже, до самой смерти ставила в тупик реальность Уотергейта и его мерзкие последствия для идей и людей, в которых он верил. Как один из ведущих вашингтонских журналистов он имел доступ, например, к стенограмме совещания в июле прошлого года в Вашингтоне, когда Никсон с горсткой приспешников всерьез задумались, что делать с бобинами безобидного с виду целлулоида, внезапно превратившимися в бомбы замедленного действия. Факты Олсоп принять мог, но не реальность. Как и большинство тех, с кем он вырос, Стюарт Олсоп родился республиканцем.

Это в той же мере стиль жизни, как и продуманная политическая философия, и к привилегиям прилагается некое noblesse oblige.

Олсоп это понимал. И именно это лучше всего объясняет, почему для него было почти генетически невозможно смириться с мыслью, что Овальный кабинет Белого дома при переизбранном на второй срок президенте-республиканце, который до того был вице-президентом-республиканцем, а еще сенатором и конгрессменом от республиканцев, превратился в притон воров, уголовников и «водопроводчиков».

Подобная дикость оказалась не по зубам шестидесятилетним элитным республиканцам вроде Стюарта Олсопа. Словно заскочил, как обычно, в Белый дом ради ежемесячного интервью и обнаружил, что президент так обдолбался красненькими, что тебя даже не узнает, рассеянно лепечет и гоняет по столу рукоятью обреза горки белого порошка.

Немного в Вашингтоне найдется политических комментаторов старшего поколения, способных переварить такое. Их разум просто отказался бы принять увиденное по той же причине, по какой они до сих пор не в силах принять голую и неприглядную истину, что президента Ричарда Милхауза Никсона не просто ждет импичмент, он сам хочет импичмента. Как можно скорее.

Пожалуй, это единственный непреложный факт в истории, которая в ближайшие несколько месяцев станет столь чудовищно сложной, что каждому репортеру, который будет ее освещать, потребуется круглые сутки держать под рукой как ушлого адвоката по уголовным делам, так и специалиста по конституционному праву.

Даже сейчас, в последние мгновения перед тем, как начнется ад кромешный, нет решительно никаких сомнений, что еще до своего окончания сага об «импичменте Никсона» задурит кое-какие лучшие головы американской журналистики.

На том и оставлю это утверждение – я отказываюсь даже пытаться его объяснить. На это еще будет уйма времени: тысячи часов, один бог знает, во скольких залах суда. И Никсону со временем вынесут вотум недоверия, хотя бы потому, что у него хватает влияния, чтобы не оставить нижней палате Конгресса иного выбора.

Адвокаты Никсона, которые уже обошлись налогоплательщикам почти в четыреста тысяч долларов, теперь отказались от любых попыток оскорбить и спровоцировать судейскую комиссию палаты по главе с конгрессменом Питером Родино на то самое скорое и непродуманное голосование в пользу импичмента. А ведь Родино и юрисконсульты комиссии из кожи вон лезут, чтобы его избежать. До того как слушания будут открыты для публики и для заслушивания обвинений перед камерами соберется вся палата, им нужно собрать достаточно доказательств, чтобы выстроить более надежные и серьезные доводы в пользу импичмента, чем у них, похоже, имеются сейчас. Больше всего на свете Никсону хотелось бы увидеть, как панически бросится врассыпную палата представителей перед снимаемым для телевидения решающим голосованием на основании столь несерьезных обвинений, как неуважение к Конгрессу, неуважение к суду и подразумеваемое грубейшее неуважение к любому в этой стране человеку с уровнем интеллекта выше пятидесяти.

Но даже Рон Зиглер не надеется на фарс такого размаха. 27 мая UPI передало официальное заявление Зиглера из Ки-Бискейн, дескать, официальные дебаты по импичменту «не явятся для него [Никсона] сюрпризом». И сам импичмент тоже. Тогда почему бы просто не выдвинуть вотум недоверия?

И, правда, почему?

* * *

Одна из главных причин – те самые пленки, которые Никсон уже давно решил никому и ни за что не показывать. До сих пор он отмахивался от судебных постановлений отдать более ста записей своих разговоров: ему вручили шестьдесят четыре повестки от Яворски и около пятидесяти от комиссии Родино. Многие из них перекрывают друг друга, и в Вашингтоне, похоже, никто не знает, ни какая повестка из этой пачки получит юридическую первостепенность, ни кому придется решать этот вопрос, буде он вообще возникнет в реальной жизни.

Если Никсон станет упорно держаться стратегии «обструкции», то даже окончательное решение Верховного суда США не может вынудить его с ними расстаться. Неподчинение повлечет за собой обвинение в неуважении к высочайшему суду страны и создаст дальнейшие основания для импичмента, – но почему это должно волновать Никсона? У Верховного суда дивизий не больше, чем у папы во времена Сталина, а истинной власти над Никсоном не больше, чем было над Эндрю Джексоном.

Трудно представить себе, как председатель Верховного суда Берджер подписывает ордер на обыск «без предупреждения» и посылает взвод приставов в Белый дом с наказом выбить дверь и разнести там все по камешку, пока не найдут «эти чертовы пленки».

Прокурор по особым делам Леон Яворски это сознает, но как будто не беспокоится. Он хочет добиться решения Верховного суда и до конца июля его получит. Оно не станет вещественным доказательством, но, как минимум, забьет последний гвоздь в пластмассовый гроб Никсона. Это ловкий ход Яворски, который сегодня наверняка чувствует себя на коне, заменив Арчибальда Кокса, ушедшего со своего поста в облаке всеобщего презрения и подозрений, дескать, он всего лишь наемный чинуша, поставленный Никсоном и Коннели, чтобы «не выпустить джинна из бутылки».

Яворски может показаться соней тому, кто не видел изнутри, как безошибочно он работает. Если он ставленник Никсона-Коннели, то пока ведет себя на удивление умно и одурачил многих, включая ряд самых отпетых циников Вашингтона.

Но не всех. В городе еще остался кое-кто, способный напомнить, что родина Яворски – Хьюстон – ясли самых злокозненных гольф-жуликов в стране: эти проиграют вам первые пятнадцать лунок по сто долларов каждая, а после выудят у вас по пять тысяч за лунку на последних трех.

Возможно, так оно и есть. Но если да, то Леон не оставляет себе места для маневра: последние три лунки ем%придется разыграть все разом 8 июля, когда он станет отстаивать свои повестки перед тем, что вашингтонские юристы называют «урезанным» Верховным судом США.

Из-за его прошлых связей с администрацией нашего президента судью Уильяма Ренквиста, четвертого и самого озлобленного из ставленников Никсона, то ли умаслили, то ли заставили самоустраниться от дела. Ренквист был помощником окружного прокурора в министерстве юстиции при Джоне Митчелле, пока Никсон не схватил его за помочи и не забросил в Верховный суд.

Интересная получается расстановка сил для решения (юридической) судьбы пленок:, три правых ставленника Никсона (Берджер, Блэкмун и Пауэлл) уравновешивают «либеральный блок» (Дуглас, Маршалл и Бреннан). Два решающих голоса будут за Байроном Уайтом и Поттером Стюартом, скрытым нацистом и выдвиженцем Джона Кеннеди и Эйзенхауэра, своего рода консервативным поборником свободы личности, который недавно шокировал многих друзей и идеологических соратников, публично осудив вопиющую «политизацию» Верховного суда при Никсоне.

Стюарт, гораздо более Уайта, кажется искренне оскорбленным, что очутился в одной лодке с теми, кого считает четырьмя полоумными политическими клячами, которые не отличат юриспруденции от садка с пиявками. Если Яворски сумеет представить достаточно крепкие аргументы, которые убедят Стюарта, что у Никсона нет основного или неотъемлемого права укрывать записи, то скорее всего выиграет дело, даже если Уайт снова пойдет с никсоновскими прихлебателями. Из-за того что на сей раз их будет только трое – с Ренквистом, который будет кукситься за боковой линией, – в случае ничьей, если Яворски выигрывает. Он уже сумел заполучить вердикт по схожему вопросу в Высшем апелляционном суде США, и когда вердикт суда более низкой инстанции доходит до самого верха и голосование приводит к ничьей, остается в силе решение предыдущей инстанции.

Каким бы ни был вердикт, веса у него будет больше, чем у голосования по импичменту в палате представителей Конгресса. И если Никсон проиграет, а потом решит пойти против Верховного суда, это заставит проголосовать против него многих «нейтральных» на публике конгрессменов. Окончательное голосование состоится, скорее всего, в конце августа, и если бы пришлось делать ставку на исход, думаю, расклад был бы два к одному против президента, хотя простое большинство победит.

В этом Никсон, вероятно, со мной согласится, а также с мыслью, что ставить на исход голосования нижней палаты по импичменту в настоящий момент скорее вопрос расклада, чем просто победы или поражения.

Истинное испытание состоится в сенате, где Никсон может позволить себе расклад два к одному не в свою пользу и все равно получить нужный вердикт. Из ста голосов в сенате Никсону достаточно тридцати четырех, чтобы выйти героем. Не самый большой подвиг, учитывая природу политиканов и все возрастающую вероятность того, что окончательное голосование в сенате, бурная кульминация «всей энчилады», случится не раньше середины октября, недели за две до дня выборов, назначенных на первый вторник ноября.

В ноябре будет переизбираться ровно одна треть сената – на один голос меньше, чем Никсону нужно для оправдания, – и каждый переизбираемый (либо тридцать три, либо тридцать четыре, потому что три в сто не войдут), по слухам, в ужасе от перспективы, что накануне собственных выборов придется проводить кампанию дома, одновременно участвуя в транслируемом по телевидению судебном разбирательстве по самому серьезному вопросу в истории Америки, а после – участвовать в чудовищном публичном голосовании за или против президента Никсона.

Если (с точки зрения временных совпадений) до этого дойдет, опросы общественного мнения, без сомнения, станут фактором гораздо более действенным, чем были до сих пор, – по той же причине Конгресс ждал, пока опросы не поднимутся до пятидесяти процентов в пользу импичмента, и лишь затем запустил процесс. Но у Никсона нет способа воздействовать на опросы настолько, чтобы изменить результаты голосования Конгресса по импичменту.

А вот с тем, что он способен воздействовать на исход сенатского голосования, не поспоришь. Во-первых, большую часть лета он намерен провести порхая по Европе, Израилю, Египту, России и где угодно, где с ним согласятся встретиться, – достаточно эффективный метод как можно чаще фигурировать в заголовках, чтобы если импичмент и попадал бы на первые полосы газет, то оказывался в самом их низу.

Тем временем измученные ошметки его администрации будут работать по восемнадцать часов в сутки, чтобы подавить или обесценить любые новые сведения, способные сказаться на опросах общественного мнения или на исходе сенатских разбирательств. Держатели менее половины из тридцати четырех голосов, необходимых Никсону для оправдания, будут переизбираться в 74-м, и исполняющий свои обязанности президент, даже если ему уже вынесли вотум недоверия, обладает огромным весом, когда дело доходит до того, кто будет или не будет допущен к политической кормушке.

По многим вопросам не остается сомнений, что как минимум двадцать из ста сенаторов ни при каких обстоятельствах не станут голосовать за осуждение Никсона – разве только он нарушит старый закон в штате Индиана: «Не попадись в постели ни с живым мужчиной, ни с мертвой женщиной».

Тут Никсону ничего не грозит. Честно говоря, вообще трудно представить его в постели – и уж точно не с чем-то, похожим на человека.

Поэтому, если вычеркнуть для начала двадцать голосов, получается, что ему нужно только четырнадцать, а надо помнить, что иметь дело ему придется исключительно с республиканскими мракобесами и демократами из южной глухомани. При раскладе тридцать четыре на шестьдесят шесть он может себе позволить игнорировать в сенате каждого, кого хотя бы отдаленно подозревали в антиниксоновских настроениях, иными словами, одним махом списать минимум пятьдесят голосов, то есть он не слишком ошибется, предположив, что при пятидесяти решительно против него и двадцати решительно за тридцать пока не решили.

Из этих тридцати ему нужно только четырнадцать, а любой, кто всю свою сознательную жизнь провел, заключая сделки на этически ничейной земле вашингтонской политики, с такими цифрами чувствует себя вполне уверенно. Президент, не способный перетянуть на свою сторону четырнадцать сенаторов, вообще в Белый дом не попал бы.

И у Никсона есть два очень крупных козыря: 1) он лично контролирует большую часть потенциально губительных доказательств, которые могут быть использованы против него, если он когда-либо попадет под суд (записи Овального кабинета, которые он хранит в преддверии решения, оставить их или уничтожить, если еще не уничтожил…), и 2) он стал таким конфузом и жерновом на шее республиканской партии, что десять нужных голосов может купить, просто в тайне согласившись уйти с видом мученика с поста президента через сорок восемь часов после того, как сенат вынесет решение не выдвигать ему вотум недоверия на основании импичмента в палате представителей.

Это решение многих снимет с крючка, особенно Никсона, который ничего не выиграет, если еще два года будет цепляться за Белый дом. Надежда на его эффективность в кресле президента с самого начала была тщетной. Но потребовалось пять лет, два срока и умопомрачительный скандал, чтобы дешевый гаденыш это понял.

Даже Никсону теперь следовало бы осознать, что спасти себя в глазах истории он может, только заделавшись мучеником, а самый очевидный к этому путь – в данной главе саги – пойти на сделку с воротилами собственной партии, пообещав, что они избавятся от него, как только он получит гарантию почетной отставки в обмен на оправдание в сенате.

Думаю, это и произойдет. И если комиссия Родино не отыщет какое-нибудь неестественно крепкое доказательство до голосования об импичменте в палате представителей, сомневаюсь, что сенат вынесет обвинительный приговор. Реальным раскладом сегодня будет, наверное, шестьдесят-сорок против Никсона. Но шестьдесят на сорок недостаточно, должно быть шестьдесят семь на тридцать три, а этого будет трудно добиться.

В дополнение к рычагу давления на зубров собственной партии, который получает Никсон, стратегия «отставки в обмен на снятие обвинений» имеет определенную притягательность для демократов – но только если удастся провести ее в жизнь до 20 января 1975 года. Если Джеральд Форд заступит на пост президента до этой даты, его можно будет избрать лишь еще на один срок. Но если Форд станет президентом после января 1975-го, его можно будет переизбрать на два срока, а большинство демократов в сенате предпочти бы подпортить ему жизнь.

Поэтому у Никсона, когда дойдет до момента кастрации, есть пространство для маневра. Очень маловероятно, что он завершит свой второй срок, но шансы на сценарий импичмента в палате представителей, снятия обвинений в сенате, а затем слезливого спектакля с мученической отставкой до 20 января следующего года довольно велики.

Изменить это расписание способен только один крутой поворот событий: какой-нибудь неожиданный кризис, который вынудит Никсона отдать пленки. Но ничто в поведении президента или его адвокатов такого кризиса не предвещает. Пока он держится за пленки, Никсон с позиции силы может заключать приватные сделки как с теми, кто настаивает на том, чтобы их услышать, так и с теми, чье физическое пребывание на свободе зависит от того, что никто их не услышит.

По меньшей мере десяток голосов на этих пленках принадлежит тем, кто очень скоро предстанет перед судом по обвинению в серьезных уголовных преступлениях. И предположительно именно они присутствовали на том секретном совещании в Белом доме в прошлом июле, когда было решено ни за что их не отдавать.

Нетрудно догадаться, что для такого решения имелись очень веские и прагматичные причины, особенно в случае Боба Хальдемана и Джона Эрлихмана, чья участь в суде, как считается, зависит исключительно от решимости Никсона любой ценой цепляться за пленки. Или, если не удастся, уничтожить их.

Никсон это понимает. Если исходить из расшифровок, топорно им же самим подчищенных, там достаточно доказательств для импичмента самого Никсона, для вынесения ему обвинительного приговора и препровождения в тюрьму – в целях его собственной безопасности до первого футбольного воскресенья сентября. По причинам, которые сейчас, вероятно, неясны даже самому Никсону, прошлой зимой он семь из этих пленок отдал судье Сирике. Две или три оказались неподчищенными оригиналами, и со временем Сирика передал их следственной комиссии палаты представителей как улики в расследовании по импичменту.

В результате по Вашингтону сейчас слоняется сотня или около того человек, которые слышали «настоящие» пленки, как они это называют. И, невзирая на их профессиональную сдержанность, когда напрашивается очевидный вопрос, они считают себя вправе согласиться в одном: никому, кого шокировали, разозлили или вогнали в депрессию отредактированные расшифровки Белого дома, не следует позволять прослушивать сами пленки. Разве только сперва вкатить им сильное успокоительное или запереть в багажнике машины. Только законченный циник, говорят они, способен сколько-нибудь долго слушать «настоящее», не испытывая потребности пойти, скажем, на подъездную дорожку Белого дома и бросить через забор мешок с пятью живыми крысами.

М-да… Я перечитал последние строчки, и мне пришло в голову, что почти половина моих знакомых испытывает подобную потребность вот уже восемь или девять лет. Мой друг Иейл Блур, например, утверждает, что бросил целый мусорный бак, полный живых крыс, тараканов и прочих мелких вредителей, через забор Белого дома примерно за неделю до того, как Линдон Джонсон объявил о своей отставке в 1968 году.

– Замечательное было ощущение, – говорит он, – но только потому, что это был Джонсон. Почему-то я доподлинно знал, что ему будет премерзко видеть крыс на лужайке Белого дома. – Он замолчал и, достав табакерку, втянул по большой понюшке лучшего «Др. Джонсоне» в каждую ноздрю. – Трудно сказать почему, но я не получил бы такого удовлетворения, если бы проделал подобное с Никсоном. Ему-то крысы скорее всего понравились бы.

* * *

Мать божественного мямли! Я оторвался от этой ахинеи посмотреть вечерние новости, а там физиономия и голос Текса Колсона, встряхнувшего вашингтонский зал суда совершенно непредвиденным признанием в препятствии отправлению правосудия (вслед за его широко транслированным по телевидению заявлением касательно собственной вины и причастности почти ко всем аспектам Уотергейта) в обмен на возможность принять любое заслуженное наказание и очиститься раз и навсегда, «рассказав все, что знает» о многом, «о чем до сих пор не мог говорить открыто».

Подумать только, Колсон! Сначала он принимает Христа, а теперь соглашается признать вину и устраивает пресс-конференцию по национальному телевидению, чтобы объявить, что намерен во всем сознаться. Иными словами, его можно привлечь как свидетеля обвинения к любым связанным с Уотергейтом судебным разбирательствам начиная с данного момента и до тех пор, пока все его старые друзья и сообщники не окажутся либо за решеткой с Библией в руках, либо в очереди за бесплатным обедом в Батте, штат Монтана.

И как отнесется к такой зажигательной речи Никсон? Тексу Колсону, одному из самых беспринципных негодяев в истории американской политики, полагалось быть главным звеном в спаянном внутреннем кругу, бок о бок с Хальдеманом, Эрлихманом и Никсоном, которые без зазрения совести саботировали бы самого Господа Бога. Даже Ричарду Никсону на пике его популярности и власти было не по себе от знания, что у такого чудовища, как Колсон, есть свой кабинет в Белом доме. Никсон так опасался подлости Колсона, что приложил все усилия, чтобы очернить его, намеренно списав в официальных расшифровках Белого дома некоторые свои жестокие решения на полное отсутствие этики и морали у Колсона.

И составитель речей Никсона Пат Бьюкенен, которого повсеместно считают одним из самых агрессивных и неуступчивых правых со времен Йозефа Геббельса, назвал однажды Колсона «самым большим подлецом в американской политике» – немалый комплимент от Бьюкенена, который большую часть последнего десятилетия проработал на самую подлую и в целом фашистскую правительственную сволочь.

Надо будет позвонить завтра Бьюкенену спросить, что теперь он думает про Текса Колсона. Если уж на то пошло, многим придется из-за его признания позвонить – потому что, если Колсон всерьез намерен расколоться, Ричарда Никсона ждут очень и очень большие неприятности. С тем же успехом он может завтра выйти на Пенсильвания-авеню и начать всучивать свои пленки тому, кто даст побольше, поскольку Колсон знает о режиме Никсона столько гадкого, что самые худшие разговоры с этих пленок превратятся в безобидный треп за коктейлем.

На первый взгляд, есть две точки зрения на срыв Колсона. Можно воспринимать его обращение в христианство всерьез, что довольно трудно, а можно рассматривать этот срыв как предостережение, что даже у президента должно было хватить ума и не злить «самого большого подлеца в американской политике».

Есть и третий вариант истолкования, но ему придется подождать до лучших времен – как и многому другому. Это не та тема, которую можно разрабатывать, мотаясь по стране в реактивных самолетах. Хотя в нынешней вашингтонской журналистике, будь то в эфире или в печати, нет ничего, что указывало бы, что с темой легче совладать здесь, чем в Ки-Бискейн, Калгари или даже в Мехико. Всю вашингтонскую прессу словно бы парализовали размах и сложность происходящего.

Мерзкая получается тема для журналиста, особенно в топком зное вашингтонского лета. Но смотреть репортажи определенно стоит, возможно, даже самому поучаствовать, потому что любое решение и его жестокая реальность станут исторической вехой в календаре цивилизации и маяком всем поколениям, которые унаследуют землю – или то, что мы от нее оставим, так же как мы унаследовали ее от греков и римлян, майя и инков и даже от «тысячелетнего рейха».

Импичмент Ричарда Никсона завершится судебным процессом, который породит бурю газетных заголовков, эфирного времени на миллионы долларов и вердикт, который будет значить для обвиняемого столько же, сколько для судей. К началу процесса, если предположить, что Никсон не утратит своей извечной тяги к унижениям, которую ему никогда не удавалось удовлетворить, судьба его самого отодвинется в разряд мелких побочных последствий. Краткосрочная катастрофа его президентства уже нейтрализована, а исход его испытания импичментом лишь незначительно скажется на освещении его роли в исторических текстах грядущих дней. Он окажется в одной лодке с президентами Грантом и Хардингом как продажная и некомпетентная пародия на Американскую мечту, которую он так долго и громко прославлял в своих речах, как не просто кривая тварь, но кривая настолько, что ему нужен камердинер, чтобы утром натянуть штаны.

К тому времени когда Ричард Милхауз Никсон предстанет перед судом в сенате, единственной причиной для суда над ним будет попытка понять, как он вообще мог стать президентом Соединенных Штатов, а истинным обвиняемым будет политическая система Америки.

Суд над Ричардом Никсоном, если состоится, будет де-факто судом над Американской мечтой. Важность Никсона сейчас не просто в том, чтобы от него избавиться, – это чисто политическое соображение. Настоящий вопрос в том, почему мы вынуждены выразить вотум недоверия президенту, который победил с самым большим отрывом в истории президентских выборов.

Итак, памятуя о потребности в сне, который накроет очень быстро, давайте вернемся к двум основным соображениям: 1) необходимо действительно предать Никсона суду, чтобы понять нашу реальность в том смысле, в каком Нюрнбергский процесс вынудил Германию взглянуть на себя саму, и 2) жизненно необходимо заполнить вакуум, который оставит импичмент Никсона, и дыру, которая раззявится в 1976-м.

Rolling Stone, № 164, 4 июля, 1974

СТРАХ И ОТВРАЩЕНИЕ В ЛИМБО: ДЕРЬМО НЕ ТОНЕТ

«…Не успел я сделать какие-либо выводы, мне пришло в голову, что мои слова или мое молчание, вообще любой мой поступок будут тщетны. Какая разница, что кто-то знает или не хочет знать ? Какая разница, кто стоит во главе?Иногда приходят такие озарения. Существо этого дела скрыто в глубинах, мне не подвластных, и вмешаться в происходящее не в моих силах».

Джозеф Конрад. Сердце тьмы

М-да… Это будет не просто. Лысый качок из рекламного ролика «Mister Ocean» 69-го сделал то, что рискнул бы предсказать лишь самый циничный и параноидальный диссидент, когда-либо имевший дело с национальной политикой.

Если бы я прислушался к внутреннему голосу, то забросил бы пишмашку в «вольво» и, поехав к дому ближайшего политика, любого политика, швырнул бы ее ему в окно, в приступе идиотской ярости выкурил бы его из норы, а после полил бы слезоточивым газом и прогнал по главной улице Аспена с колокольчиком на шее и синяками по всему телу от разрядов высоковольтного шокера для скота.

Но старость то ли смягчила меня, то ли сломила мой дух настолько, что такого я, скорее всего, не сделаю, во всяком случае, сегодня, потому что неуклюжий простофиля в Белом доме только что вогнал меня в глубочайшую и отвратительнейшую депрессию.

Часов через пять после того, как по моджо-тайпу я отослал последний вариант обширной статьи про «кончину» Ричарда Никсона в хладную пасть наборного станка в Сан-Франциско, Джеральд Форд собрал в Вашингтоне пресс-конференцию, чтобы объявить, мол, только что даровал «полную, безусловную и абсолютную» президентскую амнистию всем до единого преступлениям, которые Ричард Никсон мог или не мог совершить за пять с половиной лет на высочайшем посту.

Форд выступил со своим решением без малейшего предупреждения в 10:40 мирным воскресным утром в Вашингтоне, выйдя с церковной службы с такой непреодолимой потребностью сеять милосердие, что поспешил в Белый дом (короткая пробежка через парк Лафайет) и собрал усталую, как водится по воскресеньям, усеченную бригаду корреспондентов и операторов, чтобы сообщить им (любопытно, голосом зомби), что не может более выносить мысли, что бывший президент Никсон, обезумевший от чувства вины, терзается в одиночестве где-то на пляже в Сан-Клементе, и что теперь совесть вынуждает его покончить и со страданием Никсона, и с всенародным страхом, который он вызвал, издав президентский указ такого головокружительного масштаба, что он раз и навсегда сотрет из памяти страны яд Уотергейта.

Так, во всяком случае, показалась мне, когда воскресным утром меня вырвал из глубокой комы отчаянный телефонный звонок Дика Така.

– Форд помиловал гада! – орал он. – Я ведь тебя предупреждал, да? Я дважды его похоронил, а он оба раза возвращался. А теперь он сделал это снова и прохлаждается на каком-нибудь поле для гольфа в Палм-Дезэт.

С тяжелым стоном я рухнул на кровать. «Только не это, – подумал я. – Я ослышался». На первой своей конференции в Белом доме Форд из кожи вон лез, лишь бы произвести впечатление и на вашингтонскую прессу, и на аудиторию национального телевидения тщательно продуманным отказом как-либо вмешиваться в отправление прокурором по особым делам Леоном Яворски его юридических обязанностей, а именно, исходя из улик, «возбудить процесс против любого и каждого лица». В контексте заданного вопроса ответ Форда широко истолковывали как сигнал Яворски, что к бывшему президенту особого отношения не требуется. Такая трактовка также укладывалась в ответ Форда на вопрос, заданный на слушании в ходе ратификации его кандидатуры в сенате несколькими месяцами ранее. Когда его спросили, сможет ли назначенный вице-президент помиловать назначившего его президента, если тот будет снят с поста по обвинению в уголовных преступлениях, Форд ответил: «Сомневаюсь, что общество это потерпит».

Я вспомнил слова Форда, так как сомневался, что правильно расслышал Дика Така, да и вообще слышал ли я его. Поднеся правую руку к глазам, я старался вспомнить, не съел ли на ночь чего-нибудь галлюциногенного. Если да, моя рука покажется прозрачной и я сумею ясно разглядеть все косточки и сосудики.

Но рука прозрачной не была. На мой новый стон из кухни прибежала Сэнди, чтобы узнать, что случилась.

– Дик Так только что звонил? – спросил я. Сэнди кивнула.

– Ага. Чуть ли не в истерике бился. Форд только что даровал Никсону полное помилование.

Я рывком сел, шаря вокруг себя, что бы разбить.

– Нет! – взревел я. – Невозможно!

– А вот и да. Я по радио слышала.

Я снова уставился на руки, чувствуя, как в груди собирается гнев, а в горле крик.

– Глупая лживая сволочь! Господи! Кто только голосует за вероломных подлецов! Даже тупицам нельзя верить! Только посмотри на Форда! Он слишком глуп, чтобы провернуть такую сделку! Черт, да у него лгать ума не хватит!

Сэнди пожала плечами.

– Он и пленки Никсону отдал.

– Срань господня! – Соскочив с кровати, я бросился к телефону. – Какой номер у Гудвина в Вашингтоне? Этот тупоголовый сукин сын из «Ротари» заключил сделку? Может, Дик что-то знает.

Но до Гудвина я дозвонился лишь сутки спустя, и к тому времени у меня была уже гигантская схема с датами, фамилиями и личными контактами, и всех их связывал прямо и крест-накрест лабиринт линий и стрелок. Три фамилии связей имели много больше других: Лэйрд, Киссиндждер и Рокфеллер. Я ночь напролет лихорадочно работал над схемой и теперь попросил Гудвина, пусть кто-нибудь в редакции ее перепроверит.

– Ха, – отозвался он. – Многие в Вашингтоне сегодня думают так же. Нет сомнений, тут какая-то договоренность, но… – Он помолчал. – Разве срок сдачи не на носу? Господи Иисусе, тебе ни за что не успеть все переделать до…

– Мать божественного мямли… – пробормотал я.

От слов «крайний срок» мои мозги на мгновение перемкнуло. Срок сдачи? Да. Завтра утром, через пятнадцать часов… Почти девяносто процентов моей статьи уже набрано, но красной нитью через нее проходила моя уверенность, что спасти от обвинительного приговора Никсона может только что-то вроде ядерной войны. А дурного в этом доводе было только то, что конструкция была треногая и основывалась, в частности, на предположении, что Джеральд Форд не лгал, раз за разом для протокола повторяя, что даже обсуждать президентскую амнистию для Ричарда Никсона не намерен, «пока не закончится своим чередом легальный юридический процесс».

Вашу ж мать! Повесив трубку, я зашвырнул схему на другой конец комнаты. Гребаный садист снова это провернул! Всего месяц назад он подставил мне ножку, уйдя в отставку под самый срок сдачи номера. У меня едва нервный срыв не случился оттого только, что я так просчитался. А теперь он опять это проделал с гребаной президентской амнистией, оставив мне меньше суток на полное переписывание уже набранной статьи в пятнадцать тысяч слов.

Совершенно невозможно, никакой надежды. Остается только затолкать в моджо-тайп побольше накарябанных в спешке страниц и надеяться на лучшее. Может, когда подойдет крайний срок, у редактора в Сан-Франциско найдется время как-то увязать обе версии. Но наперед никак не узнаешь, поэтому, когда статья выйдет в печать, интересно было бы ее почитать…

Да уж… Отпускай хлеб твой по водам… почему нет?

* * *

Я мрачно проклинал Никсона скорее по привычке, чем за жутковатую способность осложнять мне жизнь, как вдруг мне пришло в голову, что на сей раз это не Никсон, а Джеральд Форд. Это ведь он решил помиловать Никсона (по причинам, с которыми, будем надеяться, удастся разобраться позднее) 20 августа, когда дал указание своему юрисконсульту Филиппу Бьюкену выработать юридические частности и консультироваться с новым защитником Никсона Джоном Миллером, некогда референтом Роберта Кеннеди.

Невероятно, но Миллер сообщил Бьюкену, что ему надо убедиться, что президентское помилование будет «приемлемо» для Никсона, и сутки спустя вернулся с известием, что бывший президент (чье состояние, как официально заявили анонимные «друзья», на этой неделе было почти фатально «взволнованным и угнетенным» перспективой неминуемого предъявления обвинений большим жюри Леона Яворски) взял себя в руки и решил, что президентская амнистия его не оскорбит, конечно, в том случае, если Никсон заодно получит в собственность все пленки Белого дома.

Форд быстро согласился. Эта уступка принесет Никсону пять или более миллионов долларов: их он выдоит за львиную долю своих президентских мемуаров, за которые ему, по утверждению недавно нанятого агента, уже предлагали два миллиона задатка, к тому же он получает законное право либо уничтожить пленки, либо продать тому, кто даст наибольшую цену.

Договоренность о президентской амнистии была достигнута не раньше пятницы, 6 сентября, и лишь после того, как президент Форд отправил своего личного эмиссара Бентона Л. Беккера в Сан-Клементе удостовериться, что все идет гладко. Беккер, смутно зловещая фигура в вашингтонской юриспруденции, сам в настоящее время находится под следствием Налогового управления по делу об укрывательстве от налогов и называет себя «неоплачиваемым юридическим советником» президента Форда, а также его личным другом.

По словам Беккера, они познакомились в 1969 году, когда он добровольно вызвался помочь конгрессмену Форду в его неразумных стараниях убедить палату общин выдвинуть вотум недоверия главе Верховного суда США Уильяму О. Дугласу. Попытка жалко провалилась, и теперь Форд испытывает большую неловкость при ее упоминании, но по-прежнему защищает Беккера как «человека высочайшей профессиональной этики».

Тут есть разногласия. Согласно Washington Post, «источники в департаменте юстиции утверждают, что были изумлены, узнав, что Белый дом использовал Беккера для переговоров с бывшим президентом. «Господи, неужели Форд не знает о том деле? – сказал один из них. – Тип ведь под следствием».

В наши дни это необязательно дурной знак. За последние десять или около того лет большинство моих друзей в тот или иной момент находились под следствием, и мое собственное досье в ФБР начато где-то в 1958-м, когда я отказался от допуска к работе с секретными материалами на базе военно-воздушных сил на том основании, что считаю себя явной угрозой секретным материалам, так как решительно не согласен с лозунгом: «Моя страна, правая или нет».

Допуск мне не выдали, но никогда из-за этого не докучали. И потому меня не послали на сверхсекретную радарную базу у Полярного крута, обошли с повышением и отправили спортивным редактором в газету базы на побережье Флориды.

А… мысли опять путаются… Я говорил про Бентона Беккера и его щекотливую миссию обсудить подробности полной президентской амнистии для Ричарда Никсона, на чье трагичное душевное состояние уже тогда почти ежедневно клеветали анонимные друзья и советники. На этой стадии переговоров об амнистии и Форд, и Никсон обнаружили, что большое жюри Яворски планирует предъявить обвинения экс-президенту как минимум по десяти пунктам. Эта неприятная перспектива подвигла Форда предложить, чтобы Никсон умерил агрессию большого жюри, «добровольно» признав хотя бы малую долю вины за свою роль в Уотергейтском скандале в обмен на амнистию, которая все равно даст ему полную неприкосновенность – вне зависимости от того, что он признает.

Предложение едва не торпедировало переговоры. По словам одного советника Форда в Белом доме, Никсон его «гневно отверг», и Беккеру пришлось покрутиться, чтобы вернуть их в рабочее русло. Но к вечеру пятницы настроение Никсона улучшилось настолько, что он согласился принять и помилование, и пленки. Беккер был на седьмом небе. Прилетев в Вашингтон, он доложил Форду, что его миссия увенчалась стопроцентным успехом. Новый президент принял известие с благодарностью и назначил на воскресенье срочную пресс-конференцию, чтобы поделиться хорошими новостями с обществом.

* * *

Да… Я знаю, есть в этой истории что-то странное, но у меня нет времени ее перепроверять. Но все детали в той или иной форме печатались либо в Washington Post, либо в Washington Star-News.

Я упоминаю источники только потому, что, на первый взгляд, в этой истории нет никакого смысла. Но ни одна из статей, опубликованных в день оглашения договоренности Форда с Никсоном в нью-йоркских или вашингтонских газетах, тоже смысла не имеет – в основном потому, что в Вашингтоне, если кто-то не хочет, чтобы его нашли, отыскать его в воскресенье крайне трудно, и это относится практически ко всем здравомыслящим людям, кроме одного, кто собирает пресс-конференцию в половине одиннадцатого утра, чтобы с каменным лицом пробубнить заявление, от которого, как ему прекрасно известно, половина страны будет к вечеру стоять на ушах. Но к вечеру версия амнистии по Форду уже разнеслась на всю страну по радио, пока разъяренные редактора Times, Post и Star еще пытались выковырить своих лучших «ищеек» из загородных домиков в горах Виргинии или на побережье Мериленда.

* * *

Звонок Така я помню смутно. Всего за пять часов до него я отрубился в ванне после эдак ста тридцати трех часов непрерывной работы над текстом, который таскал за собой уже два месяца, переписывал потрепанные блокноты на арендованных пишмашках в номерах отелей от Ки-Бискейн до Лагуна-Бич, регулярно мотался в Вашингтон, чтобы прикинуть уровень напряженности и раскладку по времени, а потом опять в Чикаго или Колорадо… и снова в Вашингтон, потому что заглушки, наконец, сорвало все разом в начале августа, когда Никсон вдруг сломался и ушел, нанеся мне удар перед самой сдачей материала, и я оказался на грани истерической усталости, когда с воем требуешь амфетаминов, и был выжат настолько, что помочь мне могла бы лишь самая экстремальная химиотерапия.

Чтобы оправиться от коллапса такого масштаба, требуется около месяца и по меньшей мере еще год, чтобы избавиться от воспоминаний. Сравнить такое можно лишь с долгим-предолгим мгновением невыразимой печали, какую испытывает тонущий в те последние секунды, когда тело еще борется, но разум уже сдался, – ощущение полнейшего поражения и ясное его понимание, от чего последний миг перед утратой сознания кажется почти мирным. Спасение в такой момент гораздо болезненнее смерти в воде: с выздоровлением возвращаются ужасные воспоминания о том, как силился вдохнуть.

Именно такое чувство возникло у меня, когда Так разбудил меня в то утро сказать, что Форд даровал Никсону «полую и безоговорочную» амнистию. Я только что написал длинный и временами даже внятный анализ того, как Никсон сам загнал себя в угол и почему очевидно, что вскоре его привлекут к суду и вынесут обвинительный приговор за «помехи правосудию», а тогда Форд его помилует – по многим причинам, с которыми я не мог согласиться, но о которых Форд уже заявил так твердо, что нет смысла об этом спорить. Логику приговора, обрекающего Никсона на год в одной камере с Джоном Дином, было бы трудно опровергнуть как с юридической, так и с этической стороны, но к тому времени я уже достаточно хорошо разбирался в политике, чтобы понять, что Никсону придется признать себя виновным, скажем, в изнасиловании и убийстве сына республиканского сенатора, прежде чем Джеральд Форд даже задумается о том, чтобы позволить ему провести сколько-то дней за решеткой.

С этим я более-менее смирился. Приблизительно так же, как после полутора лет лихорадочной борьбы за устранение Никсона смирился с мыслью, что Джеральд Форд может делать практически все, что пожелает, лишь бы оставил меня в покое. Уже через несколько часов после отставки Никсона мой интерес к внутренней политике катастрофически увял.

Пять с половиной лет я смотрел, как банда гангстеров-фашистов обходится с Белым домом и механизмом федерального правительства в целом как с завоеванной империей, которую полагается грабить на потребу желаниям или капризам победителей, и перспектива безобидного, недалекого придурка вроде Джерри Форда с надзирающим за ним осторожным Конгрессом на два года или даже на шесть лет принесла желанное облегчение. Даже зловещее видение – вице-президенту Нельсону Рокфеллеру всего один шаг до президентского кресла – не слишком меня волновало.

После более десяти лет гражданской войны с Белым домом и всеми свиньями, которые там жили или работали, я был готов оправдать за недостатком доказательств обратного почти любого президента, который вел себя хоть сколько-нибудь по-человечески и у которого хватало здравого смысла не расхаживать на публике со свастикой на рукаве.

* * *

Кажется, я что-то подобное написал после ухода Никсона. Теперь оставалось по долгу службы исписать достаточно страниц, чтобы оправдать расходы, которые накопились, пока я гонялся за ним по всей стране и глядел, как он все глубже и глубже увязает в болоте собственных экскрементов. На ранних стадиях панихиды был несомненный кайф в том, чтобы смотреть, как Конгресс неохотно собирается на титаническую битву с Ричардом Никсоном и его личной армией «водопроводчиков», захвативших всю исполнительную ветвь власти.

Но к середине прошлого лета противостояние и раскрытие карт стало неизбежностью, и когда Никсон посмотрел в августе на балансовый отчет и увидел, что против него объединились и законодательная, и судебная ветви, то понял, что его дни сочтены.

9 августа он подал в отставку и двенадцать часов спустя уехал из Вашингтона в облаке позора. Ему пришел конец, в этом сомнений не было. Даже в самом ближайшем его окружении поговаривали, что под конец он был в состоянии опасной мании, а его прощальная речь перед аппаратом кабинета министров и Белого дома была настолько явным бредом, что мне стало его жаль. И когда вертолет унес его в изгнание в Калифорнию, почти видимая дрожь облегчения пронеслась по толпе на лужайке Белого дома, собравшейся посмотреть печальный спектакль его отбытия.

Никсон был в тридцати тысячах футов над Сент-Луисом на «борту 1», когда его избранный преемник Джеральд Форд принес присягу. Никсон лично выбрал Форда на замену Спиро Эгню, осужденному несколькими месяцами ранее за мошенничество с налогами и вымогательство. И сам Никсон перед уходом безмолвно признал свою вину в уголовном заговоре с целью препятствования правосудию.

Я уехал из Вашингтона на следующий день после присяги Форда, слишком усталый, чтобы испытывать что-либо, кроме маниакального облегчения, пока тащился через вестибюль Национального аэропорта с двустами фунтами расшифровок сенатских слушаний и слушаний судебной комиссии палаты представителей по Уотергейту, которые из-за вынужденной отставки Никсона разом отошли вдруг в область истории. Я не знал наверняка, зачем они мне нужны, но материалы всегда полезно иметь под рукой, и я считал, что после двух-трех месяцев сна, возможно, найду им применение.

Теперь, почти четыре недели спустя, чемодан с расшифровками все еще открыт возле моего стола. Теперь, когда Джеральд Форд даровал Никсону амнистию, столь полную, что ему никогда и ни за что не придется отвечать перед судом, кипы бумаги, которые, не уйди он в отставку, обеспечили бы его импичмент, начинают бередить мое любопытство.

Непритязательная музычка

и вожделенный сон… Постоянные свары,

бесполезные брифинги и вой под дверью…

«Американская политика никогда не будет прежней».

Сенатор Джордж Макговерн. Из речи о согласии баллотироваться в президенты. 13 июля 1972, Майами, Флорида

Еще один теплый вашингтонский ливень, в 4:33 жаркого утра среды, бьет каплями пота в мое окно. Двенадцать футов шириной и три высотой, высокий желтый глаз апартаментов редакции внутренней политики смотрит поверх гниющих крыш столицы нашей родины на скрытые за дождем и туманом беломраморный шпиль мемориала Джорджа Вашингтона и темный купол Капитолия. В соседнем номере из радио воет хиллбилли.

«… И, когда в Далласе полночь, я где-то на большом реактивнике… если бы только тебя понять, может, я справился бы с одиночеством…»

Непритязательная музычка и кварта «Дикой индюшки» на тумбочке, залит по гланды чем-то, что было в том мешке, который я купил сегодня в Джорджтауне, смотрю на гигантский заголовок во вчерашней Washington Post.

ПРЕЗИДЕНТ ПРИЗНАЕТ СВОЙ ОТКАЗ ВЫДАТЬ ИНФОРМАЦИЮ. ПЛЕНКИ ДОКАЗЫВАЮТ, ЧТО ОН САНКЦИОНИРОВАЛ УКРЫВАТЕЛЬСТВО

Каждые полчаса WXRA – радио дальнобойщиков в Александрии – выбалтывает все новые и новые мерзости о «быстро тающей» поддержке в палате общин и сенате. Все десять членов судебной комиссии, на прошлой неделе проголосовавших против импичмента по национальному телевидению, теперь официально изменили позицию и говорят, что намерены голосовать за импичмент, когда – или если – вопрос о нем будет выдвинут на голосование в палате общин 19 августа. Даже Барри Голдуотер намекнул (а после отрицал) корреспонденту UPI, дескать, Никсону следует уйти в отставку ради блага страны … а также ради блага Голдуотера и всей республиканской партии. \"

Вот уж точно. Крысы спешно покидают корабль, даже выживший из ума сенатор от Колорадо Питер Доминик, рупор республиканцев, менее двух лет назад номинировавший Никсона на Нобелевскую премию мира, счел «горестной новостью» это сделанное в последний момент признание президента в своей причастности к Уотергейтскому укрывательству.

Ричарду Никсону недолго осталось барахтаться, и это не слишком «горестная новость» для многих, вот только изгнание дешевого гада должно произойти здесь, в Вашингтоне, и займет остаток нашего лета.

«День прожить, возлюбленный Иисус, о большем я не прошу…»

А теперь песня «Compton Brothers» про «…когда кончилось вино, а в музавтомате вышли все песни…»

Господи, нужно еще льда и виски. Налить в мешок воды и высосать жижу со дна. Дождь все хлещет в окно, предрассветное небо еще черно, в номере сыро и холодно. Как, черт побери, включается отопление? Почему моя кровать завалена газетными вырезками и переплетенными подборками стенограмм слушаний по импичменту Никсона?

Ох… безумие, безумие. В такой день даже перспектива падения Ричарда Никсона меня не заводит. Гребаная дрянная погодка.

В такой же вот день давным-давно я напевал себе под нос на мосту в Луисвилле, Кентукки, в старом «шеви» с тремя-четырьмя славными парнями, которые работали со мной на фабрике мебели в Джефферсонвилле, Индиана. Шины шипели на мокром асфальте, дворники метались взад-вперед на утреннем дожде, а мы с пакетами ланча подпевали кантри из радио, когда кто-то вдруг сказал:

– Господи Иисусе, мы что, в такой день работать будем? Да мы, наверно, совсем рехнулись. В такой день надо валяться с хорошей бабой в теплой постели, и пусть по жестяной крыше барабанит дождь, а у кровати бутылка хорошего виски.

«Дай мне побыть в твоем утре, дай мне побыть в твоей ночи… Дай мне быть рядом, когда я тебе нужен… и сделать все, как надо…»

Эх, неотвязный хонки-тонк… Похоже, меня одолевает тоска по тому сну про жестяную крышу, ливень, про то, как валяешься с телкой, а дверь заперта на большой железный болт, кокон теплой постели, и связь с внешним миром оборвана, кроме как по дешевому – за четырнадцать девяносто пять – радио, которое воет «Чую крысу» и «Дикая сторона жизни».

Погода нелетная. И Национальный, и Даллас «закрыты до полудня». И все равно я хватаю трубку и требую сделать мне билет в Колорадо. Плевать на погоду…

Женщина, взявшая трубку «Юнайтед эйрлайнс», пообещала «улучшение погоды» после полудня и, мол, на рейс 16:40 на Денвер уйма мест.

– Чудесно, – отозвался я. – Но мне нужно место первого класса в салоне для курящих.

– Посмотрю, что можно сделать, – сказала она и пару минут спустя вернулась с дурными новостями: – В курящем все места заняты, сэр, но если для вас не так важно…

– Так важно. Я должен курить. Я на этом настаиваю. Она проверила еще раз, на сей раз с лучшим результатом.

– Думаю, мы откроем вам место, сэр. На какую фамилию?

– Нейдер, – сказал я. – Р. Нейдер.

– Как она пишется?

Я произнес по буквам, поставил будильник на два и заснул на диване во все тех же мокрых плавках. После двух месяцев Процесса об Импичменте Никсона нервы у меня были на пределе от постоянных пререканий, раздраженной враждебности бесполезных брифингов для прессы по утрам в Белом доме и долгих потных дней бесцельного брожения по коридорам офисного здания Рейберна на Капитолийском холме в ожидании крупиц мудрости от любых двух-трех из тех тридцати восьми незадачливых конгрессменов в судебной комиссии, кто заслушивал показания по маловероятному импичменту Ричарда Никсона.

Жутковатый вышел спектакль: вся империя Никсона, еще два года назад казавшаяся неуязвимой, прямо у нас на глазах разваливалась под собственным гнилым весом. Нельзя отрицать, что это сенсация огромного и исторического масштаба, но освещать ее изо дня в день было настолько унизительно скучно, что трудно было сосредоточиться на том, что происходило на самом деле. Это была сенсация не для журналистов, а для юристов.

* * *

На самолет я так и не попал. Около полудня меня вырвали из сна уханье в дверь и голос, который орал:

– Просыпайся, черт побери, весь город на ушах, сукин сын сломался, он уходит.

«Нет! – подумал я. – Только не сейчас. Я слишком слаб, мне не справиться».

Из-за гребаных слухов я почти неделю круглые сутки лихорадочно мотался по Вашингтону и, когда наконец свершилось, был совершенно без сил. Глаза у меня заплыли от отравления хлоркой, и когда я попытался встать, чтобы открыть дверь, то едва не сломал оба колена. Я заснул в кедах на резиновой подошве, которые заклинило простыней в изножий кровати так прочно, что первой моей мыслью было: «Меня привязали!»

Ревущий голос за дверью принадлежал Крейгу Веттеру, тоже автору Rolling Stone, который вот уже две недели старался связаться со священником Никсона. Но и со священником теперь было покончено, и город сходил с ума. Один репортер Washington Post сказал, что никогда не видел такой лихорадки в отделе новостей, даже когда убили Джона Кеннеди, даже во время кризиса с кубинскими ракетами. На Капитолийском холме преобладали слухи, что Никсон то ли выступил перед полной сессией Конгресса в 16:30, то ли готовится выступить с последним заявлением в 19:00 по всем трем телеканалам. Но звонок в пресс-отдел Белого дома прикончил оба слуха, хотя в газету сбежались репортеры, принесшие третий, совершенно иной: то ли Зиглер, то ли сам Никсон сейчас спустятся ради какого-то заявления.

Шесть звонков выдали по меньшей мере еще шесть невероятных слухов. Каждый коммутатор в городе, хотя бы как-то связанный с журналистикой или политикой, был наглухо занят и бесполезен. Позже вечером был занят даже главный коммутатор Белого дома, даже личные секретари из-за хаоса сняли трубки.

Около 13:30 в среду я наконец дозвонился Марти Нолану в пресс-центр Белого дома. Мы сравнили слухи и довольно быстро с ними расправились.

– Ерунда все это, – сказал Нолан, – нас просто водят за нос. Ничего серьезного он не сделает. А мы все – из-за крошечного шанса, вдруг он что-то придумает, не решаемся покинуть гребаный каземат.

Я сам едва удержался от поездки туда, но, договорившись с Ноланом и еще шестью людьми на стратегических позициях в разных частях города, что они позвонят мне, как только начнет происходить что-нибудь интересное, решил, что лучше всего будет оттащить оба телевизора и радио на столик у бассейна и попросить все звонки переключать на телефон спасателя. Это оказалось наилучшим выходом: мы с Веттером создали довольно эффективный коммуникационный пост и следующие сорок восемь часов могли следить за безумием, не отходя от бассейна.

Зыбучий прилив накатывает на пляж

в Сан-Клементе… Зиглер везет известие

Боссу… Генерал Хейг и мешок

десятипенсовиков… Священник-сибарит

и полоумный раввин… Опять разговоры

о «выборе самоубийства»…

М-да… чертова история позади. Она закончилась после полудня в четверг со всей элегантностью и смыслом бутылки колы, выброшенной с площадки третьего этажа пожарной лестницы на Боуэри: разбилась о тротуар и до чертиков напугала всех кругом – от тех, кого изрезало осколками стекла, до роя «невинных зевак», которые так и не поняли, что стряслось.

И, вероятно, никогда не поймут: в произошедшем есть что-то странное, неразрешенное, болезненно незавершенное. Весь Вашингтон сегодня провонял грандиозной психологической битвой, которую никто, по сути, не выиграл. Ричард Никсон был сломан, избит кнутом и кастрирован разом, но я не испытал ни настоящего кайфа, ни воодушевления, что был в первом ряду зрителей на финальных сценах, на Панихиде, когда впервые в истории Америки президента выгнали из Белого дома и бросили в канаву вкупе с прочими подонками и уголовниками.

Оглядываясь на три последних месяца его президентства, легко понять, что Никсон был обречен с самого начала, во всяком случае, с того момента, когда Арчибальд Кокс впервые решил спровоцировать конфронтацию по вопросу «привилегий исполнительной власти», послав судебных приставов Верховного суда в Белый дом с повесткой на выдачу пленок с записями из Овального кабинета.

Разумеется, Никсон повестку проигнорировал, но даже поспешное увольнение Кокса, Ричардсона и Рукельсхауса уже не могло перечеркнуть факт ее существования. А когда Яворски в Верховном суде США оспорил право Никсона игнорировать повестку, колесо судьбы покатилось. С этого момента всем главным действующим лицам, кроме самого Никсона, стало ясно: немыслимое сделалось неизбежным, теперь лишь вопрос времени… И приблизительно тогда Никсон начал утрачивать связь с реальностью.

Уже через несколько часов после склоки Яворски с «адвокатом [Никсона] по Уотергейту» Джеймсом Сент-Клэром на особом заседании Верховного суда я с удивлением услышал от Пата Бьюкенена, что Никсон и его мастаки в Белом доме уверены, что вердикт будет 5:3 в их пользу. Даже Бьюкенен, который семьдесят девять процентов всего времени мыслит рационально, по всей очевидности, считал (менее чем за две недели до того, как суд единогласно проголосовал против Никсона), что пять из восьми судей, которые будут принимать решение, не найдут юридических возражений против ратификации полоумной идеи Никсона, что все, обсуждавшееся в официальном кабинете президента, даже явно уголовный сговор, является личной собственностью президента, если он решил записать дискуссию на личном звукозаписывающем оборудовании.

Что хотя бы некоторые судьи, лично назначенные Боссом в Верховный суд, не согласятся с радостью подписаться под концепцией президентской неприкосновенности, которая была издевкой и над конституцией США, и над Великой хартией вольностей, – личные стратеги Никсона, вероятно, такую возможность рассматривали, но отмахнулись от нее как от притянутой за уши и вообще слишком идиотской.

Правду сказать, до сих пор не верится, что кое-кто из ближайших советников президента конституционно демократической страны в год тысяча девятьсот семьдесят четвертый всерьез думал, что высшая судебная инстанция любой конституционной демократии пойдет на скандал, который, вероятно, станет самым дискредитированным прецедентом в истории англо-американской юриспруденции, замахнется на «божественное право королей», дескать, президент Соединенных Штатов или любой другой якобы демократической страны превыше и вне «закона».

Что Никсон и его персональное гестапо взаправду верили в подобное, свидетельство пустоголовости тех, кого Никсон взял с собой в бункер, когда понял, что пора посерьезнеть.

* * *

Даже когда они ревели и ругались, в их голосах слышалась параноидальная тревога, словно они уже чувствовали, как отлив хватает их за лодыжки, – в точности как Никсон, наверное, чувствовал несколькими неделями раньше, когда, закатав штаны, гулял по пляжу в Сан-Клементе, в злобном одиночестве ожидая результатов голосования в Верховном суде за или против «президентских привилегий». Волна набежала, закрутилась у его лодыжек и, схлынув, едва не утащила его в океан, когда с большой дюны перед «Ла Каза Пасифика» Зиглер крикнул:

– Господин президент! Господин президент! Мы только что получили известие! Голосовали единогласно! Все восемь!

Никсон улюлюкает от радости, замирает как вкопанный, отпечатки его ног заполняются водой, а он выбрасывает вверх руки жестом победы.

– Отлично! – кричит он. – Я так и знал, что выиграю, Рон! Даже без дурацкого клоуна Ренчбурга. Не зря я назначил говнюков в суд!

Зиглер пялится на обреченное путало у кромки прилива. Чему он ухмыляется? Почему так радуется этим ужасным новостям?

– Нет! – кричит он. – Я не то имел в виду! Совсем не то! – Он мешкает, сглатывает рыдание. – Голосование было единогласным, господин президент, против вас.

– Что? – Пугало на пляже обвисает. Плечи поникают, руки истерично хлопают по карманам мокрых штанов. – Грязные сволочи! – вопит он. – Я им хребет-то сломаю!

– Да, сэр! – орет Зиглер. – Они еще пожалеют, что на свет родились.

Рывком достает из внутреннего кармана блокнот и записывает: «Сломать им хребет». К тому времени мокрый президент уже вскарабкался на дюну.

– Что произошло? – рявкает Никсон. – Кто-то добрался до Бергера?

Зиглер кивает:

– А как иначе? Вероятно, это был Эдвард Беннет Уильяме.

– Конечно, – соглашается Никсон. – Нельзя было оставлять тупого сукиного сына одного в Вашингтоне. Мы же знали, что он свое сделает. Затем его и назначили. – Он злобно втаптывает одинокое обледенелое растеньице в песок. – Проклятье! Куда смотрел Колсон? Он ведь должен был Бергером заняться, так?

Зиглер морщится.

– Колсон в тюрьме, сэр. Забыли?

Никсон смотрит на него пустыми глазами, но берет себя в руки.

– Колсон? В тюрьме? Что он натворил? – Подобрав длинную плеть водоросли, он хлопает себя по коленке. – Неважно, я вспомнил… Ну а Эрлихман? Он же умеет вертеть Бергером и прочими клоунами, как чертовыми марионетками!

Зиглер с мгновение смотрит в океан, его взгляд затуманивается.

– Понимаете, сэр … от Джона нам немного пользы. Его тюрьма ждет.

Никсон напрягается, водоросль падает на песок.

– Срань господня, Рон! С чего бы Джону отправляться в тюрьму? Он один из лучших слуг общества, которых мне выпала честь знать!