Знать надо!
Неделин крутил ручку дальше. Шорохи, свист, морзянка, иноязычное лопотание — и вдруг полилась явственная, но негромкая скрипичная музыка. Неделин взглянул на женщину, думая, что она будет против, но та шевельнула рукой: пусть.
Неделин слушал музыку — не думая, он не примерял её к себе и не пытался услышать в ней что-то такое, что есть в нём самом, он слушал только то, что есть в самой музыке, — и ему скоро показалось, будто он сам ведёт эту музыку, дирижирует ею и знает, что сейчас будет так, а сейчас так, и этой музыкой он рассказывает всем и самому себе о жизни… «Вы слушали…» — начал диктор, но Неделин уже крутил ручку, ему не хотелось знать, что это было — прелюдия, концерт или как там ещё, он хотел остаться в уверенности, что слышал музыку про свою жизнь, которую нельзя назвать сонатой, квартетом и так далее. Взглянул на женщину — она плакала. Хорошо было бы для её утешения найти что-то лёгкое, эстрадное. И нашлось — зазвучал голос модной певицы, исполняющей модную песню. Сразу же появилось чувство праздника, представился разноцветный концертный зал, нарядная публика, нарядная певица-и все друг другу очень рады. Женщина подняла руки и стала прищёлкивать пальцами в такт, покачиваться, лёжа на спине, и хоть пьяное жалкое лицо её было некрасиво, убого, Неделин смотрел на неё уже без прежнего отвращения, он вполне разделял её веселье и испытывал удовольствие от общности настроения. Прослушав песню, он продолжал путешествие по эфиру. Дикторы читали:
«Новый цех вступил в действие на Опрятьевском сталелитейном комбинате…»
«На очередной сессии Верховного Совета РСФСР обсуждались вопросы…»
«Завершился шестой круг чемпионата страны по гандболу…»
«Несмотря на разнузданный полицейский террор, силы народного сопротивления…»
«Колонна микроавтобусов и легковых машин окружила территорию авиабазы морской пехоты США Фу-тэма в районе города Гинован на Окинаве…»
«Как сообщают информационные агентства из Дакки, в столице Бангладеш прошли массовые митинги…»
Эти сообщения, которые обычно проходили мимо ушей, сейчас показались Неделину крайне важными, он вслушивался в них с острым чувством сопричастности, ему казалось, что его касается и то, что вступил в действие новый цех Опрятьевского комбината, и что обсуждались вопросы на сессии Верховного Совета, и что завершился шестой круг чемпионата страны по гандболу, он с волнением слушал и про разнузданный полицейский террор (хотелось попасть туда и выразить негодование), и про демонстрацию в районе города Гинован на Окинаве (а где это? — не там ли, где лазурное море и какие-нибудь пальмы, и там было бы интересно побывать, побороться за мир), и про массовые митинги в столице Бангладеш (чего им надо, спрашивается?). Все новости касались Неделина, всё он выслушал с необыкновенным интересом, и женщина, судя по выражению её лица, разделяла этот интерес.
Вот мы лежим, маленькие частные люди, затерянные среди пространств земли, в темноте, размышлял Неделин, над нами в воздухе летают тысячи голосов, десятки тысяч звуков, и всё это — для нас, все попадают в этот ящик и рассказывают нам о мире, хотят повлиять на нас, а раз так, то мы им нужны, и вообще — безмерно сложна и прекрасна жизнь!
Он понял своего предшественника, понял страсть, она открылась ему легко — стоит только лечь, выпив, и включить радио, и ты проникаешься ощущением величественной огромности жизни, которая тебя окружает — и не в масштабах этого городка, а в масштабе мировом, глобальном. Равнодушное дневное ухо не понимает важности этих обычных сообщений, которыми пичкают с утра до вечера. Прислушивайтесь, глупцы! Представьте, что Бангладеш — это не просто название, мелькнувшее в суматохе дня, а страна с миллионами жителей, что сейчас, быть может, решается её судьба, остановитесь, задумайтесь!
И Неделин продолжал крутить ручку, задерживаясь, когда слышал хоть что-то внятное, ему одинаково интересна была речь на любом языке, он заслушивался любой музыкой, и даже азбука Морзе стала говорить ему что-то, и женщина тоже вслушивалась в неё, серьёзно сдвинув брови, будто понимала смысл.
Размягчённые, довольные друг другом, они допили одеколон, причём Неделин уже не содрогался, с удивлением отметил, что по накатанному пути жидкость пролилась почти безболезненно.
Послушав ещё немного радио, они заснули.
Глава 33
Неделин просыпался — не желая просыпаться. Мысли неотвратимо яснели, но он этого не хотел. Он лежал лицом к стене, открыв глаза, рассматривая пятно на обоях, очертаниями похожее на Антарктиду, и думал о том, как холодно на Антарктиде, вспоминал, как покоряли этот материк, как Скотт лежал в своей палатке умирающий и писал: «Бороться и искать, найти и не сдаваться! ». Он позавидовал Скотту. Закрыв глаза, думал о том, что на Антарктиде бушует вьюга, а здесь тепло — и уже одно это счастье. Ни о чём не помнить, только об этом счастье — и задремать, опять уснуть. Но мутная дремота не переходила в сон. Неделин пошевелил языком, обнаружил в чужом рту всего несколько целых зубов, остальные — обломки. Медленно, как перебитую, он подтянул руку к лицу, стал рассматривать чужую кисть. Грязь въелась в морщины. До чего довёл себя человек. Но кому это важно, кроме него самого? Вот мысль! КОМУ ЭТО ВАЖНО, КРОМЕ НЕГО САМОГО? И ещё одна мысль: если он этого ужаса не чувствовал, значит, ужаса и не было. Рядом зашевелилось. Он вспомнил — жена алкоголика. Или так, подруга. Наверное, тоже приходит в себя и тоже хочет опять заснуть, а заснуть невозможно, надо вставать, надо что-то делать.
— Денег мало, — сказала она, зная, что Неделин не спит, хотя он был к ней спиной. — Сходи к московскому поезду. Пять чемоданов отнести — пять рублей, поправиться хватит. Через час московский будет, нечего лежать. А?
Неделину вдруг захотелось что-нибудь узнать об этой женщине. Кто были родители? Где работает — если работает? Почему стала пить? Бедные, бедные люди… Неожиданно для себя он нашарил руку женщины и сказал:
Ничего… Всё будет хорошо… Бросим пить, и всё будет как у людей.
Отшвырнув его руку, женщина закричала:
На жалость берёшь, курва? Пить бросим! Лежать собираешься, чтобы я тебе нашла да принесла? Шиш вот тебе! Вставай, гад!
Она сбросила с Неделина одеяло и вскочила с постели, опасаясь, вероятно, ответных действий с его стороны.
Неделину очень хотелось опохмелиться. Он понял, что Фуфачёв промышляет на вокзале носильщиком, женщина посылает его на этот промысел, но как подняться? — руки и ноги словно без костей, голову не оторвать от подушки. Может, перетерпеть, не пить? Его здоровое сознание поможет больному телу, и когда придёт пора размениваться с алкоголиком, он оставит ему освободившийся от болезни организм. Но это не сейчас, не сразу, не сегодня. Сегодня всё-таки — опохмелиться.
Дай воды, — сказал он женщине.
Женщина принесла — без попрёков, считая, что он готовиться встать.
Неделин жадно выпил большую кружку, проливая воду на шею и подбородок, на грудь — это освежало.
Помоги встать. Женщина помогла.
На дрожащих ногах, поддерживаемый ею, он дошёл до туалета. Потом умылся.
Хватит гигиену разводить, — торопила женщина. — Скоро московский придёт.
Неделин надел штаны, рубашку и сел на постель, обессиленный.
Может, проводишь? — сказал он женщине. — Сам не дойду. Подохну.
Иди, иди! Не пойдёшь — тем больше подохнешь! Неделин приблизительно помнил, каким путём вёл его вчера ночью милиционер от вокзала. Он шёл, едва переставляя ноги, обливаясь потом. У вокзала его приветствовали двое мужиков в серых халатах.
Помираешь, Фуфачёв? Может, дать тебе граммульку?
Дайте, — сказал Неделин. — Не могу…
Дай, дай! А ты полай! Денег-то нету? Ну и полай.
Не шути.
Кто шутит? Полай — дам поправиться. Неделин хотел отойти от них, но понял, что не сможет. Сказал:
Ну, гав. Дайте, что ли.
Плохо гавкнул.
Гав! Гав! Гав! — залаял Неделин, глядя, как рука зетейника лезет в большой отвислый карман и вынимает бутылку с остатками вина. Неделин вырвал бутылку и одним глотком вобрал в себя жидкость. Тут же стало лучше, хотелось шутить с мужиками, человеколюбиво благодарить их.
Но они прислушались — и быстро пошли на перрон.
Московский пришёл! — сказал кто-то. Неделин направился к поезду.
— Вещи поднести… Вещи поднести… — обращался он то к одному, то к другому, но от него отмахивались. В провинциальных городах вообще такой роскоши, как пользоваться услугами носильщиков, не признают. И вдруг он увидел себя — то есть алкоголика Фуфачёва в своём обличье. Фуфачёв бодрый, хотя и помятый, со следами неблагоустроенного ночлега на лице и на одежде, подскакивал к пассажирам, спешащим на поезд.
Бабуся, надорвёсся! — и выхватил сумку у старухи. — Куда нести? — и бежал, старуха спешила за ним. Вскоре он вернулся и напал на новую жертву: — Мужик, ты чё? Два чемодана на горбу, ты чё? Придатки опустятся, у меня брат от этого помер, дай помогу! — и отнимал чемодан у плечистого мужчины, тот смеялся, едва поспевая за шустрым Фуфачёвым.
Какого чёрта? — подумал Неделин. У него же в сумке и деньги, и вещи всякие. И коньяк, кстати! Коньяк! А где же сумка?
Он встал на пути Фуфачёва, но тот обежал его, устремляясь к кому-то с испуганным криком:
Ты чё? Ты чё? Женщина! С яблоками! Ты чё?
Женщина с двумя корзинами яблок остановилась, обернулась недоумевая.
Ты чё? — подскочил Фуфачёв. — Родишь раньше время! Дай помогу!
Выхватил корзины и поволок, не слыша протестов женщины, а протестовала она потому, что уже была у своего вагона. Пробежавшись, Фуфачёв, наконец, сообразил, вернулся, поставил корзины у входа в вагон, вытер пот со лба и весело потребовал:
Рубль за услуги, мадам!
Нахал!
Я нахал? Я вымогатель? Я хулиган? Меня судить надо за мою же работу вам помогать? В милицию меня сдать за это? Позвать милицию, тётя? Милиция?! Где ты?
Дурак! — сказала тётя и сунула ему рублёвку.
И вот перрон опустел, поезд тронулся, Фуфачёв хлопотливо пересчитывал деньги и озирался. Неделин подошёл к нему.
Тебе чего? — спросил Фуфачёв.
Не узнаёшь?
Фуфачёв рассеянно глянул и отвернулся.
Неужели не узнаёшь? — встал Неделин перед ним.
Отвали, мужик, в долг не даю, — сказал Фуфачёв. И в это время Неделин увидел свою сумку, она так и осталась на скамье — и никто не взял! Аи да город Полынск, слава твоим жителям! А в сумке — коньяк. Желание опохмелиться вспыхнуло с новой силой.
Хочешь выпить? — предложил он Фуфачёву.
Почём?
Нипочём. Я угощаю.
Иди ты!
Я серьёзно.
Неделин взял сумку, пригласительно кивнул Фуфачёву, направился в глубь палисадника, в укромное местечко среди кустов. Фуфачёв недоверчиво пошёл за ним.
Неделин достал коньяк, пачку печенья, стакан, взятый им в дорогу для чая, торопливо откупорил бутылку, налил и хотел поднести Фуфачёву, но рука сама поднялась и выплеснула коньяк в рот. Зажевал печеньем, налил теперь уж точно Фуфачёву.
После вчерашнего? — спросил Фуфачёв.
Угу.
Я тоже. Нарезался так, что… По пьяне одёжкой с кем-то махнулся.
А не со мной?
Гля, точно! Значит, мы с тобой пили? Ничего не помню! — радовался Фуфачёв.
А больше ничем не менялись? Посмотри внимательно.
Чёрт его… Вроде нет…
Ну, тогда пей.
Фуфачёв поднял стакан, прищурился на него.
Хренота какая-то. Чё-то со мной… Заболел, что ли…
А что?
Вроде пил, так? Много, так? А голова — не болит. И даже вроде выпить не хочу. То есть хочу, но могу не пить.
Тогда не пей.
Это как же? — не мог представить Фуфачёв. — Нолито же!
Выпил, крякнул — и озаботился.
Сколько я тебе должен? Он ведь дорогой, падла.
— Нисколько, — сказал Неделин, чувствуя радугу в захмелевшей душе.
Ладно, сочтёмся. Скоро откроют, возьмём чё — нить.
Обязательно, — как тебя?
Константин.
Обязательно, Костя!
Глава 34
И вот уже восемь дней (или девять? или десять?) пьёт Неделин с Фуфачёвым и Любой. Они взяли тогда сразу ящик водки и сумку портвейна на деньги Неделина. Женщина обрадовались, когда они пришли с водкой и вином, и ничуть не удивилась, что незнакомый человек запросто назвал её Любкой, хлопнул по плечу, потом по заднице и сказал: «Хозяйка ты моя! Мечи, что есть в печи!». Радушно поставила на стол буханку хлеба и миску жёлтых огурцов. Не удивилась она и тому, что гость, напившись, полез с нею и с Неделиным в постель, они уснули все в обнимку, а утром торопливо глотали вино, не давая ни минуты пострадать себе после вчерашнего угара, от вина уже переходили к серьёзной водке. Несколько раз Неделин пытался объяснить Фуфачёву, что произошло, но Фуфачёв не мог его понять. Неделин на четвёртый день добился только того, что Фуфачёв с криком: «Да на, жлоб!» — снял с себя неделинскую одежду и взамен напялил свою собственную. Неделин на неопределённое время смирился — да и какая разница, из глубины чьей плоти любоваться окружающим, радоваться приятной беседе с милыми людьми, которые оказались небуянливы, петь с ними хорошие песни, говорить о дружбе, о философии жизни, о политике и о спорте. Люба то целовала Неделина — считая его Фуфачёвым, и настоящий Фуфачёв не был в претензии, то громким шёпотом признавалась настоящему Фуфачёву, которого она принимала за гостя, что полюбила его горячо и внезапно и давай уедем. Фуфачёв хохотал, Неделин радовался чувству женщины.
А вечерами, несколько раз в день напившись, поспав и опять напившись, они слушали радио. Загорался зелёный огонёк, кто-нибудь крутил ручку, и Неделин, закрыв глаза, лёжа на кровати или на старом пальто в углу, начинал плавание по волнам эфира, смутно различая смысл издаваемых приёмником звуков, зато…
* * *
….х-х-х-х-х-х-х-х — ноги полощутся в синей прозрачной воде, в зелёной воде, в облаке, откуда настоящие, как стрижи, сыплются ангелы с серебряными крыльями и золотыми луками и стрелами, кружат вокруг мачты, вокруг паруса, а на ладонях мозоли от вёсел, розовые ладони негра, бело-жёлтые волдыри мозолей, в трюме душно и темно, пот разъедает кожу спины, сгибается и разгибается спина, вот я огрею её плёткой и выйду на палубу, где жду я тебя на ложе на персидском ковре, пью вино, но я заточена в башне и вокруг частокол мечетей, на шпилях изогнуты лунные серпы, я собираю зерно, режу колосья серпами, пою и напеваю, голос мой журчит, как прохладный ручей в сумрачном лесу, где давно уже поджидает меня избушка на курьих ножках, меня убьют, но ничего страшного не случится, вон уже едет на помощь витязь на могучем коне с льняными волосами и голубыми глазами викинга, ударяются мечи о мечи, конунг указывает, где напасть и разбить, трубы трубят, олени бегут в чащу, сердце колотится бешено, я едва поспеваю за ногами матери, но вот тишина, я тычусь в сосцы и сосу молоко с мёдом и большим куском хлеба, потом бегу на реку, ныряю, плыву в воде с открытыми глазами, мимо рыба-ёрш, хватаю нахального ерша, иглами укалываю ему руку, юркаю под корягу, выжидаю, плыву, кругом опасность, но опасность есть только тогда, когда она видна, а когда её не видно, то и нет опасности, и нет её гораздо чаще, чем она есть, значит, жизнь больше счастье, чем несчастье — х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х, — бегу по зеленому полю с мячом, обвожу, ударяю, но больно бьют по ногам, больно, «скорая помощь», больница, операционный стол, беру в руки большое дрожащее сердце, удаляю негодный клапан, вшиваю новый, человек будет жить, я бог, каркас прочен, каркас самолётного крыла, планера, обтянутый яркой материей, взлетаю — х-х-х-х-х-х-х-х-х-х — ритм, ритм, только ритм, ритм, ритм, мы вдвоём, мы вдвоём, ритм, ритм, ритм, уже любовь близка, близка, ритм, ритм, ритм, твоя рука, твоя рука, ритм, ритм, ритм, только глаза и близкие губы, только урна мусорная у ресторана бросить окурок — х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х — затаённое ожидание в глубокой шахте, металлическое, мёртвое, темнота, резкий звук, с лязгом открываются створки, резкий свет, содрогается, взлетает, летит, не чувствуя скорости, неподвижное в полёте, война сладострастна, пули, снаряды и ракеты похожи на фаллос, большой город с нагромождением небоскрёбов, красиво, взрыв, красиво, ослепительный свет, грохот такой, что его не слышно, и вот бреду, маленький, в чёрной пустыне, из-под обломков: «Стой! Руки вверх!». Смеюсь: «Идиот! Я руками кишки придерживаю!»-«Тогда проходи». Иду, придерживая руками кишки, страшно их видеть, и не больно, только пульсирует последняя мысль: «Непоправимо! Непоправимо! Непоправимо!». Пепел иод ногами хрустит, как снег, открывается дверь лесной сторожки, выходит бородатый старик с ружьём, идёт ко мне, скрип, очищаю собой подошвы его ног, я снег, я белка, падающая от его выстрела, я охотник, я подбираю белку, усмехаюсь в бороду — х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х — с борта каравеллы ногой в бот-Форте ступаю, нажимаю на акселератор, машина мчится среди берегов Ганга под странное пение австралийских страусов, чувствую себя Землёй, знающей и помнящей каждую свою клетку, каждую свою пылинку; мышь, упавшую в лохань ванной, помнится, — не у Сил, не утопил, набросил полотенце, поймал, вынес на улицу и отпустил, потому что глаза этой мыши были мои предсмертные глаза, но если она заразна и разнесёт заразу благодаря моей доброте, что тогда, Господи? Как же тогда — не убий? Каждый мой плевок падает мне на голову. Никакой идиот, занося топор над курицей, не почувствует себя курицей. А вдруг? Каково будет? Устрой, Господи, нам это наказание, заставь каждого чувствовать за каждого и всех — за всё. Нет, не надо, не под силу, не под силу — х-х-х-х-х-х-х-х-х-х
ВЫ КЛЮЧИТЕ РАДИО, СВОЛОЧИ!
Глава 35
Утром одиннадцатого или двенадцатого дня Неделин проснулся, как обычно, разбитый, еле шевелящийся, с головной болью, но с утешительной мыслью, что сейчас выпьет и всё придёт в норму. Люба ещё спала. Что-то звенело. Неделин открыл глаза. Фуфачёв передвигался по комнате на четвереньках и обследовал бутылки.
Кончилось! — простонал он.
Не может быть!
Может! Всё кончается. Мрак.
Ничего, деньги есть.
Пока достанешь — сдохнешь!
Фуфачёв поднялся, держась за стену. Побрёл в туалет. Вышел оттуда, бледный, со спущенными штанами, капая. Показал Неделину:
Смотри!.. Это что же? Это когда же? А? Это кто же? А?
Неделин думал, как объяснить Фуфачёву. И разменяться с ним наконец. Но Фуфачёв вдруг взвыл и побежал к выходу.
Куда? — крикнул Неделин.
А-а-а-а!.. Дверь хлопнула.
Неделин упал на постель. Надо бы ещё подремать, набраться сил.
И кое-как задремал, забылся.
Кто-то стал толкать. Сквозь сон подумал: это Любка проснулась и сейчас потребует, чтобы он сходил, достал вина. Пусть сама идёт. Деньги в сумке, в кармашке с «молнией».
Деньги в сумке, отстань…
Какие деньги? — спросил мужской голос. Неделин открыл глаза: перед ним стоял, улыбаясь,
приятный мужчина лет сорока, румяный.
Привет, Фуфачёв!
Выпить есть? — спросил Неделин, надеясь, что это один из друзей-собутыльников Фуфачёва.
Нету, — засмеялся румяный. — И тебе нельзя, — добавил многозначительно.
Почему?
Да, такое дело… Прислали меня за тобой, значит… Ты крепись… Мать у тебя это самое… Померла.
Ты кто?
Чудак, проснись! Маракурин Эльдар Гаврилович, сосед твой! Ну? Але, не спи! Белая горячка у тебя, что ли? Людей не узнает, это надо! Мать у тебя померла. За тобой, это самое, послали.
Соболезную, — сказал Неделин, — но Фуфачёва нет.
Румяный засмеялся:
Весёлый ты, Фуфачёв! Это правильно, весёлые живут дольше. Но мать похоронить надо. Всё готово уже. Нинка говорит: ничего от него не надо, то есть от тебя, пусть только придёт трезвый и мать проводит.
Нинка?
Ну. Сестра.
Чья? — Твоя.
А-а-а…
Бэ-э-э… Я тебе так советую. Ты до поминок держись, не пей. А потом уже хоть из горлышка, я помогу. Все довольны будут.
Умерла, значит?..
Фуфачёва нет и делать нечего, надо идти. Мать хоронить. Как свою хоронил когда-то, впрочем, не так уж давно. Неделин заплакал.
Правильно! — одобрил Маракурин. — Но раньше времени не это самое. Не трать силы. Пошли, что ли?
Иди, я сейчас.
На свежем воздухе подожду, — согласился Маракурин.
Неделин, постанывая, оделся, кое-как почистил рубашку и брюки (отряхнул ладонями), стал шарить по комнате, ни на что, однако, не надеясь. Бутылки по углам, под кроватью — пусты. На кухне — тоже ничего. Посмотрел на мирно и тяжело спящую Любу. И чутьё, наитие какое-то подсказало: сунул руку под подушку, на которой лежала голова Любы. Есть! Есть Ты, Господи! Полбутылки вина. Отпил, отпил ещё — и ещё хотел, но сумел остановиться, закупорил бутылку пластмассовой пробкой, сунул на место.
Через полчаса они с Маракуриным были на окраине Полынска, на улице, ничем не отличающейся от деревенской: деревянные дома, сады, глубокие колеи посреди улицы с зелёной застоявшейся водой.
Люди у ворот посмотрели с любопытством, Неделин общо поздоровался.
Вошёл во двор. Рыжая собачонка с визгом бросилась к Неделину, скуля и ластясь. Он потрепал её за ушами, не решаясь войти в дом. У крыльца стояла смуглая женщина в чёрном платке (или бледная от горя), под ногами у неё карапуз возил игрушечный грузовик, бибикал и кричал: «Застяя, дуя!». (Застряла, дура, догадался Неделин.) Другой мальчик, повзрослее, ковырял щепкой меж досок крыльца. Мать ударила его по руке, запрещая, он вздохнул, поднял выпавшую из руки щепку, отошёл и стал ковырять в стене дома.
Собака всё скулила. Неделин всё трепал её за ушами.
Может, и к детям подойдёшь? — спросила женщина. — Алкоголик ты несчастный.
Сказала это со злобой, но тихо, прилично, не желая позорить прощального часа.
На крыльцо вышла ещё женщина — полная, с горестным круглым лицом.
Бра-а-тик! Ко-с-стенька! Да что ж это тако-о-е! — пропела она причитая, сошла с крыльца, обняла Неделина.
Обжимайся с ним, с братиком своим, с алкоголи ком своим, — сказала смуглая женщина. — Счастье какое, явился мать похоронить! На своих ногах пришёл, удивительно!
Не надо, Лена, — попросила полная женщина (сестра Нина?). — Ругаться потом будем. Он больной человек, об этом и по телевизору говорили, это болезнь социальная и организма. Он, видишь, трезвый пришёл, ты не ругайся.
Смуглая женщина по имени Лена отвернулась. Бывшая жена Фуфачёва?
Когда? — спросил Неделин.
Померла-то? Позавчера, — сказала Нина. — Мы всё быстро сделали, а то у них в морге и льду нет, а жара-то! А льду нет, не безобразие? Лежит вот, и припахивать уже начала, припахивает уже наша мама. Она, бедная, припахивает, что ж…
Неделин вошёл в дом вслед за Ниной.
В горнице на стульях стоял гроб. Неделин подошёл, низко наклонился, не глядя в лицо покойницы, но поцеловать не смог.
Вот и хорошо, — не заметила этого Нина. — Вот и попрощались. Вот и… Леонид, зови мужиков. Нести пора.
Леонид, сутулый большой мужик, сунув Неделину сочувственную ладонь, широкую и жёсткую, вышел, сильно нагнув голову.
Я тоже понесу, — сказал Неделин.
А сможешь?
Смогу.
Вот и спасибо, хорошо. Понесём нашу маму. Прощай, прощай. Ты нас любила, мы тебя любили. Вот и хорошо. Горе, горе. Вот и понесём. И хорошо. Проходите, проходите, — приглашала она входящих мужчин. — Понесём нашу маму. Проходите. — И вдруг зарыдала во весь голос, но тут же зажала себе рот и бросилась подавать платки и полотенца.
Взяли, — сказал Леонид.
* * *
Музыки не было.
Гроб вынесли из ворот, какая-то старуха истошно закричала, чтобы тут же закрывали, закрывали ворота.
Катафалк не подъехал к дому, стоял в конце улицы — чтобы всё-таки понести гроб на плечах, как положено, а не сразу пихать в машину.
Несли молча.
На небе была большая тёмная туча, не закрывающая ещё солнца, но наползавшая на него, двигающаяся в сторону процессии.
— Как бы дождь не это самое, — заботливо сказал Маракурин.
И в самом деле: крапнуло, крапнуло — и хлестануло.
Несущие гроб пошли скорей, чуть не побежали, но опомнились, остановились — «Табуретки, табуретки давайте!» Поставили гроб на табуретки, сильные струи дождя обливали покойницу, омывали её маленькое сморщенное лицо с выступающим подбородком — и все, как зачарованные, смотрели на это.
«Да что ж вы!,.» — Нина накрыла лицо белым кружевным полотном.
Подъехал задом катафалк, гроб поместили в нём — а тут и дождь кончился. Всё вокруг засверкало, как новое.
Хоть опять вынимай и неси, — сказал Маракурин. — По такой-то погоде — милое дело!
Но родственники и близкие уже рассаживались в катафалке, в автобусе, многим же соседским старухам не досталось места, и они, обиженные, побрели по домам, чтобы опять собраться на поминках. Им очень хотелось посмотреть, как всё будет на кладбище, поэтому они и обиделись.
У меня-то больше людей наберётся, и автобусов Васька с атыпы (АТП, автотранспортное предприятие) хоть десять пригонит. У меня такого не будет! — говорила одна старуха.
Разь можно! — соглашалась другая. — Это Коська-алкагольник не постарался. Пропащий.
Похоронить путём не умеют, — поддакивала третья старуха, тоскуя о том, что сын её тоже пьяница и ей самой, возможно, через год-два не миновать такого позора…
На кладбище быстро, почти без слов попрощались, закрыли гроб крышкой, заколотили, опустили в могилу, штатные могильщики бросили по несколько лопат, оправдывая свою должность, а потом предложили мужикам размяться, мужики согласились охотно, работали и поглядывали на водку и стаканы, которые Нина доставала из большой сумки.
Лёгкая земля, — сказал стоящий рядом с Неделиным Маракурин. — Сыпучая, сухой пескозём. А тёщу я, помнишь, в том угле хоронил? Там земля тяжелая, глина. А это лёгкая земля, тут одно удовольствие хоронить.
Закончили, стали в круг, чтобы выпить над могилой. Дали стакан и Неделину.
Вот он для чего тут, — сказал. Лена. — Не водка, он и не явился бы к родной матери.
Выпить кто не любит! — пошутил Маракурин.
Лена, потом, потом, — сказала Нина.
Да мне что. Пусть хоть зальётся.
На похоронах грех не выпить, — защищая Неделина, по-мужски сказал Леонид.
Но Неделин отдал свой стакан кому-то.
Как же, Костя? За маму? — сказала Нина.
После.
Ну и это правильно. Успеем.
Выдргочивается, скотина, — печально сказала Лена.
Побрели к автобусу, ехать домой, на поминки.
Неделин задержался у могилы, у чёрного холмика, на котором были яркие бумажные венки и поставлен был памятник — остроконечная железная пирамидка, крашенная серебром, го звездой наверху. Большинство памятников были такими. И у матери Неделина, он вспомнил, был такой же памятник.
И он, похоронив сейчас эту чужую старуху, только теперь понял, что он ведь недавно похоронил свою мать, он понял её смерть, осознал наконец, что он сирота и никто никогда его не будет так любить, никому он так не будет нужен, как матери. Неделин вспоминал её лицо и не мог вспомнить. Нет, он помнит, помнит, это он в такую минуту не может вспомнить, когда всё заслоняет лицо старухи, он, конечно, вспомнит, стоит лишь сосредоточиться. Неделин закрыл глаза — и увидел лицо матери. Ярко, словно освещённое близким светом. Глаза в глаза. Страшно стало. Он повалился на могилу, заплакал, плечи тряслись.
* * *
На поминках Неделин всё смотрел на мальчишек, сыновей Лены (и Фуфачёва), как они с удовольствием едят сладкую кутью большими ложками. Они чуждались его взгляда. Лена сказала:
Всё кобенишься, скот?
Лена. Ле-на, — предупредительно сказала Нина.
А чего он кобенится? Или тут не знает никто, что он алкоголик? Чего он не пьёт-то, скотина такая?
Он выпил! — сказал Маракурин. — Я с ним рядом это самое. Мы вместе. Ноздря р. ноздрю.
— Я не пью, — сказал Неделин.
Вот врать! — весело крикнул Маракурин.
Врёт, точно, — сказала Лена. — Вся порода их — вральная.
Это как же понимать? — тихо ожесточилась Нина, устав быть обо всём внимательной.
— А так! Радуйтесь теперь, вы тут полные хозяева! Весь дом ваш теперь. Пусть теперь тут братик Костя с бабой алкашкой поселится. Детей-алкашат заведут, А мы чё ж! — Она встала и резко обняла сыновей так, что они стукнулись головами, младший заплакал и получил тут же тычка в затылок. — Мы чё ж! Мы и в чужих людях поживём, и в общежитии поживём! С тараканами! У нас отца-то нету! Он еcть — а нет его!
А ты бы хотела здесь жить? — со смыслом спросила Нина.
Зачем? Здесь ты будешь жить. Тебе с Леонидом мало собственного дома, давай и материн. Спасибо, мама, что померла.
Да ты… Леонид!
Маракурин постучал вилкой о край тарелки.
Поскольку это самое, — рассудил он, — то жить здесь Константину. Но у него тоже жильё его бабы. Поэтому это самое. Продать дом.
Этого они и хотят! — сказала Лена. — Людям жить негде, а они продать хотят.
Купи — тебе продам, — сказала Нина.
Между прочим, — вразумительно, негромко сказала Лена, — с твоим сучьим братом я не в разводе ещё. Я тут тоже права имею.
Леонид, ты смотри! — пригласила мужа Нина. — Ты смотри!
Но Леонид мрачно смотрел на скатерть, разводя пальцем пятно на ней.
— Тихо! — сказал Неделин, быстро в уме решивший, как поступил бы Фуфачёв в этой ситуации. — Дом мамин. Значит, теперь мой и сестры. Так?
И Мишкин ещё, — сказала Нина.
— У Мишки дом казённый ещё на пять лет! — засмеялся Маракурин. — Если не это самое. Досрочно освободят.
Так вот, — сказал Неделин. — Я ушёл оттуда. От этой женщины. Я буду жить здесь. С женой и детьми.
Нужен ты, — обронила Лена. Нина же с лёгкостью обрадовалась:
Правда, Костя? Ну и живите вы, Господи! Мамы нет, она бы-то прямо засчастливилась вся!
И заплакала.
— Костя! — сказал Леонид. — Ты человек!
Глава 36
Все разошлись около полуночи, остались Нина с Леонидом, Неделин, Лена с детьми. Дети уже спали на высокой бабкиной кровати. Лена с Ниной мыли посуду. Шептались.
Нина подошла к Неделину.
Ты в самом деле пить бросил? Давно? Лечился, что ли?
Сам бросил.
Смотри. Жили бы, действительно, плохая разве она баба? Работница. Ну, тощая, это да. Но где на всех приятных-то наберёшься, сам высматривал. А всех приятных не бывает! — Она, хвалясь, поколыхала руками свои полновесные груди. — Ты лучше поблядуй, если охота, а живи с женой, с детьми. Я вон приблядовываю помаленьку, и ничего. Мамка тоже молодец была. В сарае-то я её с Егор Егорычем-то застукала? Царство ей небесное, горе, горе!
Перекрестилась, взяла под руку Леонида, который пьяно мыкался по комнате, желая помочь, но ничего толком не делал, — и увела.
Стало тихо.
Нет ничего уютнее горницы такого вот деревянного старого дома, где можешь, не вставая на цыпочки и не вытягивая слишком руки, соединить собой потолок и пол, гладкие широкие доски пола так прохладны летом, по — ним так приятно ходить босиком, под потолком лампа с абажуром, а не люстра, на стенах фотографии в рамках, на телевизоре накидка с кистями, закрывающая экран, — что получилось кстати в день похорон, когда телевизор, как и зеркало, положено занавешивать. Только в таких горницах можно ещё увидеть старые высокие железные кровати с набалдашниками, на кроватях перины, на перинах горы подушек в цветастых наволочках. Такой же ситчик и на маленьких окнах, и занавеси в другую комнату из него же…
Ну, пей теперь, — сказала Лена. — Пей и мучай нас. Сразу уйти или дождаться, пока ты нас гонять будешь?
Я не пью.
Мне-то зачем врать? Небритый, глаза гнойные… Или допился, не лезет уже?
Ну, считай так.
Тогда спать будем. Ты там, а я с детьми лягу. Говорить после будем.
Не веришь мне?
Отверилась давно. Подарок тоже. Да хоть ты не пей, не нужен всё равно. Или, думаешь, из-за дома с тобой жить буду? Не буду. Мне станция квартиру даёт. Всё, спать иди.
Неделин пошёл в другую комнату, задёрнул занавеси, разделся, брезгливо оглядел грязное тело, чёрные трусы, чувствуя вонь мочи и пота.
Лёг, стал, думать. Завтра нужно отыскать Фуфачёва. Объяснить ему все. Скажу: не пей, можешь не пить, я-то выдержал, находясь в твоём алкогольном организме. И ты терпи. Вернись к жене. К детям. Живи, дурак. Жена у тебя — женщина на тонкий вкус, между прочим. Смуглота такая тёплая, глаза карие, талия гибкая — ты что? На кого променял? Стыдись, мужик!
Колыхнулась занавеска, вошла Лена. Встала у окна, смотрела в окно.
Спишь?
Нет.
Удивил, Фуфачёв. Удивил. Ты любил удивлять, ты сегодня и не пил, чтобы удивить. Да?
Неделин промолчал.
Выхваляется всегда. Пьёт — выхваляется, не пьёт — тоже выхваляется. Ничего без выхвалки не делал.
Почему не делал? Зачем обо мне говорить в прошедшем времени?
Какой-то ты…
Какой?
Чёрт тебя. . Не обыкновенный какой-то.
Почему?
У себя спроси.
Комната была маленькой, и Неделин, не вставая с постели, дотянулся до Лены, взял её руку, скромно сжал тонкие пальцы.
Лена ты, Лена… Лена ты, Лена…— И пожимал костяшками пальцев, обнимая их своими пальцами.
Чего?
Лена ты, Лена…
Ну чего? Не проси, не дам. Иди к своей, сифилисной.
Я с ней ничего. Пили только вместе.
За четыре месяца — и ничего?
Ни разу.
А мне, думаешь, легко без мужика? Я живая женщина. В общежитии у нас вон сколько коблов, выбирай. А я не могла. На тебя плевать — от детей стыдно, старшему шесть, а он уже письку дёргает, с Маришки Сердюковой, девчушка пятилетняя, трусы стащил, давай, говорит, в паровозики играть. (Вдруг коротко засмеялась.) Маришка-то убежала, а сама потом к матери подходит, говорит: я теперь беременная, мне в садик нельзя, я на декрет сажусь. Смех…
Лена повернулась к нему, руки не убирала, и Неделин понял: ждёт.
Но как позвать её к себе в постель, если он грязен, вонюч, если он не знает, не заразен ли в самом деле от Любки, если он не Фуфачёв — и за Фуфачёва в таких делах не вправе распоряжаться.
Он отпустил руку.
Пропил всё? — спросила Лена.
Да нет. Мать же похоронили. Грех.
Господи! — испуганно охнула Лена. — Забыла, дура, наделали бы с тобой дел, в самом деле! Спи, спи. — Провела рукой по его грязным волосам.
Он повернулся лицом к стене, зарылся лицом в подушку и заплакал, в который уже раз за сегодняшний день.
Глава 37
Проснулся от хрустящих звуков.
Маракурин сидел на подоконнике и грыз огурец.
Живой? — спросил он шёпотом. — Вот нарезался, а?
Я не пил.
Не смеши, а то твоя проснётся. Не пил! Вставай, я тебя вылечу.
На подоконнике прозрачно в лучах утреннего солнца, прозрачно и хрустально светилась водка в бутылке, стояла тарелка с огурцами, помидорами, луковицами, хлебом. Похмелья у Неделина не было, но возникло здоровое и бодрое желание выпить, как бывало, когда он находился в других ипостасях: в Субтееве, в Запальцеве, в Главном. Что с ним станется от половины стакана?