Н. Задеев

Не война, а мир

настоящая хроника[1]

Сперва наперво хочу объяснить всем заинтересованным лицам (потому что незаинтересованным это не надо — да им и вообще ничего не надо!) смысл и суть названия данного документа, а также подзаголовка.

НЕ ВОЙНА, А МИР есть полемика с названием сочинения болтатриста (это мое юмористическое переосмысление известного слова беллетрист) Алексея Слаповского, которое называется «Война балбесов».

Сразу хочу упредить, что я не терплю грубых слов и болтатрист сказано в виде юмора, а не оскорбления. Я никого в жизни не оскорблял, хотя меня неоднократно, но моя позиция неизменна.

В силу этой же причины мне хотелось бы охарактеризовать сочинение Алексея Слаповского пасквилем, но я воздержусь, тем более, что заинтересовался вопросом последствий публикации пасквиля, прочел многие журналы и газеты и увидел, что критики сделали за меня мое дело, дав верную и прямую оценку не только сочинению «Война балбесов», но и всему творчеству Алексея Слаповского, болтатриста, как явлению аморальному, легкомысленному, беспардонно-нахрапистому как в художественном, так и в человеческом смысле, за исключением тех, кого эта легкомысленность извращенно радует, подтверждая и утешая их собственную легкомысленность, поскольку, рассуждая философски, в других людях мы хвалим то, что в нас самих есть. Впрочем, и ругаем то же самое.



Но меня не это волнует.

Пусть бы он, то есть Алексей Слаповский, болтатрист, сочинял свои повести и романы и печатал их, если уж есть дураки, которые печатают в журналах и даже в книгах... Кстати, о книгах. Данную повесть «Война балбесов» я нашел именно в книге. Я увидел ее на книжном уличном лотке, с презрением осматривая его и видя все тех же голых женщин на обложках, что и раньше, а также кровь и пистолеты — и ни одного классического произведения. Правда, тут я ошибся и, вглядевшись в одну почти голую женщину, узнал в ней по названию книги «Анну Каренину». Я возмутился и стал говорить продавцу о бессовестности его занятия, на что он ответил, что не сам книги печатает, а только продает, что, конечно, легко разбивается логикой, потому что если не хочешь участвовать в грязном деле, то и не продавай, а он указал мне в виде еще более отрицательного примера пример книги, на обложке которой изображен схематично голый мужчина задом, но хоть он задом, а по положению рук было абсолютно ясно, что он делает. Меня и это возмутило, и то, что на плечах у мужчины крылья, как у ангела. Стал читать название помимо рисунка — и в нем увидел замаскированную порнографию или, вернее, матерщину. Книга называлась «Я — не я»[2]. А между тем, каждому ребенку известно, какое продолжение у этой поговорки. Продолжение именно то, что крупным планом нарисовано на обложке среди других частей тела мужчины. Это — центральная часть тела сзади, если кто не понял. То есть: «Я не я, и ж... не моя», вот какое народное звучание этой поговорки, но народ свои поговорки сочиняет в простоте, без задней (извините за опять невольный юмор) мысли, в устах же образованного человека, давно замечено, народные мудрости звучат издевательски и цинично, тут особый глубокий вопрос, требующий отдельного рассмотрения. Вот она, позиция нынешней творческой интеллигенции, подумал я, перевернул книгу и увидел, что автор не постеснялся напечатать на задней (извините еще раз!) обложке свою фотографию. И даже сведения о себе. И меня ужаснуло, что этот человек был учителем, то есть учил детей. Что он был журналистом, то есть рассказывал людям, как жить, сам вынашивая в душе только ехидные (что увидим впоследствии) мысли о человеческой природе. Как бы желая подольститься, он указал, что был еще и грузчиком, но, без сомнения, это было сделано не для познания народной жизни, что очень полезно на примере Максима, допустим, Горького, а из-за пьянства, когда его выгнали и из учителей и из журналистов. Впрочем, если это не так, то сразу же беру свои слова обратно, я, в отличие от Алексея Слаповского, не клеветник, о чем не знаю, того не говорю. Он же говорит исключительно только о том, чего не знает.

Главное открытие ждало меня впереди. Пролистав книгу, я увидел, что в ней роман и две повести, одна из которых, кстати, называется «Здравствуй, здравствуй, Новый год!» То есть, подумал я, он просто помешался, этот автор, на матерщине и на средней части обратной стороны тела. Потому что опять-таки с детского сада каждый ребенок знает поговорку: «Здравствуй, ж..., Новый год, ты приехал, а я вот!»

Но мне равнодушно и это, пусть он даже, извините, педераст, раз так интересуется филейными мужскими частями, это, как сейчас выяснилось из прессы и даже законодательства, личное дело охоты и склонностей каждого. Я имею об этом свое особое мнение, но у меня есть свойство не распыляться и если я говорю об одном, то говорю об одном, иначе мои размышления невозможно вместить ни в какие объемы, я умею держать мысль! Это, сознаюсь, не мое изречение, а слова незабвенного моего старшины в армии Хулиева. Старшина Хулиев был очень задумчивым человеком. Если подойдешь к нему по служебному вопросу и скажешь, как положено по Уставу: «Разрешите обратиться, товарищ старшина?» — он долго на тебя смотрит, а потом скажет: «Держи мысль!» И отойдет от тебя, погруженный в свое состояние. И ты держишь мысль, не забываешь. Потому что старшина Хулиев в любой момент может зафиксировать тебя и спросить: «Ну, чего ты хотел?» Некоторые не могли вспомнить, особенно когда вопрос старшины возникал через месяц или два, я же держал мысль крепко. Старшина заметил эту особенность и однажды решил меня проверить. В январский трескучий день он, выдавая мне в бане белье, спросил неожиданно: «А с каким вопросом вы обращались ко мне, рядовой Задеев (это уже не юмор, это моя фамилия, в которой ничего смешного нет и происходит она от слова, например, задеть), так вот, с каким вопросом вы обращались ко мне, рядовой Задеев, двадцать восьмого июня прошлого года в восемнадцать часов тридцать пять минут местного времени?» И я, ничуть не растерявшись, четко отчеканил: «Двадцать восьмого июня прошлого года в восемнадцать часов тридцать пять минут, товарищ старшина, я обратился к вам по поводу красить ли щиты наглядной агитации в Аллее Героев только с одной стороны или и с другой, которая вплотную примыкает к кустам и ее все равно не видно?» — «Крась с обоих», — ответил старшина, и я покрасил, счистив предварительно снег и наледь как с кустов, так и со щитов. Другой же запросто мог получить наряд вне очереди за неуставную забывчивость.

Так вот, я умею держать мысль и знаю, куда иду.

А иду я к главному. Прочитав повесть «Война балбесов», а затем и роман, а затем и еще один, я обнаружил, что главным действующим местом этих сочинений является мой родной Полынск, где я вырос и родился, и живу почти безвылазно сорок три года, работая киномехаником в кинотеатре «Москва».

Я обнаружил огромное количество фактических несовпадений и стал узнавать, сколько же прожил в нашем городе автор, что так извратил все — вплоть до географических названий, не говоря уже о людях?

Мой родственник, служивший в определенных органах в городе Саратове (Полынск находится в Саратовской области, а не в Сарайской, как довольно неумно переименовал ее А. Слаповский), помог мне выяснить, хотя я не люблю его и не поддерживаю с ним знакомства, что автор не только не проживал в нашем городе, но даже никогда в нем и не был. Разве что проплывал мимо — поскольку Полынск находится не на придуманной речке Моче (ударение на первом слоге), а на существующей давно и полноводно реке Волге, которая была, когда не было ни автора, ни меня, ни Полынска, ни вообще даже цивилизации по обоим сторонам, за исключением, может быть, доисторических кочевников.

Находится он ниже по течению от Саратова, но выше, например, от Балакова — это для ориентира тем, кто не разбирается в географии. И уж конечно не такой захолустный и провинциальный, как изобразил его автор, и населения в нем гораздо больше. Железная дорога есть, это правда, но нет никакого оврага, нет никакого Заовражья и, что самое главное, не было никакой войны, уж мне ли не знать, если автор самонадеянно назвал точную дату: 29 июля 1992 года, мне ли не знать, если именно 29-го июля, такое уж совпадение, лично у меня — день рождения. Не было никакой битвы, никто никого не убивал и даже не ранил, не было даже драки, поскольку драки бывают (бывали!) только в одном месте — в парке около кинотеатра «Москва» (а не возле кладбища, как утверждает автор, у нас и кладбища-то нет, оно — за городом). Мне ли не знать, если я в тот день был трезв, во-первых, потому, что совсем не пью спиртных напитков, а во-вторых, потому, что сделал себе и людям подарок, выписав из Саратова в тот день отличный фильм «Белое солнце пустыни», который любят космонавты, потому что лишь издалека начинаешь по-настоящему любить человеческое искусство, а в этом фильме оно именно такое, в отличие от искусства А. Слаповского, которое, если быть точным, искусством назвать вообще нельзя.

Я не ортодокс (не надо только высокомерно усмехаться, что киномеханик знает такие слова и правильно пишет, да, знаю — и пишу, заглядывая без стеснения иногда в орфографический словарь за исключением слов, в правильном написании которых уверен), я не ортодокс и допускаю фантазию в художественных произведениях, тем более, например: Гоголь. Но Гоголь ведь, когда у него пропадает нос, не делает вид, что это произошло на самом деле, он так это изображает, что любому ясно, что это выдумка, — служащая, однако, социальному анализу.

Пусть в повести «Война балбесов» (я на ней сконцентрирую внимание, ибо в остальных произведениях, где упоминается Полынск, вещи не только выдуманные, но просто и страшные своей залихватской аморальностью — и я боюсь запачкаться душой) город Полынск превращен в захолустный и некультурный, пусть придумано какое-то Заовражье, пусть!

Но вот про людей не надо выдумывать, не надо!

Люди — они живые и настоящие в Полынске, если тебе так охота их изобразить в ложном свете, тогда уж и название города придумывай, чтобы не было так больно и обидно.

Ведь есть же совпадения фамилий! — и когда я указал на них носителям этих фамилий, они пришли в изумление, в обиду, в нестерпимый гнев. И тут уж мне пришлось отговаривать их от поспешных действий, объясняя, что такое художественный вымысел и что совпадения ничего не значат: например, если Павлик Морозов оказался не герой, а наоборот, то из этого не следует, что нужно обижаться всем, кто носит имя Павел Морозов.

Отговорил — иначе господину болтатристу пришлось бы плохо. Люди в Полынске умеют, когда рассердятся, обращаться с наглецами от всей души, по мужски — и господин болтатрист запомнил бы это на всю свою оставшуюся болезненную жизнь.

Прежде, чем указать на совпадения фамилий при расхождении сути — чтобы яснее стала тенденциозность и аморальность автора — я скажу о главной особенности города Полынска. Это город, который живет наперекор стихиям — как природным, так и социальным, иногда он живет просто наперекор всему.

Отчасти это объясняется его географическим положением. Он находится на правом высоком берегу Волги, на холме, но сзади него широкая протока, и вот когда начинается весеннее половодье, он оказывается без сухопутного сообщения, до него невозможно добраться, из него невозможно выбраться, кроме редкого водоплавающего транспорта: две баржи и пароход даты строительства 1913 года; живет в это время на самообеспечении. А будучи на территории так называемого Саратовского моря или, иными словами говоря, Волгоградского водохранилища, половодья стали держаться по полгода.

Короче говоря: характер города и его жителей в силу этих и других условий сложился так: когда все вокруг жили хорошо, мы жили плохо. Когда вокруг все стали жить плохо (это аксиома, не требующая доказательств) мы живем наперекорно — хорошо. Уже поэтому никакой войны у нас не может быть, даже дико об этом подумать! В советские времена, когда радио и газеты доставляли радостные вести с полей, ферм, заводов и фабрик, я видел, как всякий разумный человек, несоответствие действительности, видимой в Полынске — и был совершенно открытым диссидентом, да и все в Полынске были поголовно диссиденты, включая секретаря городского комитета Коммунистической партии, который, запросто останавливаясь на улице с людьми, спокойно выслушивал правду и в ответ говорил правду еще более сильную ввиду своей осведомленности. Но потом, когда те же газеты, то же радио и телевидение стали трубить о всеобщей экономико-политической и социальной хмурости и унынии, я посмотрел на посвежевшие улыбающиеся лица полынчан (именно полынчане, а не полынцы следует произносить, г. болтатрист!) — и увидел, что город опять живет своей наперекорной жизнью.

А теперь о подзаголовке (поскольку я держу мысль и обещанного не забываю — даже если читатель забыл!). Настоящей хроникой этот документ назван в противовес выдуманной хронике болтатриста Алексея Слаповского.

Для сравнения достаточно сравнить, какими людьми являются люди, носящие те же фамилии, что в его пасквиле «Война балбесов».

Милиционер Юмбатов вовсе не милиционер, а работает шофером машины при ОРСе (сиречь отдел рабочего снабжения, а теперь не знаю, как называется) полынского отделения железной дороги, отец троих детей, старшая из которых, Настя, вышла уже замуж, своей семьей живет. Вот о Насте бы рассказать г. болтатристу — а не рассказал, потому что не знает о ней ничего!

Дело в том, если конкретно о Насте, что полынчане, хочешь не хочешь, а должны как-то соответствовать сложившейся в городе особенной атмосфере доброты и культивации хороших качеств, причем даже не специальными мерами это делается, а просто так, вприглядку. У Насти же имелся недостаток — ревность, и она от него мучалась. Есть у нас в Полынске парашютный авиаклуб, куда приезжают тренироваться из Саратова, с одной стороны это не имеет отношения к Насте и ее мужу Владимиру Потапчуку, а с другой стороны, оказалось, самое непосредственное, хотя и случайно. Дело было так. Однажды Владимир, тоже шофер, как и тесть, ехал на своей грузовой машине из села с продуктами, а в это время с самолетов парашютисты совершали тренировочные прыжки. Среди них была одна молодая красивая парашютистка. Она прыгнула с парашютом, но тут раздался сильный ветер и ее понесло. Она не могла справиться, но стала рулить парашютом, в то время как Владимир ехал через мост. И она попала прямехонько к нему в кузов, а он ничего не заметил, так и привез ее домой. Вышла Настя его встречать, видит: в кузове машины сидит посторонняя молодая красивая девушка.

— Вот как! — воскликнула она. — Я давно подозреваю, что ты используешь служебные рейсы для знакомств с красивыми молодыми девушками! У тебя даже хватило совести, невзирая на меня, привезти ее домой! Как мне следует понимать твой поступок — как открытый вызов или нахальство со стороны этой девушки, которая бесцеремонно едет в твоей машине?

Но Владимир сам был настолько изумлен, что ничего не мог понять, а только глядел изумленно на красивую молодую девушку, которая, как только машина остановилась, тут же спрыгнула смущенно с машины и убежала.

Кое-как он убедил Настю в своей невиновности, и она поверила и даже попросила извинения, потому что понимала, что ревность дурное чувство.

Через неделю Владимир поехал на машине в лес, чтобы нарубить дров, так как они жили на окраине в доме, который топился дровами.

Настя ждала его, а его все не было.

Зловещие мысли стали заползать ей в сердце.

Призрак измены опять замаячил перед ее глазами.

Тогда она собрала мужу поесть и пошла в лес, туда, где он рубил дрова.

А в это время Владимир рубил дрова, а в небе опять производились испытательные полеты и прыжки с парашютом. И та же самая красивая молодая девушка опять не справилась с управлением и упала не на поле, а в лес, но, к счастье, не на деревья, а на поляну, как раз на ту, где рубил дрова Владимир.

Он был ошарашен, но она все объяснила, и он стал весело смеяться и помогать ей снимать парашют. При этом ему и в голову не пришло, что это та самая девушка, да и она не узнала его.

Тут из-за кустов выходит Настя.

Она стала бледной и глаза ее горели.

— Что я вижу! — сказала она. — Если до этого один пример мог показаться мне случайным, то повторная встреча убеждает меня в намеренности ваших свиданий, и это невозможно, чтобы два раза подряд встречались незнакомые люди, тем более второй раз в лесу! Теперь, Владимир, я не приму твоих оправданий и не поверю ни одному твоему слову!

Парашютистка, видя, что из-за ней человек попал в беду, стала уговаривать и убеждать Настю, что это случайность, она совсем не знает Владимира и не собирается с ним знакомиться.

Тут Настя поняла свою ошибку и стала весело смеяться, хоть ей было опять стыдно за свою ревность. Она угостила Владимира обедом, пригласив и девушку, которая с удовольствием присоединилась, рассказывая о своих нелегких занятиях, которые ей нужны для укрепления характера, она хочет быть достойной своего будущего мужа, летчика.

Тут Настя совсем успокоилась.

Но в жизни бывают такие совпадения, что никакому болтатристу не выдумать. Поскольку тренировочные полеты и прыжки продолжали производиться в той же местности, то в третий раз девушка приземлилась уже прямо перед домом Владимира и Насти, когда они сидели на крыльце, любуясь на вечерний закат солнышка.

— Все ясно! — в ужасе воскликнула Настя. — Теперь она является на свидания прямо к тебе домой, невзирая на меня и двоих детей, которые малолетние, но все понимают! Как вам не совестно, девушка, прыгать своими стройными красивыми ногами прямо в семейный очаг и рушить его? А ты, Владимир, мог бы хотя бы предупредить меня, чтобы я ушла и не испытывала такого позора! Все, я ухожу и оставляю вас наедине с вашей развратной любовью, потому что умею ценить чужие чувства, хотя они насквозь прожигают мое любящее сердце! И она готова была уйти, но в это время на картофельное поле перед домом приземлился самолет, из него выскочил красивый молодой кудрявый летчик. Он увидел парашютистку, обнял и поцеловал ее. Это был ее жених. Настя радостно засмеялась, пригласила их в дом. И с тех пор она никогда не ревнует Владимира, хотя через два года они развелись, но мирно и по поводу совсем другой женщины, никакого скандала Настя не позволила себе устроить, потому что каждый в Полынске знает, что все достойны счастья и скорее пожертвуют своим, чем не позволят расцвести чужому счастью.

Это всего лишь пример, частный случай, а я собирался написать хронику, но я держу мысль, не беспокойтесь, я и напишу хронику, но вот вопрос: как ее написать, чтобы никого не обидеть, ведь всех упомянуть невозможно! И поневоле пришлось воспользоваться услугами господина болтатриста Слаповского и рассказать только о тех, чьи фамилии совпадают, во всем же другом такая разница, что даже не стоит и сравнивать — это я говорю для того, чтобы читатели не тратили время на чтение «Войны балбесов», мой документ представляет собой исчерпывающие сведения.

Но нужно ведь и рассказать о человеке, персонажа с фамилией которого в повести г. болтатриста нет, о Николае Гаврииловиче Задееве, то есть о себе, и в данном случае я отбрасываю ложную скромность, а наоборот, тем самым показываю, что готов отвечать за каждое свое слово.

Итак, я родился в Полынске 29 июля 1952 года в семье брубильщика Гавриила Максимовича Задеева и старшей санитарки больницы Екатерины Александровны Задеевой (в девичестве Жаворонкова).

Остальное я все выпускаю, кроме факта, что всегда любил кино, даже убегал на него с уроков, из-за этого имею неполное среднее образование, зато достиг цели и стал киномехаником с семнадцати лет после того, как сгорел в будке мой учитель Леонид Константинович Цюцюкеев, профессионал своего дела, но, к сожалению, пьющий, в том числе в рабочее время. С той поры я и дал себе зарок не пить ни в рабочее время, ни в домашнее (потому что и с похмелья нетрудно пожара наделать). С семнадцати лет по сорок три на нынешний день — посчитайте сами, сколько получается! Двадцать шесть лет непрерывного трудового стажа — учитывая, что работаю я один во все смены с утреннего десятичасового сеанса до последнего, который обычно в восемь или восемь тридцать, в зависимости от метража и серийности показываемой киноленты.

Мне нетрудно так работать, потому что мама моя и мой папа еще крепкие люди и вполне ухаживают за собой и впридачу за домашним хозяйством, личной же семьи у меня нет. Сейчас я коротко опишу свое отношение к киноискусству, а потом объясню, почему не женат, — держите мысль!

Мое отношение к киноискусству очень простое. То, что обращено к людям — хорошо, то, что обращено неизвестно к кому — плохо. Вы можете сказать, что порнография или близкая к ней эротика тоже обращены к людям, но я тут же отвечу, что тут подмена понятий: не к людям, а к их низменным инстинктам. Повторяю: кино должно быть обращено к человеку в целом, а не к его к какой-нибудь, извините еще раз — в последний! — филейной части тела или к той, что с другой стороны в том же месте. Всякий киномеханик разбирается в киноискусстве лучше любого киноведа, я заявляю это ответственно! Почему? Киновед смотрит кино один раз, два, от силы — три. Киномеханик же смотрит одно кино и по десять, и по двадцать раз — если он, конечно, фанатик своего дела в лучшем смысле этого слова. И вот я заметил закономерность: чем больше смотришь плохой фильм, тем он становится хуже, чем больше смотришь хороший, тем лучше он становится. Но есть фильмы хитрые, о, их много развелось в одно время! Это те фильмы, о которых люди говорят: непонятный фильм! И это их право: они смотрят первый и последний раз, они не обязаны разбираться. Но у меня преимущество. И вот я смотрю фильм «............» — обойдусь без названия автора и самого фильма, желая быть деликатным, — и ничего не понимаю. Смотрю второй раз, третий, — ничего не понимаю. Наконец раз на седьмой (сам для себя кручу, поскольку публика уже на этот фильм не идет и завтра его отвозить обратно в область), кручу ночью — и начинает до меня доходить. И доходит, что это такая убогая мелочь, такой, извините, кинематографический болтатризм, такой претенционизм, что нет слов! К десятому разу воскликнешь только: \"голый король-то ваш, голый! — и очень удивляешься похвалам в адрес фильма в журнале «Советский экран», которого сейчас нет, или, например, «Искусство кино». Но вот другой пример: смотришь фильм «............». Ничего не понимаешь. Смотришь другой, пятый раз. Брезжит. Шестой. Светает. Седьмой. Рассвело! Восьмой и девятый — вникаешь в тонкости. А в десятый — такое блаженство в твоей душе, таким дорогим становится этот человек, автор фильма, жаль, что умер, ах, жаль, я ведь даже письма ему не успел написать...

А не так давно поехал я на семинар в область. Там руками разводят и караул кричат: во-первых, народ смотрит только боевики, эротику и грубые комедии американского производства, а во-вторых, он и эти фильмы уже не хочет смотреть, хоть закрывай кинотеатры, ввиду наличия, к тому же, к у каждого второго дома телевизора на шесть программ да еще видеомагнитофона. И поставили в пример меня: умеет человек работать с аудиторией, какое только дерьмо ему не пихаем, — сборы есть! Прибыль есть! Просто поразительно.

Я обиделся. Дерьмо я не беру, а беру только отборные фильмы художественного содержания. Подсунули раз эротику, так я и сам не глядя ее крутил, и народ ушел через пять минут, приговаривая: при чем тут кино? — такое кино мы и дома устроим. (И это правда, так как полынчане в большинстве своем молоды, красивы и любят жизнь во всех ее проявлениях. Прямо как испанцы какие-то, честное слово! Та же история с Настей — чем не Кармен? — оперу, балет сочинить можно!) И крови на экране народ у нас не любит. Он любит индийское кино, которое демократично по сути, и это не надо презирать, и любит кино старого времени, которое было хоть и плохое (имею в виду время), а фильмы зато почему-то были хорошие — про людей и для людей. (Как классический пример привожу опять-таки «Белое солнце пустыни»).

И никакой работы с аудиторией не веду, как и другие киномеханики Полынска. Я не виноват, что город у нас наперекорный, если все везде перестали ходить в кино, это автоматически означает, что у меня в кинотеатре — полный зал. И не только у меня. В Полынске, господин болтатрист, вместо придуманного вами единственного Клуба железнодорожников (хотя и он есть) — три кинотеатра: мой «Москва» на триста мест, «Красный Октябрь» (он же в просторечии «курятник») на сто пятьдесят мест и новый, но менее популярный «Авангард» на целых пятьсот мест.

А театр, кстати! Как же вы про театр забыли, господин болтатрист! У нас же ведь есть собственный драматический театр, которому давно уж пора присвоить звание академического. Двадцать уж лет им руководит режиссер Нездешкан. Он, как бы оправдывая свою фамилию, в самом деле нездешний человек. Ставит он спектакли красивые, но, мрачные и бесчеловечные. Был бы он коренной полынчанин, он бы таких не ставил. Мы ходим на все премьеры и после этого, отдавая должное таланту режиссера, спрашиваем его: все замечательно, но зачем же так мрачно и бесчеловечно? А он расстраивается до слез и говорит: такова, братцы, моя творческая натура, ничего не могу поделать! Возьмусь за светлый спектакль, заранее счастье испытываю от мысли, как порадую зрителей, а глядь — опять лезет наружу нутряная человеческая похабщина во всей ее откровенности. Я уж на актеров покрикиваю: куда вас несет, дайте луч света в конце тоннеля! — но они как бараны, простите за сравнение, — да мне ж еще и в глаза колют, что я им сперва другое говорил! Иного и прибьешь даже сгоряча: дашь ты мне свет в конце тоннеля в конце-то концов, сукин ты сын, дашь, дашь?.. Некоторые обижаются, уходят из театра. Не понимают, что для их же пользы...

В общем, сложная личность у нас главный режиссер. А который так называемый очередной — тот из наших, добряга-мужик, он и по правде жизни, и обязательно тот же самый свет в конце тоннеля такой устроит, что аж режет глаза и кажется даже не совсем натурально. Но я могу и ошибаться.

Как! — воскликнете вы. — Человек, тонко разбирающийся в литературе (что ясно из отношения к болтатристу Слаповскому), в кино и, судя по всему, в театре — и сомневается!

Да, сомневаюсь. Применительно к моей области, то есть к кино, скажу даже больше: чем лучше человек кино знает и лучше в нем разбирается, тем легче ему ошибиться! Это не парадокс, а естественный антропоморфизм человеческой психологии и интеллекта. Суть: привыкнув проникать в глубь произведения, ты уже склонен и в плохом вдруг находить хорошее, а хорошем, наоборот, плохое — вследствие развитой прихотливости мысли. Сравню с шофером. Общеизвестен факт, что чаще всего в аварию попадают неопытные шоферы и те, которые имеют стаж лет двадцать, а то и больше. Почему? Потому что опытный шофер становится самонадеян, он утрачивает бдительность, уже вдруг яма на дороге покажется ему малой выбоинкой, которую он спокойно перелетит, — вот он и летит, царство ему иногда небесное в таких случаях, — в кювет. Поэтому, встретив в газете статью киноведа, где он хвалит отвратительный фильм, я не негодую, а сочувствую: видимо, у критика произошла убирация зрения, видит одно, а понимает другое, что режиссеру и в голову-то не приходило...

Пример с шофером не прост. Я, например, никогда не садясь за руль машины, уверен, что смогу ее водить. Во-первых, сидел рядом и видел, как это делается, во-вторых, в силу национальной особенности: силы воображения. Многие упрекают нас за то, что мы ленивы и нелюбопытны. Наоборот! Мы как раз любопытны — но мыслью. Зачем мне, скажите пожалуйста, садиться за руль машины, если я уверен, что и так умею ее водить? Мы смеемся, если взять моего любимого Гоголя, над Маниловым, который мысленно строит над прудом мост с лавками, где бы торговали мужики, а на деле — не строит. Но Манилов мудр. Мысленно построив мост, он тут же видит, что для деревни столько лавок не надобно, да и придется всю деревню в лавки посадить, а кто землю пахать будет? Приезжих же вряд ли можно ожидать, так как по тексту романа деревня Маниловка находится не близко от города. Мудр и Манилов, и многие другие русские люди из литературы и жизни, которые не делают многих дел не из-за лени, а из-за умения предвидеть, чем эти дела обернутся. Поэтому, я считаю, та же самая революция семнадцатого года есть исторический парадокс, ошибка, случайно выпавшая на долю нашего народа. По сути мы должны были помечтать, поразмыслить о революции, понять, куда она, стихийная ты наша, заведет, и отказаться от нее, написав теоретические труды, а революцию должны были совершить, например, деловитые немцы, которые что задумают — то тут же и сделают. Но произошло совсем наоборот — у них теория, у нас практика! Этого я, как ни бился, до сих пор не сумел объяснить. Приходится все списывать на аномальные явления вроде летающих тарелок или Тунгусского метеорита.

Кстати, перечитал вышенаписанное, наткнулся на слово «тоннель» и решил проверить себя в орфографическом словаре: может, «туннель» надо писать? Проверил: оказывается, правильно и так, и так. С одной стороны хорошо, с другой стороны ничего хорошего. Представим, что если вдруг нет одних норм человеческого поведения. Можно так — а можно так! Ну и бардак начался бы тогда! Бардак, конечно, и есть, но, повторяю, не в Полынске, — и уж если бы тут издавали орфографический словарь, то оставили бы одно написание, чтобы не путаться.

Кстати (держите мысль!), читая соседние с «тоннелем» слова, я в очередной раз пришел к мысли о том, что бездна знаний лишь приоткрыта перед каждым из нас.

Ради эксперимента выписал слова только из одной колонки, начиная от слова «тоннель» (он же «туннель») до слова «торгово-заготовительный». И получилось, что я не знаю значения слов: тонный, тоновой, топетант, топинамбур, тополог, топологический, топология, топонимика, топонимический, топонимия, топотия, топсель, топчило, тора, торакокаустика, торакопластика, торакоскопия, торбаса.

Восемнадцать слов не знаю — только в одной колоночке — а на странице их три! Ну-ка, а во второй?

Не знаю: торевтика, тори, торий, ториевып, торированный, торица, торкретирование, торнадо...

Смотри-ка, всего восемь слов, причем из них некоторые — формы одного слова.

А ну-ка, ну-ка, в третьей колонке?

Не знаю: торшон, торшонирование, торшонированный, торшонироваться, тотем, тотемизм, тотемистический, тотемический, тохарский.

Девять слов, но, учитывая, что из них шесть — формы и виды, получается — три слова. Совсем хорошо!

Хорошо-то хорошо, а и грустно — на страницу получается восемнадцать да восемь, да девять (поскольку формы слова все же тоже надо считать словами) — тридцать пять слов на одной странице! В словаре же моем страниц — 480! Легко сосчитать, что, если в среднем на странице я не знаю тридцать пять слов, то, получается, во всем словаре, а тем самым и в русском языке, пусть даже учитывая слова иностранного происхождения, — но мы же их употребляем! — я не знаю двадцать тысяч слов! Заглянул в начало книги, там указано, что в словаре 106 000 слов. Значит, почти пятой части слов не знаю я!

И вот особенность моего полынского характера! Другой бы впал в ужас, а мне радостно стало! Да, не знаю, но ведь могу узнать! Все в силах человеческих! Значит, мне еще много удовольствия от познания предстоит! Как у Пушкина в передаче «Очевидное невероятное» — как много нам открытий чудных внушает просвещенья дух! Захочу — куплю толковые словари и все неизвестные слова выучу наизусть! Правда, словари я еще не купил, торопиться некуда, поскольку тут, как с машиной, меня успокаивает мысль, что всегда могу сесть и поехать, всегда могу взять словари — и изучить.

Вот этому бы мужеству перед лицом горьких мыслей и умению превращать их мысли светлые поучиться бы г. болтатристу! Он описывает выдуманных или, возможно, списанных с натуры отвратительных людей — и до него никогда не дойдет в силу прирожденной и философской его узости, что тут не ужасаться надо, а радоваться перспективе: чем ниже упал человек, тем, значит, скорее он станет выше самого себя. Если взять в историческом аспекте, то самое обнадеживающее положение человека, как субъекта цивилизации, — лежа пластом. Потому что стоит ему из этого положения сесть — и он уже втрое выше самого себя! А встал — вдвое выше сидячего, раз в шесть выше лежачего! Перспектива! — повторяю! — вот что должен был увидеть в своих героях г. болтатрист, по нему же судя, получается, что они в дерьме, извините, живут, и очень этим довольны!

Перспектива и сила фантазии! — которая хоть и не спасла нас от революции и других всем известных бедствий, включая сегодняшние, но могла бы привести к гораздо худшему положению, если б ее не было. Судите сами: каждый хочет жить лучше. Потом: у каждого человека (исключая большинство полынчан) есть враг. Потом: каждый, допустим, мужчина, желал бы иметь женщин больше, чем у него есть на то оснований. И вот, испытывая эти мрачные, идущие из каменного века потребности, человек тем не менее не идет грабить, убивать и насильничать, хотя по нынешним временам это вполне легко сделать. Почему? Сила фантазии! Человек представит, что он это сделал — и сразу вдруг понимает, что ничего в этом особенно хорошего нет, и остается нормальным человеком. А полынчане нормальней других в силу своей особенной особенности к фантазии. Захочет, например, полынчанин выпить водки. Значит, во-первых, проси деньги у жены (поскольку всю зарплату полынчане отдают женам), она даст не сразу и меньше, чем нужно, придется с кем-то объединяться, а объединившись, вволю уже не выпьешь, не приморозит твою душу ядреным хмелем, чтоб душа колом стояла! — а если нет такой возможности, то чего ради и пить-то? Ладно, допустим, у того, с кем объединишься, шальные деньги. Сделаешь себе удовольствие, назюзишься. Но утром, когда голову разрывает на маленькие куски, когда необходимо поправиться, чтобы жить, — кто тебе поможет? Жена поднесет, конечно, огуречного рассолу — но что рассол! В общем, хоть так крути, хоть так, — все плохо. И мудрые полынчане один за другим (у нас все — как цепная реакция происходит) сообразили, что удовольствия от выпивки гораздо меньше, чем вреда от ее последствий — и почти все бросили пить. Поэтому господин болтатрист, описывая наших якобы запойных... но держите мысль! Держите мысль, — ведь нехорошо так скакать с пятое на десятое, надо закончить рассказ о личной судьбе, а потом уже последовательно излагать другие события.

Итак, первая главная особенность моей жизни — то, что я киномеханик.

Вторая главная особенность моей судьбы то, что я не женат.

Она же и последняя.

Почему же я не женат?

Ответ прост и краток, как все гениальное (это я, само собой, говорю в шутку, в отличие от господина болтатриста, который совершенно не имеет над собой чувства юмора и к своей болтатристике наверняка относится с несоответствующим уважением, я же всегда умею пошутить над собой), ответ прост и краток: я не женюсь ни на ком из-за жалости к будущей жене.

Возьмем мой характер (потому что внешность явление второстепенное и если я, допустим, не очень красив, то и среди женщин всегда отыщу такую же не очень красивую, лишь бы любовь была). Мой характер аккуратен и пунктуален. Я люблю, чтобы каждая вещь лежала на своем месте, а всякое дело делалось в свое время. Меня к этому мама с папой приучили, хотя сейчас иногда сами же и ворчат: какой ты въедливый, Николаша, то окна тебе мутными кажутся, то крошки на столе приметил. Возьми да убери.

А я и уберу, и окна вымою, есть во мне большое тяготение к домашней чистоте, к уюту. Жена, конечно, работая и ухаживая за детьми, за всем не поспевала бы, я бы стал ей помогать: те же окна вымыть, белье простирнуть, погладить, я с малолетства сам и стираю, и глажу, шью немножко — нравится мне это! И пусть кто скажет, что это не мужское дело! А шкуры в каменном веке сшивал кто? Пробовали когда-нибудь выдранный клок дубленки починить? То-то! Причем дубленка не шкура медведя, а, полагаю, гораздо тоньше. Но это мелочь.

Итак, я бы помогал жене, но она, как и любая женщина, стала бы думать, что я это делаю для упрека, чтобы упрекнуть ее, что она не успевает. Она стала бы раздражаться. Я бы, чтобы смягчить ее, перестал бы помогать. Тут она еще сильней стала бы не успевать и раздражаться от этого еше больше (да и я бы был раздражен неуютом). Она стала бы нервничать. А от нервов все болезни. И морщины преждевременные и тому подобное. И на тебя уже пальцем показывают: заездил жену, а сам гоголем ходит, румяный, гладкий!

Теперь дальше.

Я знаю человеческую природу. Надо отдать должное г. болтатристу Слаповскому, что и он в ней кое-что подметил. Например понятие усталости. Что делать, приустают люди друг от друга. Я честно знаю о себе, что лет через десять-пятнадцать поглядывал бы уже на молодых девушек и женщин. Но я сдержался бы в силу своей силы воли, я бы не позволил себе ничего лишнего. Но ведь и жена тоже человек! И она устанет от меня, будь я хоть самый распрекрасный и положительный, таков закон житейского обихода, когда долго. Вдруг она не выдержит? Я же от ревности с ума сойду, хотя и не попрекну ее ни словом. И даже если сдержится, я-то, в силу своей проницательности, буду знать, что она сдерживается, буду сам переживать, ее намекающими словами изводить...

Пожалуй, проблема в том, что я слишком положительный человек. В Полынске таких много, а я просто из ряда вон. И это никакая не похвала, а обычная объективность. Вы скажете: так это же чудесно, жена будет у тебя как у Христа за пазушкой! Но то-то и оно, что, понимая человеческую натуру, я уверен, что нет ничего труднее, чем жить рядом с положительным человеком. Ведь ему соответствовать надо или нет? Иначе никакой гармонии. А соответствовать хорошему человеку — большой труд.

При этом девушки и женщины наши и сами ведь очень хороши, положительны — но вот не нашлось пары...

Они настолько положительны, что редко выходят замуж в другой, например, город. Потому что чужими примерами научены. Из них самый разительный пример Оли Логопетовой, дочки тендеровщика Логопетова, кристальной чистоты человека. Оля была красавица, в народном хоре пела, а тут как раз приезжал эстрадный артист на концерт из Москвы, довольно известный, в первом отделении он выступал, а во втором полынчане наслаждались собственным хором. Наслаждался и певец — но не хором, а внешностью Оли Логопетовой. После концерта он подошел к ней и сказал, что у нее изумительный талант, что ей надо ехать в Москву поступать и учиться в консерваторию.

Оля посоветовалась с родителями — и поехала. И — поступила! Жила же она временно у этого самого певца, назовем его просто какой-нибудь Иванов. Иванов, конечно, стал к ней приставать, а Оля сказала: любви я к вам не испытываю, а благодарность испытываю, я любви пока вообще ни к кому не испытывала, но годы идут и ложных понятий о скромности у меня нет, я, пожалуй, отдамся вам из чувства благодарности и любопытства к явлению секса как таковому.

Певец Иванов рад стараться.

А Оля была красива, и в консерватории за ней все ухаживали. Но Оля всем говорила: нет, я сейчас живу с певцом Ивановым и будет нечестно, если я ему изменю.

Но перед одним красавцем не могла устоять. Пришла к певцу Иванову и сказала: что делать, есть один красавец, никак не могу перед ним устоять, хотя и не люблю его, а так — голый интерес. Очень уж красив, и мое ощущение эстетического восхищения его внешностью жгет мою грудь. Певец Иванов стал кричать о подлости и так далее, а потом вдруг разрыдался и сказал, что не может без нее жить и просит ее выйти за него замуж.

Оля сказала, что выйдет, потому что ей для успешных занятий музыкой нужны хорошие квартирные условия, нормальное питание и тому подобное, но любить Иванова она по-прежнему не любит.

Тот на все был согласен.

Женой Оля была золотой: и по дому все успевала, и мужа кормила-холила, и училась отлично. Иванов даже на гастроли бросил ездить: боялся глаз с нее спустить. Вследствие этого стали жить скудно, но Оля не унывала, устроилась дворничихой по утрам улицу мести. Иванов от стыда стал пить, Оля и тут терпит: опохмелиться принесет, беседует с ним, пьяным, спать уложит.

И однажды вдруг Иванов закричал такие слова: я же чудовище как в мужском, так и в общечеловеческом смысле, женщин губил походя, друзей предавал, халтурил, — за что мне такое счастье?!

— Да ни за что, — ответила Оля. — Счастье не бывает за что-то. Просто — счастье. Радуйтесь и живите, а вы пьете почему-то. (Она из уважения все его на вы называла).

Вскрикнул и замычал странно Иванов и на другой день, когда Оля была на занятиях в консерватории, он повесился в ванной, оставив записку: «Недостоин.»

В общим, чужие мужчины положительности, скромности, доброты и правдивости наших жен не выдерживают, поэтому большинство браков происходит внутри Полынска, и многие между собой родственники.

И я спрашиваю г. болтатриста в очередной раз: какая может быть между родственниками война? Как она может разгореться? Нет, разгорается мир, и это выражение не случайно и не для дешевой оригинальности, а идет из практики, из конкретного случая, когда между двумя семьями именно разгорелся мир, и это целая Ромео и Джульетта на местном материале, с которой никакой Шекспир бы не справился, потому что писать, как кровь льется, это и дурак может, а попробуйте рассказать о таких отношениях, когда... В общем, дело было так (а вы держите мысль!):

Жили на одной улице напротив друг друга две железнодорожные семьи: Малиновские, глава которых был машинист, и Капустины, глава которых был тоже машинист, отличие только в том, что Малиновский был машинист товарного поезда, а Капустин пассажирского. В семье Малиновских вырос юноша Юрий, а в семье Капустиных девушка Роксана, потому что глава любил песни певицы Роксаны Бабаян, что ее мужу, известному из телевизора как актер Державин, нисколько не должно быть обидно, а наоборот, если он нормальный человек, впрочем, не будучи полынчанином, за Державина нельзя ручаться. Но не в этом суть. Главы эти еще с малолетнего возраста дружили не разлей вода, дружили и после, женились почти одновременно на подругах и даже дома себе на новой улице построили окна в окна. Все праздники — вместе, в будни тоже частенько друг к другу захаживают, и заранее мечтают, как Роксана за Юрия замуж пойдет. Но получилось так, что Роксана и Юрий друг друга невзлюбили. Почему это вышло, нельзя сказать, тайны человеческой неприязни так же глубоки, как и тайны в любви. Впрочем, нет, призадумавшись над этой фразой (что и профессиональному болтатристу не худо бы делать время от времени — а то уж больно гладко и складно, будто нет в уме его пламенного и разноречивого разума, а есть только одна, извините, извилина, и та прямая), я увидел в ней поспешность суждения и неправду. Нет, любовь, действительно, обходится без причин и побуждений, она даруется, можно сказать, природой, она высшее достижение человеческой сути, вне всякой материальности, неприязнь же рангом ниже, поэтому имеет корни в мелком, бытовом. Может, Роксану обижало то, что Юрий, учась с нею в одном классе школы, учится лучше ее, а она была девушка честолюбивая, может, еще что-то, а главное, Роксане понравился вдруг молодой слесарь вагоноремонтных мастерских Аркадий Однополов, веселый рабочий паренек. Частенько бегала она к нему смотреть, как ловко он громыхает железом, паяет, крутит и стыкует. Аркадий знал о дружбе семей Малиновских и Капустиных и об их мечте поженить Юрия и Роксану, и он говорил Роксане:

— Роксана, что ты ко мне бегаешь, ты посмотри, какой хороший парень Юрий, тем более, что по завету родителей вы должны пожениться, а надо же заветы предков хоть когда-нибудь уважать, учитывая, что мы их давно уже на хрен не уважаем.

Роксана отвечала:

— Заветы предков — это в исторических романах и у народностей Востока и Кавказа, а у нас, сам же говоришь, давно такого нет, я тебя люблю.

Аркадий говорит:

— Роксана, но ты подумай, какую травму ты нанесешь сердцу Юрия и его родителей, хотя я тебя тоже люблю, но ты ведь разобьешь дружбу семей, а это нехорошо, не по-нашему.

Роксана отвечает:

— Аркадий, никакой травмы сердцу Юрию я не нанесу, потому что он меня тоже не любит, что же касается дружбы наших родителей, то почему она обязательно прекратится из-за нашей неженитьбы?

Аркадий отвечает:

— Ты совестливая девушка, Юрий тоже, если вы не поженитесь друг на друге, вы потом замучаетесь совестью, что огорчили родителей. Ты приглядись к нему внимательней, может, ты еще полюбишь его.

Роксана попробовала, они встречались с Юрием вечером по-над рекой. Роксана брала его за руку и говорила:

— Милый Юрий, сердцу не прикажешь, не нравишься ты мне.

— Ты мне тоже, — виновато говорил Юрий. — Мне больше Нина Доходяева нравится, хоть ты красивее, но законы любви необъяснимы. С другой стороны, мы с тобой отлично подходящая друг другу пара по уму и красоте, и это была бы гармония, если бы дети двух дружащих семей полюбили бы друг друга и поженились бы, это была бы радость всему городу.

Роман Гуль

Азеф

ОБ ЭТОЙ КНИГЕ

Книга «Азеф» это – переработка моего романа «Генерал БО». Об истории этого романа и о том, почему я его сейчас выпускаю, я хотел бы сказать. По-русски первым изданием в двух томах «Генерал БО» вышел в Берлине в 1929 году в издательстве «Петрополис». Книга быстро разошлась. В том же году «Петрополис» выпустил второе издание в одном томе. «Генерал БО» имел успех и на иностранных языках. В 1930 году он вышел по-немецки[1], по-французски[2], по-латвийски[3] и двумя изданиями по-английски, в Англии и Америке[4]. В 1931 году роман вышел по-испански[5]. В 1932-м – по-литовски[6]. В 1933-м – по-польски[7]. Кроме изданий книгами «Генерал БО» печатался в нескольких иностранных газетах.



Не так давно мои знакомые американцы, побывавшие в Варшаве, рассказали мне, что мой роман «Генерал БО» в переводе Галины Пилиховской переиздан и сейчас продается в Польше. Выпустило его в 1958 году издательство «Ksiazka i Wiedza». Переиздание это сделано без моего разрешения и без моего ведома.

Задолго до последней войны русское издание «Генерала БО» было распродано. Книга исчезла с рынка. Тоже произошло и с иностранными изданиями. Но не только это побудило меня выпустить ее сейчас в переработанном виде. Роман «Генерал БО» я писал больше тридцати лет тому назад. И несмотря на его несомненный успех, этот роман уже давно, когда я о нем думал, причинял мне некое «авторское страдание». В молодости, когда я его писал, я писал его с свойственными именно молодости (и вероятно даже обязательными для молодости) языковыми и стилистическими вычурностями, с какой-то внутренней потребностью «посягнуть на классическую фразу». С этим естественно связывалось многое ненужное (на мой теперешний взгляд) в общей композиции романа и в его структуре. Прошли годы. Все эти «посягательства» теперь не вызывают во мне ничего кроме чувства неловкости и досады. И вот мне захотелось привести книгу в порядок и прежде всего дать ей – простоту и ясность в стиле и композиции. Это было одним из побуждений к переработке и изданию.

Другим (и решающим) толчком – оказалась статья известного французского писателя, лауреата премии «Фемина», Кристиана Мегрэ в еженедельнике «Карефур» от 24 августа 1955 года. Статья эта[8] попала мне в руки совершенно случайно, здесь, в Нью-Йорке, у моих знакомых. Ни один отзыв о моем романе (а их было много на разных языках) не был мне так ценен, как статья Мегрэ, неожиданно появившаяся через 25 лет после выхода романа! Мегрэ написал эту статью по поводу конкурса переводных книг в Париже. Для меня статья ценна и отзывом Андрэ Мальро и тем, как Мегрэ поставил «тему Азефа», проведя ее в современность. Я приведу статью Кристиана Мегрэ.



Автор

ПРЕДШЕСТВЕННИК МАЛЬРО-КАМЮ

Трудно понять, как ценное литературное произведение может пройти в наши дни незамеченным. Соревнование издателей, множество литературных премий, обилие критики, специалисты по рекламе, всё это предполагает скорее возможность переоценить то или иное произведение литературы, чем недооценить его. По-моему, нет больше писателей, которые, как Стендаль, должны довольствоваться лишь посмертной славой. Но, конечно, есть много писателей, даже пользовавшихся успехом, и тем не менее обреченных на забвенье… У нас нет больше неизвестных писателей, но у нас есть писатели несправедливо забытые…

Эти мысли пришли мне в голову, когда я недавно прочел составленный знатоками-жюри, список «двенадцати премированных лучших иностранных романов этого века». Ничего не скажешь о гигантах времен, предшествовавших 1914 году:

Диккенс, Толстой, Достоевский – их значение общеизвестно. Но вот что надо сказать о замечательных иностранных книгах периода между двумя войнами: молодое поколение их больше не читает. Я спрашивал нескольких молодых людей. Они просто даже не знают Конрада, Мередита, Сэмуэля Батлера, которыми мы восторгались в 30-х годах и которых потом затмили Фолкнер, Дос Пассос, Хемингуэй. Я перечитал Конрада, Мередита и Сэмуэля Батлера и мне показалось, что «Лорд Джим», «Эгоист», «Эревон» ничуть не утратили своей прелести и являются прекрасным источником увлекательного чтения для нашей молодежи, которая питается главным образом, если не исключительно, Кафкой.

Потом, роясь в одной библиотеке на запыленных полках произведений 1930-х годов, я натолкнулся на совершенно замечательную и совсем забытую книгу, автор которой не оставил своего имени в памяти читателей. Несмотря на ее толщину, я снова прочел ее в один присест и с тем же восторгом, как и при первом чтении ее, двадцать лет тому назад. Это был «Азеф» Романа Гуля. О Романе Гуле я мало знаю. В то время наши издатели еще не подражали своим англо-саксонским коллегам, у которых есть хорошая привычка давать на суперобложке биографические данные об авторах. Всё что я знаю, это то, что Роман Гуль – русский, что он был в Пензенской гимназии товарищем Тухачевского, маршала, возглавлявшего Красную армию и расстрелянного в 1937 году, биографию которого Гуль написал, и что Гуль жил в Париже.

Исторический документ и одновременно произведение искусства

Но я помню, как Мальро очень высоко оценил «Азефа». Часто говорят, о критическом чутье Андрэ Жида и недостаточно – о чутье Мальро, этого тоже большого открывателя талантов. Это Мальро поставил на должное (одно из первых) место американского романиста Дашиэля Хаммет, тоже неизвестного. Мальро так восторгался «Азефом» потому, что персонажи этого романа, русские социалисты-революционеры и террористы начала века были прототипами его героев из \"La Condition Humaine\". Основное дело Азефа – убийство министра Плеве предвещает 1917 год, революцию в Шанхае и все последующие события, заставившие Мальро сказать, что мир начинает быть похожим на его книги. И именно в «Азефе» мы находим первые наброски этого мира.

Роман «Азеф» ценен потому, что эта книга пророческая: русский терроризм 1900-х годов – это начало пути к тем «Десяти дням, которые потрясли мир», и после которых мир никогда уже не пришел в себя. Это – романсированный документ с историческими персонажами, некоторые из которых были еще живы, когда книга вышла в свет. Могут сказать, что книги такого рода слишком еще близки к изображаемым событиям, чтобы не стать эфемерными, что последняя война породила такие же книги, как «Сталинград» Пливье, «Капут» Малапартэ, которые едва ли будут перечитываться, и что именно этим может быть объяснено и оправдано и забвение романа «Азеф». Ну да! Я всё это хорошо знаю. Такова судьба многих литературных свидетельств. Но «Азеф» это не только документальный роман, это и произведение искусства и искусства совершенного и очень личного.

Каждая глава романа разделена на отрывки, иногда очень короткие, несвязанные друг с другом, переносящие читателя от одного лица к другому, с одного места на другое, и эти места совершенно разны, потому что русские террористы начала столетия много путешествовали: из Петербурга в Сибирь, из Женевы – в Париж и в Москву. Этот прием напоминает «синхронизацию» Дос Пассоса, его же повторил и Сартр в «Путях к свободе». Но у Гуля этот прием совсем не отнимает художественной тонкости и всегда мотивирован содержанием романа. Это единство того, о чем писатель рассказывает с тем, как он об этом говорит, характеризует Гуля, как большого романиста. Роман Гуль тоже мастерски владеет даром описания, всегда объективного и острого. В его романах множество подробностей, но никогда нет ничего лишнего. Это обилие связанное со скупостью средств изображения – другой признак мастерства.

Незабываемые фигуры

В «Азефе» есть совершенно незабываемые фигуры. Сам Азеф, огромный, тучный, гнусавый, на тонких ногах, с маленькими руками и ступнями; Азеф – глава террористической организации и одновременный агент полиции; Азеф, распределяющий в своих тонких расчетах, какие покушения он проведет и какие выдаст Охране; Азеф – совершенное воплощение отталкивающего образа двойного агента. Это тип людей, которых теперь мы узнали в бесчисленных варьянтах. Только своим чудовищным обликом Азеф превосходит всех этих эпигонов второй мировой войны. Он положил начало этому типу двойных агентов, по крайней мере, если не в истории, то в литературе.

Борис Савинков – глава боевой организации, фигура привлекающая не меньшее внимание, чем и фигура Азефа. Его маскарад в заговоре на Плеве, его перевоплощение в элегантного, богатого англичанина, представителя британской велосипедной фирмы. Он – дэнди, дилетант и в то же время убежденный революционер. Он любит женщин и ночные кабаки. Это тип бунтаря-дворянина, возненавидевшего класс, к которому он должен бы был принадлежать по своим вкусам. Он упорен в революционной борьбе и скептик относительно целей революции. Он не идеалист, как его товарищи по террору, которые все более или менее романтики. И всё же он не нигилист. Это тонкая, сложная и яркая натура… Борис Савинков это \"L\'homme revolte\" Камю.

Другие многочисленные действующие лица романа показаны не менее живо. У каждого свой характер, свой мир идей, свои мечты. Достижение автора не умаляется тем, что он взял материалом романа действительность. Он не исказил ее и сумел создать художественные образы. Но если бы даже автор дал нам только образы Азефа и Савинкова, которые он превратил в человеческие «типы» Роман Гуль вполне заслужил бы того, чтобы не быть забытым.

Интересно, как бы встретила публика переиздание «Азефа».



Christian Megret



«Глухо стукнет земля,Сомкнется желтая глинаИ не станет того господина,Который называл себя я».Б. Савинков

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Едучи с Николаевского вокзала по Невскому, Борис Савинков улыбался. Он не знал – чему? Но не мог сдержать улыбку. Потому, что улыбался он открывающейся жизни. Возле Александровского сада Савинков, оглянувшись, увидел темно-бурый Зимний дворец, во всем его расстреллиевском великолепии, озаренный солнцем.

2

Во дворце, в кабинете императора, выходящем окнами на Неву, статс-секретарь Вячеслав Константинович Плеве докладывал о мерах к подавлению революционного движения в стране. Император знал, что именно он, Плеве, будучи директором департамента полиции раздавил революционеров.

У статс-секретаря умное лицо. Топорщащиеся усы. Энергический взгляд. Плеве докладывал императору быстро, горячо говоря. Но Плеве казалось, что император, не слушая, думает о постороннем.

Император кивал головой, задумчиво говорил: – Да, да. И снова забывал голубые глаза на твердом лице статс-секретаря.

3

Извозчик ехал по Среднему проспекту Васильевского острова. Глядя по сторонам, Борис Савинков увидал объявление, на бечевке спускающееся с балкона третьего этажа серого, запущенного дома. Савинков, указав на него, ткнул извозчика в спину.

По высокой, винтовой, полутемной лестнице он поднялся на третий этаж. Пахло запахами задних дворов. Но дома на Среднем все одинаковы. И Савинков дернул пронзительно заколебавшийся в доме звонок.

Дверь не отворялась. За ней даже ничего не было слышно. Савинков дергал несколько раз. Но когда хотел уж уйти, дверь порывисто распахнулась. Он увидел господина в пиджаке, без воротничка, с безумными глазами. Минуту господин ничего не говорил. Потом произнес болезненной скороговоркой:

– Что вам угодно, молодой человек?

– Тут сдается комната?

Человек с сумасшедшими глазами не мог сообразить сдается ли тут комната. Он долго думал. И повернувшись, пошел от двери крикнув:

– Вера, покажи комнату!

Навстречу Савинкову вышла девушка, с такими же темными испуганными глазами. Она куталась в большую шаль.

– Вам комнату? – певуче сказала она. – Пожалуйста проходите.

– Вот, – проговорила девушка, открывая дверь. Комната странной формы, почти полукруглая. Стол с керосиновой лампой, кровать, умывальник. Савинков заметил в девушке смущение. «Наверное комнат никогда не сдавала».

– Сколько стоит?

– Пятнадцать рублей, но если вам дорого… Девушка, смутившись, покраснела.

– Нет, я беру за пятнадцать, – сказал Савинков.

– Хорошо, – и девушка, взглянув на него, еще больше смутилась.

4

Императорский университет показался Савинкову муравейником, в котором повертели палкой. Съехавшиеся со всей России студенты негодовали потому, что были молоды. В знаменитом коридоре университета горела возмущением толпа. Варшавские профессора послали министру приветствие по поводу открытия памятника генералу Муравьеву, усмирителю польского восстания. И от давки, волнения, возмущения, Савинков чувствовал, как внутри у него словно напрягается стальная пружина. Он протискивался в аудиторию. Вместо профессора Фан дер Флита на кафедру взбежал студент в русской рубашке с закинутыми назад волосами, закричав:

– То-ва-ри-щи!

Савинкова сжали у кафедры. Он видел, как бледнел оратор, как прорывались педеля, а студент кричал широко разевая рот. Аудитория взорвалась бурей аплодисментов молодых рук. У Савинкова похолодели ладони, внутри острая дрожь. Взбежав на кафедру, он крикнул во все легкие: – Товарищи! – и начал речь.

5

За окном плыла петербургская ночь. От возбужденья речью, толпой, Савинков не спал. Возбужденье переходило в мысли о Вере. Она представлялась хрупкой, с испуганными глазами. Савинков ворочался с боку на бок. Заснул, когда посинели окна.

Утром Вера проводила теплой рукой по заспанному лицу, потягивалась, натягивая на подбородок одеяло. За стеной кашлял Савинков.

– С добрым утром, Вера Глебовна, – проговорил весело в коридоре.

– С добрым утром, – улыбнулась Вера, не зная почему, добавила: – А вы вчера поздно пришли?

– Да, дела всё.

– Я слышала, выступали с речью в университете – и не дожидаясь оказала: – Ах, да, к вам приходил студент Каляев, говорил, вы его знаете, он сегодня придет.

– Каляев? Это мой товарищ по гимназии. Вера Глебовна.

Смутившись под пристальным взглядом, Вера легко заспешила по коридору. А когда шла на курсы, у Восьмой линии обдал ее снежной, за ночь выпавшей пылью сине-кафтанный лихач. И эта снежная пыль показалась Вере необыкновенной.

6

Студент Каляев был рассеян. Долго путался в линиях Васильевского острова. Даже на Среднем едва нашел нужный дом.

На столе шипел самовар. Горела лампа в зеленом, бумажном абажуре. Савинков резал хлеб, наливал чай в стаканы, слушал Каляева.

– Еле выбрался, денег, понимаешь, не было, уж мать где-то заняла – с легким польским акцентом говорил Каляев.

– С деньгами, Янек, устроим. Университет, брат, горит! Какие сходки! Слыхал о приветствии профессоров?

У Каляева светлые, насмешливые глаза, непохожие на быстрые, монгольские глаза Бориса. Лицо некрасиво, аскетически-худое.

– Рабы… – проговорил он.

– Единственная революционная организация это – «Касса». Я войду и тебе надо войти, Янек.

Каляев был задумчив, не сводя глаз с абажура, он сказал:

– Вот я ехал сюда в вонючем вагоне, набит доверху, сапожищи, наплевано. Всю ночь не спал. А на полустанке вылез, – тишина, рассвет, птицы поют, стою у поезда и всей кожей чувствую, до чего жизнь хороша!.. а приехал – памятник Муравьеву, жандармы, нагайки, – Каляев махнул рукой, встал, заходил по комнате.

Над ночной стеной серых, грязных домов, в петербургском небе горело несколько звезд.

– Горят звезды, – тихо сказал Каляев, глядя в окно, – в небе темно, а звезды всё-таки есть. Горят и не гаснут. Савинков, смеясь, обнял его.

– Ты поэт, Янек! Хочешь прочту тебе свое последнее cтихотво-рение?

В зеленоватом, от лампы, сумраке Савинков закинуто встал, зачитал отрывисто:

«Шумит листамиКаштанМигают фонариПьяно.Кто то прошел бесшумноБескровные бледные лицаНочью душной в столицеНочью безлуннойПолной молчаньяЯ слышу твои рыданьяШумит листамиКаштанПьяно,А я безвинный ищу оправданья».

– Хорошо, по моему, – улыбаясь сказал Каляев.

Знаешь кого я люблю?

– Кого?

– Метерлинка.

7

Вера знала его быстрые шаги по коридору. Знала, что торопливо отпирает дверь. Савинков знал, почему торопился со сходки. Поднимаясь, внутренне проговорил: – «В окне свет». – Войдя, услыхал: – Вера поет вполголоса за стеной. И чем слышней пела Вера, тем сильней хотелось ее видеть.

Мотив кончился. Потом возник. Савинков услыхал: мотив пошел в столовую. Снова стал приближаться. Когда был у двери, Савинков распахнул:

– Как вы напугали – вздрогнула Вера. Движенье было: поддержать. Савинков сказал:

– Я только что пришел, зайдите, Вера Глебовна, посидим.

Вера волнения его не видела.

– Вы сегодня не ходили на курсы?

– Почему?! Была.

– Ах были? Слушали Лесгафта, он любимец курсисток…

– О Петре Францевиче так стыдно говорить.

– Почему?

С Шестой линии со звоном, грохотом, вывернувшись, загремели пожарные. На далекой каланче запел жалобно набат. Вера обрадовалась пожару, чтоб встать. Подойдя к окну, сказала:

– Пожар.

– Да.

В темноте, среди белого снега, с факелами, по улице скакали пожарные. Бежали люди. Сзади смешно ковыляла толстая женщина с палкой.

– Где-то горит, – проговорил Савинков. Вера чувствовала, он так близко, что нельзя обернуться. Вера не успела подумать, хотела закрыть глаза, вырваться, повернуться. Вместо этого – закружилась голова. Савинков, держа ее, целовал глаза, щеки, руки. Вера почувствовала запах одеколона. Что говорил, не разбирала. Видела что бледнеет, став необыкновенно близким. И, почувствовав, что под шепот падает, Вера закрыла глаза. Не испытывая счастья, обхватила его за плечи.

8

На Подъяческой у курсистки Евы Гордон бушует собрание. Комната тяжело дышит дымом. Но квартира безопасна. Потому так и спорят члены кружка «Социалист». Брюнетка с жгучим семитским профилем, Гордон стоит у двери. Посредине жестикулирует марксист-студент Савинков, требуя политической борьбы, сближения с народниками. Слушает рабочий Комай, упершись руками в колена, с лицом, словно вырубленным топором. Курит студент Рутенберг. Поблескивает черным пенсне краснорыжий человек средних лет с лошадиным, цвета алебастра, лицом М.И. Гурович, сидит он возле рабочего Толмачева, смуглого цыгана защепившего складкой переносицу, чтобы лучше понять Савинкова.

Савинков говорит о борьбе, о терроре. Приливает к сердцу Толмачева тоска. Хлопает в мозолистые ладоши. И Гурович аплодирует, крича:

– Правильно!

– Товарищ Гурович, тише! – машет хозяйка, – вот уж какой вы, а еще старший.

– Ах, что вы товарищ Гордон!

– Правильно, Борис Викторыч! – кричит Комай. Савинков протягивает руку за остывшим чаем. Но руку горячо жмет Гурович.

– Удивительно говорите, большой талант, батюшка, – отечески хлопает по плечу.

– Расходитесь, расходитесь товарищи…

– Не все сразу.

– Вам на петербургскую, товарищ Савинков? Савинков и Гурович выходят с Подъяческой. Оба чувствуют, как было накурено в комнате. Охватила сырость ночных мокрых тротуаров. А Ева Гордон открывает окно. И зелено-синим столбом тянется дым кружка «Социалист» вверх, в побледневшую петербургскую ночь.

9

Из-за Невы бежал синеющий рассвет, дул крепкий приневский ветер, Гурович в темно-синем халате с пушистыми кистями сидел, задумавшись, в кабинете. Эту весну он решил провести в Крыму. Лицо было сосредоточено. Он что-то обдумывал. Потом на листе ин-фолио вывел – «Директору департамента полиции по особому отделу».

Просторная квартира выходила на набережную. Нева просыпалась. В елизаветинские окна вплывало солнце, заливая Гуровича за столом ярким светом.

10

Вера была счастлива. Брак с Борисом иначе нельзя было назвать. Но всё же малым углом сердца хотела большего. Больше ласки, участия, ждала тихих слов, чтоб в любви рассказать накопившееся.

– У меня нет жизни без тебя, Борис. Савинков смотрит, улыбаясь. Думает: женщину трудно обмануть, она по своему слышит мужчину.

– Ты, Борис, меня меньше любишь, чем я тебя. Ведь когда ты уходишь, у меня замирает жизнь. Ты даже не представляешь, как я мучусь, боюсь, когда ты на собраниях.

– Впереди, Вера, еще больше мучений. Я ведь только начинаю борьбу.

– И я пойду с тобой. Разве не было женщин в революции?

– Женщины в революции никого не любили кроме революции, – говорит Савинков, блестя монгольскими углями глаз.

11

Каляев сегодня был бледнее обычного. Худые плечи, прозрачные глаза, скрещенные, похожие на оранжерейные цветы, руки с тонкими кистями. Он казался Савинкову похожим на отрока Сергея Радонежского с картины Нестерова. Каляев задумчиво забывал в пространстве светлые глаза. Говорил Савинков.

– Янек, хочется дела – расхаживал он по комнате.

– Хочу практики, я, Янек, не люблю теории, живой борьбы хочу, чтобы каждый нерв чувствовал, каждый мускул, вот я и против тех, кто в нашей группе придавлен экономизмом, отрицает необходимость борьбы рабочих на политическом фронте. Возьми вот «Рабочую мысль», ведь читают с жадностью, даже пьяницы, старики читают. Задумываются, почему, мол, студенты бунтуют? Стало быть нельзя смотреть на рабочего, как на дитятю. У него интересы выше заработной платы. А у нас не понимают, поэтому отстают от стихийного подъема масс. А подъем, Янек, растет на глазах. И горе наше будет в том, если мы, революционеры, не найдем русла по которому бы пошла революция. Ты знаешь, вот Толмачев, молодой красавец слесарь, рассказал я им на Александровском сталелитейном о народовольцах-террористах. Едем с завода, а он вдруг – эх, Борис Викторович, как узнал я от вас, что в Шлиссельбурге еще 13 человек сидят – душа успокоиться не может! – Чем это кончится? Бросит такой Толмачев кружки наших кустарей, выйдет на улицу и всадит околодочному нож в сердце!

Вера любила, когда горячился Борис. Он действительно походил тогда на барса, как смеясь говорил Каляев: – «ходил как барс, по слову летописца».

Савинков резал комнату большими шагами.

– Ты о чем, Янек, думаешь? – проговорил, остановившись.

Каляев поднял нервное лицо, сказал:

– Разве не стыдно сейчас жить? Разве не легче умирать, Борис, и даже… убивать?

12

Жандармский ротмистр близко нагнулся к карточке на двери, был близорук. Потом рванул звонок четыре раза, не оборачиваясь на солдат.

Савинкову показалось – потоком хлынули жандармы, а их было всего четверо. Ротмистр с злым, покрытым блестящей смуглью, лицом шагнул на Савинкова.

– Вы студент Савинков? Проведите в вашу комнату. В комнате, опершись руками о стол, стояла бледная Вера.

– Проститесь с женой.

Сдерживая рыданья, обняв Бориса, Вера не могла оторваться от его холодноватых щек. Но лишь – взглянула. Он ответил взглядом, в котором показались любовь и нежность.

Находу застегивая черную шинель золотыми пуговицами с орлами, Савинков вышел с жандармами. Вера слышала шаги. Видела, как тронулись извозчики. Наступила какая-то страшная тишина. И Вера, рыдая, упала на кровать.

13

Ночь была теплая, весенняя. Город таял в желтом паре фонарей. Прямые улицы, бесконечные мосты в эту ночь стали прямее, бесконечнее. Савинкову казалось, жандарм едет с закрытыми глазами. На Зверинской обогнали веселую компанию мужчин и женщин. Оттуда летели визги. Савинков видел: – путь в Петропавловку. «Ничего не нашли, неужели провокация?» – думал он. Извозчик поехал по крепостному мосту.

Савинков вздрогнул, перекладывая ногу на ногу.

– Холодно? – спросил жандарм.

Из темноты выступили мрачные здания, кучи кустов, «как в театре» – подумал Савинков. Вырастали бездвижные силуэты часовых. Они слезли с пролетки. Шли по двору крепости. Желтый свет фонарей освещал лишь короткое пространство.

От ламп в конторе Савинков закрылся рукой.

–Пожалте – сказал офицер.

Савинков пошел по длинному коридору.

– Сюда – сказал голос.

Савинков вошел в темноту камеры. И дверь за ним замкнулась.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

В детской братьев Савинковых, на карте Европейской России, Вологодская губерния была розового цвета. На уроках отечественной географии не нравилось Борису Савинкову слово «Во-лог-да». Было в нем что-то холодное, розовое, похожее на тундру и клюкву.

А теперь ссыльный Савинков идет по Вологде. Скрипит на морозе деревянный тротуар. На Галкинско-Дворянской, где живет он в доме костела, даже тротуара нет. Можно утонуть в пушистых сугробах. Краснорожие мальчишки-вологжане, похожие на анисовые яблоки, возятся день-деньской с салазками против дома.

Политикантишке, как зовут северяне-туземцы ссыльных, не пристало, конечно, рассуждать об обычаях Вологды. Чай тут пьют с блюдечка, при этом свистят губами, словно дуют в дудку. Город хлебный, рыбный, лесной.

Это не Москва и не Петербург, где агитаторы, студенты, рабочие, интеллигенты. Тут тишь да гладь. Северный, суровый край Вологда.

И всё-таки много хлопот губернатору графу Муравьеву. Со всей империи шлют сюда поднадзорных. Сколько нужно полицейских чинов, чтобы только по утрам поверять: – все ли целы.

К Савинкову в дом костела ежедневно приходит стражник Щукин. И каждоутренне говорит: – Здравствуйте, господин Савинков.

– Зравствуй, Щукин.

Переминается у порога дегтем смазанными сапогами Щукин, хмыкает. Он добродушен, это видно по усам.

– Видишь, никуда не убежал.

– Да куда тут, господин Савинков, бежать. Леса. Лесами куда убежишь? Да и бежать чего, живете дай Бог всякому. Прощайте, господин Савинков.