Всё лето мы с семьей ездили к маме в больницу. Было так больно видеть ее слабой и беспомощной. Мне хотелось ей помочь, но я ничего не мог поделать. Она перестала отвечать, и, когда я к ней приходил, я просто сидел и смотрел, как она то теряет сознание, то приходит в себя и просто лежит. За день до начала учебного года мы с семьей поехали ее навестить, а мне захотелось поехать на велике. Я сел на свой пляжный крузер «Швинн» и приехал где-то на час позже остальных. Когда я вошел в больничную палату, все истерически рыдали – я понял, что произошло, до того как кто-либо смог что-то сказать. Она умерла, а я опоздал. Моя мама умерла.

Когда за спиной Лешки захлопнулась железная дверь бокса, ближайший к нему заключенный с хитрой рожей поприветствовал его:

— Вот ты и дома.

Ее хоронили в открытом гробу. Я не был готов увидеть маму вот так – холодную, с незнакомым запахом формальдегида. Я подошел к гробу, ощущая тяжесть в животе и пустоту в сердце, которых никогда раньше не чувствовал, поцеловал ее на прощание и коснулся ее руки. Ее тело было холодным. Весь день похорон мне хотелось кого-нибудь убить или умереть самому. Я сожалел о каждой нашей с ней ссоре и пытался не думать обо всём, что произошло. Я чувствовал себя как в плохом кино и не мог представить жизнь без нее.

Из бокса Лешку вскоре выдернули. Начались унизительные стандартные процедуры. Своего рода инвентаризация. Видимо так же обращались когда-то с рабами. Щупали мышцы, заглядывали в рот…

Вся семья плакала, даже папа, а я ни разу в жизни не видел, как он плачет. У меня сердце разрывалось. Я весь день пытался сдерживаться, но потом ко мне подошла тетя Нэн, сказала: «Сожалею, Трэвис», – и я тоже разрыдался.

Лешке для начала заглянули совсем в другое место.

Одними из последних слов, которые сказала мне мама, были слова: «Несмотря ни на что, играй на барабанах. Продолжай этим заниматься и не слушай, что говорят другие. Не прекращай играть на барабанах, Трэвис. Следуй за своей мечтой».

— Снимите трусы, наклонитесь и раздвиньте ягодицы, — предложила усталая и привыкшая ко всему женщина-врач.

Лешка сделал как просили.

2. What’s My AgeAgain

— Ну как, что-нибудь видно? — с беспокойством спросил он докторшу.

Та на приколы уже давно не реагировала.

Мама умерла за день до начала учебного года. Я пропустил первый день в школе и появился на второй день, очень подавленный, бродил по коридорам словно в оцепенении.

— Наденьте трусы, теперь приспустите спереди. Обнажите головку члена, — продолжала строгая докторша.

— Желание дамы — закон, — признался Лешка. — Только что о нас с вами подумают?

Ранее я планировал играть на барабане в марширующем оркестре. Для этого нужно было заниматься всё лето. Они были очень строги в этом отношении: если не ходишь летом на репетиции, то тебя не пустят на прослушивание. Но мама всё лето была в больнице, и я ни пришел ни на одну репетицию и не взял ни одного нотного листа. В конце первого учебного дня я пошел в оркестр. Я рассказал, что всё лето провел с мамой в больнице, и попросил всё равно меня прослушать. Они вошли в мое положение и разрешили прийти на прослушивание. Я не играл на барабанах все лето и ни разу не делал упражнений, которые все учили, но мамины слова всё звучали у меня в голове: играй на барабанах, не прекращай, следуй за своей мечтой.

На Лешку завели дело, где перечислили все бывшие у него при аресте вещи и все его приметы: шрамы и родинки. Тут же у него сняли отпечатки пальцев, откатав их на \"рояле\".

На следующий день объявили, кто что будет играть: я занял второе место, а это значит, что я обошел всех, кроме одного старшеклассника. Ребята в оркестре злились на меня, но меня это не волновало.

Затем начался большой шмон. Здесь надо было снова раздеваться догола, приседать и раздвигать ягодицы, но уже с иной целью.

Примерно тогда я начал гордиться тем, что я одиночка. Мне было плевать, что говорят или думают окружающие. Были только я и мои барабаны. Несмотря на то что я словно ослеп от горя, я видел, что все ребята объединяются в компании. В старших классах никто не катался на скейтборде: в школе самыми крутыми были футболисты и другие качки. А если ты не качок, значит, ты гангстер, но я не вошел ни в одну из этих групп.

— Что я вам, телевизор, что ли? — проворчал Лешка. — А сразу, вместе с докторшей, не могли туда заглянуть? Я бы вам пошире раздвинул. Любуйтесь, если так нравится.

— Это кто такой умный? — поинтересовался у наблюдателя его напарник, тщательно прощупывая швы Лешкиных джинсов. — Имей в виду, умник, такие здесь долго не живут.

Я едва успевал сдавать экзамены – оценки у меня были паршивые. Единственная причина, по которой меня не отчисляли, – была в том, что учителя знали о смерти мамы и что из-за этого у меня такая плохая успеваемость. Я шел ко дну, но барабаны стали моей спасительной соломинкой. Ко всем окружающим я относился так: «Да пошли вы, я музыкант». Ребята надо мной издевались, учителя пытались заставить заниматься, и ничто из этого не имело для меня значения. Я чуть не начал думать о самоубийстве. Мне очень помогло то, что в мире было что-то, что я люблю, и я знал, что это никогда не исчезнет. Это моя любовь к барабанам.

— А я тут до пенсии сидеть и не собираюсь. Мне звездочки выслуживать не надо.

Получив пинка, Лешка проследовал к парикмахеру. Здесь ухарь с машинкой лихо оболванивал прибывших \"под ноль\" одного за другим. Лешка, наученный Волохой, заартачился было:

Когда любишь заниматься музыкой, приходится жертвовать тем, чтобы быть крутым. Приходится пожертвовать тем, чтобы в старших классах у тебя была своя тачка, или стереосистема, или новые шмотки. Нужно быть готовым ходить на уроки в одежде, которую ты носишь уже два года, и чувствовать себя в ней нормально, и стараться изо всех сил. Когда ты чем-то увлекаешься, всё остальное тебя вообще не волнует – оно просто уходит из твоей жизни.

— Я не осужденный, меня можно стричь только с моего согласия!

Цирюльник мигнул вертухаям и они мигом пристегнули Лешку к креслу наручниками.

— Это не стрижка, а санобработка, — объяснил парикмахер. — Когда в камере письмари тебя жрать начнут, вспомнишь меня и мне же спасибо скажешь.

Во время игр или соревнований весь оркестр играл вместе, но всю неделю разные группы инструментов занимались отдельно. Это значит, что мы, двенадцать барабанщиков, много времени проводили вместе – были только мы и пара отличных инструкторов. Одним из инструкторов был мой двоюродный брат Скотт – мы с ним особенно не общались, потому что он намного старше, зато вместе играли на барабанах по праздникам, когда семья собиралась вместе[7]. Некоторые из моих родственников даже не пытались скрыть свое презрение ко мне. Вскоре после смерти мамы мы с семьей пришли на ужин к дяде, и один из родственников нес обо мне какую-то чушь. «Вы видели, что натворили Трэвис и его друзья? На бульваре Алдер вся стена исписана».

— Кто? — не понял Лешка.

— Письмари — это вши. Не знал? Счастливый.

Я засмеялся: там были граффити, так почему он решил, что это именно я и мои друзья? «Ну, я просто предположил, что это те идиоты, с которыми ты водишься». Он смеялся над тем, как я одеваюсь, и всегда подозревал, что мы замышляем что-то плохое. Как будто решил научить меня, что мне лучше не общаться с родней.

Наконец Лешку оставили в покое. Его привели в транзитную камеру сборки. Маленькое зарешеченное окошко пропускало мало света. На скамьях и двухъярусных шконках сидело человек двадцать заключенных. Здесь ему предстояло провести несколько дней.

Барабанщики были моей семьей. Барабанщики – нарушители спокойствия практически в любой ситуации, и мы всегда были вместе и веселились. Репетиции проходили интенсивно: иногда мы стучали по четыре часа подряд. Потом мы шли в крошечную репетиционную комнатку с моими лучшими друзьями из оркестра: Кевином, Ричардом, Брайаном и Джеем. Мы убирали инструменты, включали что-нибудь тяжелое вроде Slayer или King Diamond, выключали свет и начинали беситься в этой маленькой комнатке. Мы толкались и врезались друг в друга. Нам казалось, мы такие крутые.

Я не понимал, как сильно зависел от матери, до тех пор пока ее не стало. Я был маменькиным сынком и знал, что опираюсь на нее эмоционально, но никогда не думал, сколько всего она для меня делает. Через пару дней после ее похорон я проснулся, а на столе не было завтрака. Мне нужно было готовить его самому. Мама всегда стирала мне белье, помогала с домашним заданием, застилала постель – теперь я сам ее застилал, а папа приходил проверять. У него были военные стандарты – он хотел, чтобы покрывало лежало так ровно, чтобы по нему можно было прокатить четвертак. Он постепенно воспитывал из меня мужчину.

Лешка ни с кем не разговаривал. если спрашивали, отвечал коротко, односложно. \"Да-нет\". От Волохи он знал, что в любой камере всегда найдутся \"пушистые\" уши, поэтому не доверял никому. На сборке Лешка также не засиделся. Буквально на следующий день, ближе к вечеру, контролер выкрикнул его фамилию и повел на хату. По дороге Лешку завели в подсобку, где навьючили необходимым скарбом: скрученным матрасом, подушкой и прочим причитающимся зеку добром.

Мы с папой всю жизнь называли друг друга «приятель» – если только он на меня не злился. Когда мы разговаривали, он не спрашивал: «Как дела, Трэв? Как школа? Люблю тебя, приятель». Скорее было так: «Ты сделал уроки?» – а потом он уходил. Однажды я бросил ему вызов: «Можешь просто разговаривать со мной, не говоря мне, что делать? Например, ты мог бы спросить: «Как дела?», или «Как прошел день?», или просто «Чё как?» Каждый раз, когда ты со мной разговариваешь, ты на меня кричишь». Я знал, что папа меня любит, просто выражает это по-своему. Он был не очень разговорчив – но и я был не очень хорошим слушателем.

Камера следственного изолятора была небольшой, но народу в ней набилось под завязку. Больше всего угнетала сладковатая вонь, пропитавшая, казалось, все уголки старой тюрьмы. Лешка вошел, поздоровался и остановился в ожидании. Призрак говорил, что к новичку на правильной хате должны подойти и объяснить местные порядки.

Я пошел в церковь и спросил священника, почему бог забрал маму. Я не понимал, почему это произошло и что мне делать: «Если у вас, ребята, все ответы записаны в Библии, почему я не получаю ответа?» Он так и не ответил на мой вопрос. Я по-прежнему верил в бога, но в церковь ходил только на свадьбы и похороны.

К нему и в самом деле направился жилистый долговязый парень. Предплечья его украшали наколки — на одной руке кинжал, роза и решетка, а на другой — голова тигра с оскаленной пастью. Сразу видно — крутой пацан, авторитетный.

РЭНДАЛАЙ БАРКЕР (сестра)

Пацан подошел, оглядел Лешку и с ходу определил:

Наша мать была мягким, добрым, общительным человеком. Помню, как она разговаривала по телефону со своими братьями и сестрами, – она всегда смеялась. У нее был счастливый, приятный смех. В отличие от смеха нашего папы, над смехом которого начинаешь смеяться сам, потому что тебе становится неловко. Это просто умора: папа, не смейся на людях.

— Первоход? Сливочный? Треба прописать! Выбирай, что лучше — из параши хлебнуть или зуб камере подарить? А то у нас \"вокзал\" пустует. Шнырей не хватает хату прибрать.

Дома мы всё время смотрели мюзиклы и фильмы с Элвисом Пресли. И постоянно ждали шоу Лоренса Велка. Мы обожали музыкальные шоу вроде «Monkees» и «Семьи Партриджей». А еще «Стар Серч».

И он кивнул на относительно свободное пространство под нижними шконками.

После смерти матери мы с Трэвисом какое-то время не ладили. Думаю, мы ненавидели друг друга. Мне, как старшей из детей, было трудно осознать, что теперь я должна стать им своего рода матерью, хотя мне было уже двадцать два.

Лешка понял, что попал на неправильную хату. На такой случай Волоха его тоже инструктировал.



— Воровской сход решил — никаких прописок, — сообщил Лешка. — Ты что, не в курсах? Прописка только мусорам на руку.

Сестры всегда заботились обо мне после смерти мамы и даже возили меня на занятия по игре на ударных. У меня много времени ушло на то, чтобы понять, через что пришлось пройти всей нашей семье, – в тринадцать я видел только свою собственную боль, но ведь я не единственный, кто тогда страдал. Я слышал, что кто-то видел, как папа стоит на эстакаде. Не знаю, хотел ли он прыгнуть, но у него точно не всё было в порядке. По понятным причинам. Меньше всего на свете я хотел потерять и его.

Крутой ощерился.

Вскоре после смерти мамы папа перевез к нам свою подружку Мэри. Это было так больно – словно доказательство того, что мамы больше нет. Когда Мэри переехала к нам, они с папой рылись в мамином шкафу и думали, какие из ее вещей оставить. Я испугался. Я так боялся, что она будет носить мамину одежду, что взял из шкафа охапку вещей, вынес их из дома и выбросил в мусорный бак у ближайшей начальной школы. А потом поджег.

— Что ты вякнул, сявка? Я Кошарь, правильный пацан! А ты меня с мусорами равняешь?

Я даже не злился на Мэри – я защищал мамину память. С деньгами было туго, и ситуация была ужасная. Мы с сестрами никогда не вступали в заговор против Мэри и даже не болтали о ней за спиной, но я не был готов ее принять – ни ее, ни кого-либо другого – в нашем доме.

— Это не я, ты сам себя сравнял. А за беспредел перед людьми ответишь.

Потом папа потерял работу. Они с Мэри работали в одном месте, и там поняли, что они встречаются. У них были правила, запрещающие сотрудникам встречаться друг с другом, и его уволили. Однажды вечером папа объявил, что мы можем переехать в Нью-Мексико: там должна быть работа. Мне пришлось ехать с ним и Мэри в Нью-Мексико узнавать насчет работы. Тогда я впервые провел с Мэри достаточно много времени: мы ехали на машине семнадцать часов. Оказалось, что она хорошая женщина. Хорошо, что мы узнали друг друга получше, но я всё равно ненавидел Нью-Мексико и дал папе это понять.

— Слышь, Кошарь, гляди, опять косяк упорешь. Кореец с крякушника поднимется, предъявит, — донеслось из угла.

— Какого хрена он мне предъявит? Я что, фраера небитого прописать не имею права? Я уже третий срок мотаю!

«Папа, если ты переедешь сюда, я перееду к тете Нэн. Здесь никто не играет. Всё, чего я хочу, – играть на барабанах, а здесь для этого не подходящее место. Я не могу здесь жить». Папа объяснил, что у него есть потенциально хорошее предложение работы, и если у семьи в скором времени не появятся деньги, то мы все будем жить на улице, в том числе я и моя ударная установка. Мы поселились на два дня в маленькой гостинице, пока папа проходил собеседование. Пейзаж состоял из пустыни и кактусов, и от этого весь город выглядел еще более суровым.

— Хоть и третий, а все дурак, — с угловой шконки поднялся тощий мужик, весь покрытый наколками. — У вас у всех, которые с малолетки поднялись, с этим делом перебор. Беспредельничаете. Раз новый пассажир на хату заехал, ты ему должен правила наши объяснить, место показать.

С работой в Нью-Мексико не срослось, так что мы вернулись в Калифорнию. Иногда Мэри оставалась у нас, потом сняла квартиру за углом, но всё равно много времени проводила с нами. Однажды вечером Мэри приготовила для всех ужин. Я пришел домой и увидел, что на ужин мясо. Я сказал: «Папа, я не ем мясо. Я поем где-нибудь еще». Он пришел в ярость, потому что я сказал это прямо при Мэри и задел ее чувства, так что он ударил меня по голове, и все мои сорок пять кило полетели в стену.

— А бутерброд с икрой ему пожевать не надо? Или туза подмыть? Тоже мне, нашел шестерку!

Спустя месяц учебы в старшей школе у меня начались серьезные отношения с девушкой по имени Мишель. Я был без ума от нее: она была очень горячей, и она стала ниточкой от меня к остальному человечеству. В тот период, когда я больше ни с кем в школе не хотел общаться, она изменила мой ритм. Тогда я впервые по-настоящему влюбился. Мы всё время были вместе и даже похожи друг на друга: люди говорили, что мы как брат и сестра. Я всегда носил прическу как у Тони Хока, с длинной челкой, а после смерти матери вообще перестал стричься. Я отращивал волосы, пока не стал похож на металлиста.

Кошарь протянул руку к Лешкиным джинсам.

— А ну-ка, фраерок, давай портками махнемся!

В старших классах я увлекался металом: Metallica, Slayer, Sepultura. Но по-прежнему любил и хип-хоп: я открыл для себя KRS-One, House of Pain, Pharcyde, N.W.A и Cypress Hill. В предпоследнем классе я узнал обо всём, что происходит в Сиэттле, и полюбил его музыку: Soundgarden, Alice in Chains, Screaming Trees, Mother Love Bone, Mudhoney. Мы с Мишель постоянно обменивались друг с другом кассетами.

Лешка резко ударил его по руке. Кошарь молниеносно махнул другой рукой с зажатым в ней заточенным супинатором, вынутым из ботинка. Лешка еле успел увернуться.

Моя семья распалась, и я испытывал ужасную боль от потери матери. Музыка была для меня способом выразить свой протест, будь это хип-хоп или панк-рок. (Барабаны и скейт тоже помогали.) Во всей этой музыке бунтарская энергия, которая заставляет почувствовать, что ты крушишь всё вокруг себя. Я включал на полную громкость Descendents, Face to Face и Rage Against the Machine. Когда у тебя такая паршивая жизнь, как-то не хочется ставить, например, Билли Джоэла.

Он легко мог бы подсечь нападавшего или сломать ему руку, но знал, что такие \"мусорские\" приемы у блатных не котируются. Поэтому ответил по-боксерски встречным правой в голову. От удара Кошарь залился кровью и отлетел к параше.

Все мои музыкальные вкусы сошлись воедино, когда я рос вместе с Beastie Boys, потому что они читали рэп, но в то же время были панками: иногда они играли на своих инструментах, а еще сделали кавер на песню Minor Threat. Когда я был помладше, я обожал песню «(You Gotta) Fight for Your Right (to Party!)», а по мере развития моего музыкального вкуса группа росла вместе со мной. Как раз во время выхода альбома «Check Your Head» (одного из лучших альбомов в мире) я познакомился с Джимом, и мы стали дружить.

Со шконок послышался злой ропот и обозначилось движение. Кошарь, хоть и слыл беспредельщиком, но был свой, блатной. И давать его в обиду какому-то дерзкому залетному фраеру камера не собиралась. Лешка отступил в угол, понимая, что расклад сложился не в его пользу.

Мы с ним решили, что мы Beastie Boys. Мы одевались как они, выучили всю их музыку, все группы, которые они перепели и которые упоминали в интервью. Мы ходили на все их концерты, куда нам удавалось попасть, – мне посчастливилось послушать их вживую десять раз. Они изменили мою жизнь: то, как я одеваюсь, какую музыку слушаю, мой взгляд на мир. Я частично сбрил волосы, как у Эд-Рока. До сих пор, когда я отращиваю волосы, там видна такая линия – они так растут потому, что когда-то я хотел быть похожим на Адама Хоровица.

В разгар наступления в замке звякнул ключ. Дверь приоткрылась, пропуская крепкого невысокого человека с волевым умным лицом. Про Лешку тут же забыли, а пришедшего встретили радостными криками:

— О, Кореец! Как отдохнул? Что в карцере нового? Телевизор не поставили?

Когда я слушал Beastie Boys, всё в жизни становилось веселее. Мы с Джимом ставили один из их альбомов и читали рэп. Мне нравилось исполнять партии Майка Ди, а он всегда был за Эд-Рока. А потом, когда я стал постарше, моим любимцем стал Яук. Они даже на мою игру на ударных положительно повлияли, потому что я пытался повторять их ударные партии: Джим предлагал мне сыграть песню вроде «Hey Ladies» – там было много сложных вещей, но да, у меня и правда получалось.

Лицо вошедшего также осветилось улыбкой.

— Привет, братва, давно не виделись! Мне бы теперь кишку набить, а то десять суток на кумовской диете — мало не покажется.

Мы с Мишель встречались примерно два года, и то расходились, то снова сходились, но потом разошлись насовсем. Это еще мягко сказано. Вообще-то, я вел себя как урод: я ей изменял. Много. Я начал спать с ее лучшей подругой, и это было жестко. Мы тусовались дома у Мишель все втроем. У Мишель создалось впечатление, что я терпеть не могу ее подругу, а ее подруга заставила ее думать, что ненавидит меня. Но когда Мишель засыпала, мы спускались вниз и целовались, а потом занимались сексом. В конце концов Мишель догадалась, и на этом наши отношения закончились. Она уехала в колледж и нашла парня, который относился к ней лучше. Я не пропускал ни одной юбки. Когда я окончил школу, у меня было уже пятнадцать девушек.

— Двигай сюда! А ну, братцы, организовали хавчик по-быстрому!

В козырном углу послышалось оживление. Возвращение из карцера авторитетного вора было встречено с энтузиазмом. Кореец уселся на почетное место, окинул камеру — свой дом родной — хозяйским взглядом и только теперь заметил Лешку, который продолжал стоять возле двери.

Фонтана во многих отношениях была расистской. Исторически в этом городе жили исключительно белые рабочие. С годами в нем стало расти латиноамериканское население, и некоторые белые испугались и озлобились. Всякий раз, когда я брил голову, когда еще был подростком, скинхеды давали мне свою чертову литературу. Когда я был маленьким, каждый год в центре Фонтаны проходил парад в честь дня города, и члены Ку-клукс-клана открыто маршировали по улицам города прямо в капюшонах. Меня это бесило до тошноты[8].

— А это кто такой у тормозов отирается?

Тощий мужик в наколках ухмыльнулся беззубым ртом:

В школе учились разные дети: были чиканосы, белые, черные. Из социальных групп были гангстеры, укурки и готы. Я одинаково любил и мексиканских друзей, и чернокожих, а хип-хоп любил так же сильно, как и панк-рок. В старшей школе у меня не было большой компании друзей, зато я тусовался то с одной компанией, то с другой, и со всеми мне было хорошо. В школе было много противостояний, но мне это никогда не казалось расовой войной – просто дети как дети.

— Первоход на хату заехал. Кошарь его прописать хотел, а тот его урыл.

Моей семьей были музыканты. Я был техником по ударным в группе Voyce: я считал их величайшими рок-звездами в мире, потому что они выступали на концертах, люди знали их песни, и у них была демозапись. Я был слишком мал, чтобы ходить в клубы, где они играли, поэтому устанавливал ударные, а потом ждал снаружи, когда закончится концерт. Я занимался этим бесплатно – просто хотел посмотреть, как всё устроено.

Кореец сурово глянул на Кошаря.

— Опять беспредельничаешь? Я тебя предупреждал.

Я продолжал вступать и создавать рок-группы. Я играл в группе под названием Poor Mouth, и это было круто. Мы звучали как ранние Soundgarden – немного похоже на Alice in Chains, но больше всё-таки на Soundgarden. На концертах мой друг Дориан надевал на голову бумажный пакет, выходил на сцену и танцевал с нами. Мы неплохо ладили, но через пару лет рассорились. Я хотел найти больше музыкантов, с которыми можно было бы играть, но сначала не понимал, как это делается. Я расклеивал листовки в местных музыкальных магазинах и размещал объявления в изданиях вроде «Ресайклера» – бесплатной местной газеты. На это мне давали деньги сестры, или я просто брал немножко из папиного бумажника. Потом дома начинал звонить телефон. Все остальные в семье спрашивали: «Откуда у них наш номер?» Я отвечал, что разместил объявление в газете «Ресайклер», потому что хочу собрать группу. «Ну, спасибо, Трэв».

Потом обратился к Лешке.

Благодаря этим объявлениям я нашел несколько классных друзей: один из них был гитаристом из Лос-Анджелеса по имени Марио – ему было под тридцать, но он приходил ко мне, и мы вместе играли метал. Еще я играл с басистом по имени Рэнди Стюарт. Он был на четыре года старше, и в итоге мы с ним вместе играли в разных группах. Иногда по выходным мы катались на «Мустанге» Рэнди, слушали Jane’s Addiction и Danzig, кидались яйцами и камнями во всё, что попадалось под руку. Однажды мы проезжали мимо дома мэра. Рэнди сказал: «Гляди». Он заехал к нему во двор, сделал несколько кругов прямо на траве, и мы умчались оттуда. Через десять минут нас остановили копы и арестовали. Я впервые оказался в обезьяннике. К счастью, полицейские, которые меня арестовали, учились в школе с моей сестрой Тамарой, поэтому они позвонили ей, а не отцу, чтобы она меня забрала. Однако папа узнал о моем аресте и, конечно же, не обрадовался.

— Кем будешь, на что отзываешься? Погоняло имеется?

Первую татуировку я набил в шестнадцать лет. Это была моя кличка – Bones («Костлявый». – Прим. пер.): люди звали меня так, потому что я был очень худым. Вторая татуировка появилась через неделю: это был символ Dag Nasty, хардкор-группы из Вашингтона, которую я обожал. Отец не хотел, чтобы я делал татуировки, особенно на видном месте. «С такой внешностью тебя никто не возьмет на работу, – говорил он мне. – Плюс татуировка, минус работа. Тебе не на что будет опереться».

— Люди Ляхом зовут.

Меня словно током ударило. Когда он это сказал, я подумал: точно. Я не хочу ни на что опираться. Чем больше у меня татуировок, тем меньше у меня внешней опоры. В идеале я никогда и нигде не смогу найти нормальную работу, и мне придется играть на барабанах.

Кореец настороженно прищурился.

Никогда не оставляй себе путей к отступлению.

— Что за люди?

Когда я ходил на встречи по профориентированию, консультант всегда спрашивала, чем я планирую заниматься после школы.

— Ну Волоха Призрак, например. Или Паша Яхонт. Никола Писарь тоже слово сказать может.

«Я буду барабанщиком», – отвечал я.

«Нет, господин Баркер, это не реалистично. Вы не думали пойти в местный колледж?»

Кореец покачал головой.

«Я не собираюсь туда идти. У моей семьи нет на это денег. И к тому же я собираюсь стать барабанщиком». Я не рассчитывал стать рок-звездой: мне было достаточно зарабатывать этим на жизнь и еду. Консультант из-за меня очень расстраивалась. Не лучше было и то, что я чуть не завалил все предметы. Я занимался ровно столько, чтобы получить тройку, и на большее учителям рассчитывать не приходилось.

— Та-а-ак! — он повернулся к Кошарю. — Ты хоть врубился, тормоз трудный, на кого, по ходу, наехал?

Папа хотел, чтобы у меня был план Б на случай, если с музыкой не получится. Поэтому я делал всё, что мог, чтобы никакого плана Б у меня не было. Я решил отрезать все пути к отступлению.

Он извлек из кармана куртки свернутую трубочкой записку.

В конце выпускного класса я много времени проводил со своим другом Джоном Санчесом, который набил мне первую татуировку. Я околачивался в тату-салоне «Эмпайр» каждый день, иногда по восемь часов в день, слушал его веселые шутки и ждал, когда у него появится окно в расписании. Я был магазинной крысой. Я убивал время, слушал музыку, иногда болтал с девчонками и впитывал всё, что происходило в тату-салоне. И, как только посетителей не было, я запрыгивал в кресло и просил сделать мне татуировку. Я всегда знал, что еще хочу набить.

— Слушайте, урки. В этой маляве прописано, что на нашу хату заехал правильный пацан Лях. За него авторитетные люди мазу тянут. Ежели кто не понял, я тому лекарство для ушей лично пропишу.

Сегодня два факта о татуировках просто сводят меня с ума: их можно свести, а еще можно нанести специальный крем, чтобы набивать их было не больно. Это печально: я скучаю по старым добрым временам, когда нужно было быть разбойником или храбрецом, чтобы сделать татуировку.

И обернулся к Кошарю:

Папа часто говорил мне: «Твоя мама так злилась бы сейчас на тебя». И, когда речь шла о татуировках, он был совершенно прав – она вообще не одобрила бы эту затею. Если бы она увидела, сколько у меня татуировок, она бы меня убила. Впрочем, если бы она была жива, не думаю, что у меня были бы такие татуировки.

— А ты, баклан, канай сюда. Первым на клизьму будешь.

Больше всего папу расстраивала татуировка у меня на предплечье, потому что ее было хорошо видно. Но, как только он увидел, что она сделана в честь мамы, он вынужден был согласиться, что это красиво. Ему понравилось.

С привилегированных шконок поднялись два здоровых уголовника. Они прихватили Кошаря за руки и за ноги и подтащили к Корейцу. Смотрящий не спеша взял металлическую кружку и с размаху обрушил ее на голову незадачливого беспредельщика. После десятого удара ручка осталась в руке авторитета, а сама кружка отлетела в сторону и покатилась по полу.

РЭНДИ БАРКЕР (отец)

— Ну вот, из-за тебя кругляк зашкварил! — с досадой бросил Кореец. — Ладно, отпустите, хватит с него. Свою шконку уступишь Ляху, а сам будешь спать в смену с фраерами.

Кошарь ухватился за голову и даже виду не подал, что чем-то недоволен. Лешку пригласили к импровизированному столу. Тут была копченая колбаса, икра, баночная ветчина. Откуда-то появилась бутылка водки.

Трэвис не слишком любил школу. Утром его было трудно поднять. У меня в старших классах было то же самое: мне там было скучно. Как-то я сидел на уроке технического черчения. Я написал записку о том, что мне нужно уйти, подписал ее именем отца и отдал учителю. Я ушел и ни разу туда больше не ходил.

— Давай, Лях, твое новоселье обмоем, — предложил Кореец, потом наклонился и пощупал штанину Лешкиных джинсов. — Только портки американские тебе все же придется на общак сдать. Не менжуйся, в камере они тебе все одно, без надобности. Братва тебе на замену что-нибудь приличное подберет. А из твоих джинсов, если их на полоски нарезать, самое клевое топливо для чифиря. Это тебе не газету палить.

Я всегда говорил Трэвису: «Если придешь домой с татуировкой – тебе придется ехать в больницу, чтобы вынуть мою ногу из своей задницы».

Лешка подумал и решил не возражать. Взамен джинсов ему выделили новые спортивные штаны с тремя полосками по шву.

Однажды мы с младшей дочерью сидели в комнате и смотрели телевизор, и она сказала: «Папа, знаешь, у Трэвиса татуировка».

«Я не знал, – ответил я. – А кто за нее заплатил?»

После банкета Лешка растянулся на своей шконке. К нему подошел Кошарь, обиженно шмыгая носом.

— Что ж ты сразу не назвался, сухариться начал? Одно дело, когда позорную масть скрывают. А тут на тебе! Но я не в обиде. Может в стиры перекинемся конок-другой? Без интереса, просто так, — предложил он, хитро прищурившись и достав из кармана колоду самодельных карт.

«Я».

«Ты же знаешь, как я отношусь к татуировкам». Я был не в восторге и сказал Трэвису: «Когда-нибудь ты пожалеешь». Он носил длинные штаны, чтобы спрятать татуировку, а как только понял, что я знаю, снова стал ходить в шортах. Я не возражал против татуировок на тех местах, где их не видно, но когда он явился домой с татуировкой на шее, я на него набросился: «Что это за гангстерское дерьмо?!»

— Не играю, — отказался Лешка. — А на \"просто так\" тем более.



Примерно в то время, когда я тусовался с Джоном Санчесом, его брат Крис был членом банды. Однажды я пришел к ним в гости, а у них все окна разбиты, а в стенах дыры от пуль. Всего за несколько минут до моего прихода кто-то обстрелял их дом из машины. Через неделю, когда я сидел у Джона, случилась еще одна история: вдруг из окон посыпалось стекло. Кто-то лег на пол, кто-то пошел на улицу отстреливаться.

Очередная покупка блатаря не удалась. Лях был в курсе того, что играть \"просто так\" означало играть на собственную задницу.

ДЖОН САНЧЕС (друг)

— Ну как знаешь, — разочарованно протянул Кошарь и двинулся по проходу между шконками.

Мой дом и раньше обстреливали, так что мы сразу поняли, в чем дело. Дом находился на тупиковой улице, и мы жили в самом конце, поэтому видели всех, кто по этой улице ездит. Когда мы услышали выстрелы, то уже были на улице и отстреливались. Оказалось, что большинство наших пуль попали в соседний дом. У моего соседа по комнате была мощная винтовка, так что, думаю, пули прошли прямо через машину, когда она уезжала, и попали в другую машину, стоящую неподалеку. Это было жестко. Весь дом был в дырах.

— Ну что, братва, есть желающие стирки метнуть?



— Да у тебя мутузки коцаные! — отозвался кто-то с \"пальмы\" — третьего, верхнего яруса шконок.

— Где коцаные?! — обиделся Кошарь. — Фуфлом отвечаю, на счастье шпилим!

Желающие тут же нашлись и через минуту игроки, затырившись от волчка — глазка в двери камеры — принялись азартно тянуть карты. Лешка не заметил как заснул.

Крис был чертовски крут и, когда он тусовался с нами, то был обычным счастливым парнем: он приходил на барбекю и на панк-рок-концерты. Мы всегда хорошо проводили время вместе, сколько я его знал. К сожалению, через две недели после того, как их обстреляли, его убили в квартале от дома.

Утро принесло новости. Ночью Кошарь вдупель продулся татарину Мустафе. При попытке отыграться он набрал три тысячи долгу. Выломиться из камеры он вовремя не успел, а отвечать за проигрыш не собирался, поэтому добровольно перебрался на \"вокзал\", то есть под шконку вместе со своим скарбом и деньгами. Теперь у него ничего нельзя было взять, не \"зашкварившись\". Урки смеялись над Мустафой и советовали стать у Кошаря сутенером, чтобы хоть таким способом получить с того долг.

Такое случалось часто. Пара моих приятелей были активными членами банд, и многие из них носили оружие. Мы с друзьями ходили по клубам, веселились – а потом вдруг кто-то начинал стрелять на парковке. Многие вечера заканчивались тем, что мы лежали под машинами, чтобы не попасть под пули.

Днем Лешку вызвали на допрос и отвезли в ментовку. Оказалось, что следователь решил провести опознание. Кто-то якобы видел, как он входил в квартиру, где был задержан при попытке совершения кражи. Про убийство КГБшного генерала следователь почему-то молчал. Здесь же узник встретился со своим адвокатом. Лешка начал было объяснять ему свою линию защиты, но адвокат, не дослушав, сразу предупредил его:

Знаю, большинство людей так не считает, но мне кажется, жить в такой обстановке – довольно поучительно. Мне повезло, что я не попадал в настоящие неприятности и никак не пострадал, – но, когда вокруг меня умирали люди, я понял, как сильно не хочу умирать сам. (Еще я знал, что если и умру, то снова увижу маму.) Я очень любил своих друзей, но, очевидно, я не много бы потерял, если бы уехал из города.

— Имей в виду, чем больше я скажу на суде в твою защиту, тем больший срок тебе дадут. Улики у обвинения железные. Наша задача — сохранить тебя в правовом поле \"сто сорок четвертой\" статьи — кража личного имущества, а не \"восемьдесят девятой\" или, упаси Бог, \"девяносто третьей-прим\" — кража госсобственности в особо крупных размерах. Квартирка-то была, хе-хе, казенная. А по сумме украденного, что на тебя вешают — на две вышки потянет. А вещицы, похоже, музейные. Кроме того, прокуратура думает на тебя убийство генерала повесить, а это \"сто вторая\" — убийство при отягчающих обстоятельствах из корыстных побуждений. В общем чистая вышка.

Я всегда говорю, что не ходил на собственный выпускной. На самом деле я ходил, только не надевал шапочку и мантию и не получал аттестат вместе с одноклассниками. Я приехал на скейте и торчал за забором, наблюдая, как остальные идут по полю к подиуму. В тот момент я думал совсем о другом. Я всегда знал, что мир гораздо больше Фонтаны.

— Что предлагаете? — спросил Лешка.

— Колись на квартирную кражу. Полностью.

3. Чужие пикапы

— Я подумаю.

Когда я закончил школу – в 93-м году, – казалось, что все одноклассники разъезжаются по колледжам. Мне было семнадцать. Я всё время слушал музыку, часами играл на барабанах и мечтал играть в группе. Я по-прежнему размещал объявления в «Ресайклере» – иногда в одной и той же газете было три моих объявления с разными именами и разными музыкальными влияниями. «Барабанщик ищет группу в стиле King Diamond», «Барабанщик ищет группу в стиле Minor Threat», «Барабанщик ищет группу в стиле Descendents». Из Лос-Анджелеса приезжали гитаристы, и мы вместе играли. Я хотел только играть.

Опознание проводилось — курам на смех. Из троих, предъявленных для опознания, двое статистов были в аккуратных костюмах и при галстуках, Лешка же торчал один среди них — в майке и трениках, остриженный наголо.

— Слышь, гражданин начальник, — возмутился Лешка. — По закону этих двоих тоже наголо оболванить нужно. Я прокурору писать буду! Думаешь, ты один тут УПК читал?

Я играл в группе под названием Psycho Butterfly с друзьями из школы. Деннис был вокалистом, Джон играл на гитаре, Джейсон играл на гитаре и пел, а Маркос играл на басу. Это был чистый рок-н-ролл: мы играли каверы на Led Zeppelin и песню «Train Kept A-Rollin’». Мы слушали много гранжа: наша музыка напоминала Soundgarden, Alice in Chains и Mother Love Bone. Ребята в группе были по-настоящему талантливыми музыкантами, и мы давали много концертов на местных площадках – по всей Внутренней империи, куда бы нас ни позвали.

Следователь повернул к Лешке страдальческое лицо:

Через несколько месяцев после выпуска из школы группа распалась – по личным разногласиям, как обычно. Я не расстроился, потому что знал, что могу начать всё сначала. Каждый раз, когда я играл в группе, а потом она распадалась, я создавал новую группу с самым талантливым парнем из прошлой.

— Ну где я тебе двоих лысых найду? Чего ты боишься? Тебя в любом случае опознают. Если не будешь выеживаться, обещаю — пойдешь только за кражу. Мокруху на тебя вешать не будем.

Примерно в то же время мы с другом начали печатать бутлегерские футболки. У его отца в гараже была мастерская по печати на футболках, и, пока он спал, мы делали футболки с изображением группы, которая должна была выступать в «Блокбастер Павильон», – например, Spin Doctors. Мы шли на концерт с коробками и сумками футболок и старались продать как можно больше, пока полиция их не конфискует или не выгонит нас оттуда.

Лешка не то, чтобы поверил. Он знал, что ментам верить нельзя. Просто выбора у него не было. А дергайся или не дергайся — все равно. Захотят, так обвинят в чем угодно. Судья приговорит, кивалы подмахнут и — скатертью дорога на лесоповал! И раз в убийстве его не обвиняют, значит нет у них такого указания. Свидетель, понятное дело, опознал в Лешке злоумышленника, входившего ночью в квартиру.

Потянулись унылые тюремные будни. Лешке повезло, всего через полгода дело ушло в суд, который установил его виновность. Выходило, что он совершил попытку кражи личного имущества по части третьей статьи сто сорок четвертой. Поскольку в последнем слове Лешка вину свою продолжал упорно отрицать, судья вкатил ему по минимуму — пять лет исправительно-трудовой колонии общего режима. Уже потом умные люди объяснили — если бы признал вину и раскаялся, вломили бы на всю катушку с конфискацией.

Нро убийство высокопоставленного КГБшника на суде не было сказано ни слова. Позже Лешка услышал, что генерал Цыгун умер на даче от инфаркта.

У меня была работа в музыкальном магазине «Wherehouse»[9]. Я работал в отделе видео и зарабатывал 4,25 доллара в час. Они продавали видеокассеты – DVD тогда еще не изобрели, – и у них был видеопрокат. В отделе видео я встречал много интересных женщин: иногда женщины старше меня приходили за фильмами для взрослых, флиртовали со мной, а потом оставляли мне свои номера. Я переспал с одной замужней, и это было очень жестко. Ее муж пришел в магазин, чтобы вернуть кассету, – а я решил, что он пришел надрать мне задницу, потому что двадцать четыре часа назад я был у него дома и занимался сексом с его женой, – но он и понятия не имел, что произошло. Стремно, конечно.

Теперь Ляха ждала зона общего режима. Перекантовавшись еще некоторое время на пересылке, он дождался наконец своего этапа.

* * *

Моя сестра Тамара купила мне мопед, чтобы я ездил на нем на работу. Это был мопед AMF: по сути, велосипед с мотором. Если крутить педали во время работы двигателя, скорость может достигать двадцати пяти – тридцати километров в час. Он не был зарегистрирован как транспортное средство, поэтому мне приходилось держаться подальше от главных улиц, чтобы не попасться полицейским, и я случайно заезжал в какие-то сомнительные районы. Однажды вечером я ехал по боковой улице и проехал открытый гараж, где было полно выпивающих и веселящихся хулиганов. Они решили, что нет ничего смешнее, чем белый парень на мопеде. Они побежали за мной, бросая в меня бутылки и крича: «Пошел ты, Пи-Ви Герман! Верни мне мой велик!»

В детстве Лешка ездил однажды на поезде к тете в Кишинев и дорога ему не понравилась. Было душно. Туда ехали в купейном вагоне, а обратно, ввиду отсутствия билетов, пришлось возвращаться в плацкартном и это окончательно испортило все впечатление от поездки. Было тесно и грязно.

Работая в «Wherehouse», я много нового узнал о музыке. Нам нужно было ставить разную музыку, чтобы клиенты были довольны, так что я слушал много всего, чего раньше не слышал. Раз или два в неделю нужно было переписывать все компакт-диски и расставлять их в алфавитном порядке. Я научился ценить все музыкальные стили. Иногда мне нужно было оформлять витрину: например, у группы Aerosmith вышел новый альбом, и я взял кучу плакатов и постарался сделать так, чтобы витрина выглядела круто.

Этот магазин был странным местом, но у нас был классный коллектив. Нас объединяла ненависть к менеджеру, сорокадвухлетнему чуваку, одержимому Диснейлендом. Он был такой странный – он ел, спал и дышал Диснеем. Как будто хотел стать Микки Маусом. В конце дня, если менеджера не было, мы с моим другом Джимом доставали картонные коробки, включали радио погромче и по очереди танцевали брейк-данс, как на баттле. Мы исполняли старомодные трюки вроде вращений, вращений на коленях и флэров – закрытие магазина было лучшим событием дня.

Сейчас в зарешеченное со стороны коридора купе конвойные набили человек десять. Четверых загнали на верхние, третьи полки. Человек десять упаковали внизу. Обиженка и здесь занимала места прямо на полу. Самые коронные средние полки, соединенные перемычкой, практически пустовали. На всем бельэтаже вольготно расположился один-единственный пожилой пассажир. Когда Лешку последним впихнули в узкое пространство купе, обитатель \"люкса\" поманил его пальцем.

На парковке постоянно случались драки, а нас всё время грабили. Когда кто-то приходил нас грабить, нужно было просто отдать им всё, что они просят. Однажды пришли какие-то парни с банданами на лице – они достали пушки и велели отдать им все деньги. Помощник менеджера, Маленький Шон, опустошил для них кассу. Маленький Шон был очень крутой – он потом стал полицейским. Когда он отдал грабителям деньги, ему стало не по себе. Он не мог просто оставить всё как есть – он пошел на улицу поговорить с ними. Они запросто могли его убить – повезло, что они просто уехали.

— Эй, пацан, двигай сюда.

Папа научил меня водить. Он учил очень строго, но хотел сделать как лучше: он старался научить меня как следует, и поэтому сейчас я классно вожу. Я учился на большом синем пикапе «GMC» с удлиненной кабиной, ему был всего год или два. Наша семья всегда покупала автомобили GM: в основном «Шевроле», а иногда «Кадиллаки», когда мы могли их себе позволить. Я блестяще сдал экзамен – на 100 процентов. На свою зарплату я не мог позволить себе новую машину, поэтому папа помог мне достать подержанный пикап «Шевроле» за три штуки. У него был 8-цилиндровый движок на 3,5 литра, и он жрал бензин как тварь, но был крутой. Мы с папой вместе им занимались – грунтовали и красили.

Вскоре после того, как мы купили этот пикап, я отдал его в мастерскую – кажется, починить тормоза. Я хотел поехать в «Серкит Сити» посмотреть магнитолы: я мечтал слушать в машине Nas или Tha Alkaholiks. Впервые в жизни папа сказал, что разрешает мне водить свой пикап. После всего напряженного обучения было здорово узнать, что ему нравится, как я вожу. Я поехал в Сан-Бернардино, примерно в двадцати минутах езды по трассе 66. Я хорошо знал этот город: у меня там была девушка.

Лешка узнал его. Это был родский вор-законник Паша Яхонт, приходивший несколько раз в гости к Волохе по общаковым делам. Лешка пролез в выемку в средней полке, позволявшую сообщаться верхнему ярусу с нижним, и оказался рядом с вором.

Через дорогу от «Серкит Сити» находился магазин инструментов «Гитар Центр», и первым делом я посмотрел ударные инструменты, на которые еще не зарабатывал. Потом я пошел в «Серкит Сити» и смотрел автомобильные динамики. На них мне тоже не хватало денег, так что в основном я просто разглядывал витрины, но всё равно отлично провел день. Было здорово ездить на отцовском пикапе, а не крутить педали на мопеде.

— Я тебя еще во время выгрузки из собачника срисовал, — сообщил тот. — Значит, замели тебя, паря? Что же, Волохина наука не впрок пошла?

Я вышел из магазина, открыл дверцу машины и сел. Когда я закрывал дверь, какой-то парень открыл пассажирскую дверцу, сел рядом, захлопнул дверцу и приставил мне к голове пистолет. «Поехали, ублюдок», – сказал он мне.

Лешка пожал плечами:

Он был постарше, и от него несло алкоголем. Я испугался до смерти, но сохранял спокойствие. «Тебе нужен пикап? – удивился я. – Просто забери его».

— Мусора на хате подставу устроили.

«Поезжай, ублюдок. Мне не нужен твой пикап», – отрезал он.

— Значит по \"сто сорок четыре\" идешь? Дело хорошее. Правильная статья. Главное не менжуйся. Сейчас в тюрьме сидеть можно, вот только не с кем. Все больше целколомы мохнорылые по \"сто семнадцать\", барыги да хулиганка. Честные крадуны редкость. Ты как на зоне жить думаешь? Про понятия слыхал?

Он велел мне выехать на шоссе 215. Я нажал на газ и поехал на север. Он ничего не говорил. Когда я пытался заговорить с ним или повернуться к нему, он бил меня по голове своей пушкой. «Не смотри на меня, ублюдок», – сказал он. Не то чтобы он меня бил, скорее просто тыкал мне в голову стволом, чтобы я смотрел вперед и ехал куда говорят.

— Буду стараться жить по понятиям.

Так мы ехали минут двадцать, а потом он велел съехать с шоссе. Я решил, что он выведет меня на пустошь и застрелит. Но он заставил меня подъехать к какому-то обшарпанному многоквартирному комплексу и припарковаться. «Не смей, мать твою, шевелиться. Я зайду туда на минуту. Если двинешься с места, клянусь богом, я вышибу тебе мозги».

— Старайся. Только имей в виду, по понятиям сейчас жить трудно. Ты первоход? Тебя, поди, на общий режим везут?

«Я никуда не уеду».

— Туда, — подтвердил Лешка.

Он ткнул меня в щеку пистолетом. «Я буду тебя видеть. И я за тобой слежу. Так что, если попытаешься свалить, я тебя пристрелю».

— Один хрен, что дурдом. Две тысячи набушмаченных фраеров, у которых вместо понятия один голый понт. Значит вместе на \"Силикоз\" попадем. Козлиная зона. Не повезло нам, паря.

«Я понял, мужик», – ответил я.

— Да уж, — тяжело вздохнул Лешка.

Он подвинулся в сторону, по-прежнему целясь в меня, чтобы я на него не смотрел. Как только он вылез из пикапа, я ударил по газам так, что шины завизжали. Меня даже не волновало, стрелял ли он в пикап. Я находился в режиме выживания и понимал только то, что к моей голове больше не приставлен пистолет.

Зона общего режима \"ИТК-666-бис\" в просторечье звалась \"Силикатная\" или \"Силикоз\". Она в изобилии производила и то, и другое. Пара лет ударной выработки силикатного бетона — и туберкулез обеспечен. А про жуткий беспредел, творимый на зоне администрацией и активом, Лешке не раз приходилось слышать от однокрытников в камере изолятора.

Сердце бешено колотилось, а я мчался прямо домой, и это была самая лучшая поездка в моей жизни – я был так рад, что выбрался оттуда живым. Я прокручивал случившееся в голове и пытался понять, не совершил ли я ошибку, но не было ни одного момента, когда я мог бы что-то сделать по-другому. Я даже не заметил, как этот парень подошел к машине. Вернувшись домой, я рассказал обо всём отцу и сестрам, а потом сам испугался: когда я говорил об этом, всё казалось более реальным. После этого я старался осознаннее относиться к тому, что я делаю и куда иду, чтобы больше не попадать в такие ситуации.

— Я серьезно, — возразил Яхонт и наклонился к Лешке. — Базар не для чужих ушей. На сходняке решили \"Силикатную\" размораживать. Этим этапом туда авторитетные люди идут, так что держись к нам поближе.

— Как же вы на общий режим попадете? — не понял Лешка. — Там ведь только те, кто по первой ходке сидят.

Мне нужны были деньги на бензин, поэтому я устроился на выходные в «Пицца Хат». Когда я пришел первый раз, я думал, меня будут учить готовить пиццу. Не-а, мне пришлось работать в доставке. С большими расходами на бензин мне едва удавалось что-то заработать. Первые несколько доставок прошли хорошо, а потом мне дали заказ в неблагополучном районе Фонтаны. Я старался держаться подальше от сомнительных мест, но у пиццы были свои планы. Я вошел в многоквартирный дом, и там на меня напали семеро парней с ножами: они хотели забрать пиццу. Если бы я начал возникать, они бы точно меня зарезали и даже глазом не моргнули. Я отдал им пиццу, вернулся в машину, приехал в «Пицца Хат» и уволился.

— А про снятие судимости забыл? Раз судимость снята, ты вроде и не сидел. И пожалуйте к первоходам.

Еще я уволился из музыкального магазина. Жалованье было паршивое, а начальник, помешанный на Микки-Маусе, казалось, с каждым днем всё больше сходит с ума. Как только я узнал, что мне осталось отработать две недели, я как ошпаренный стал воровать диски и хватал всё, что мне понравилось. После этого я чувствовал себя ужасно. Джим, мой лучший друг в этом магазине, тоже воровал диски. Я сказал Джиму, что надеюсь, что нас не поймают, но в любом случае по карме нам должно было вернуться много нехорошего.

Наступило время обеда. Жрать розданную пайковую селедку (не тушенкой же зеков в дороге кормить) Яхонт не велел. Поделился копченой колбасой и шоколадом. Всего понемногу. Сам вообще есть не стал.

— Доедешь, тогда и побалуешься своим балычком, — сказал он. — А в дороге и попоститься не грех. Попы и доктора рекомендуют.

У меня был большой ящик с компакт-дисками, их там было сотни три – те, что я украл, и те, которые я покупал на свои деньги еще в старших классах. Вскоре после того, как я ушел из магазина, я положил этот ящик на крышку, которая закрывала грузовую зону машины, и забыл его там. И так и поехал, а значит, потерял не только украденные диски, но и диски из своей личной коллекции. Такова карма: всё проходит полный круг, хотя и не всегда так же быстро.

В соседней камере-купе забарабанили по решетке:

Я стал устраиваться на странные временные подработки в специальном агентстве. Они давали мне только адрес: я никогда точно не знал, что там за работа, пока туда не приезжал. Скажем, я приходил на склад и слышал: «О’кей, разгрузи эти два грузовика». Вот как компании искали постоянных сотрудников: им нужны были голодные парни, которые бы разгружали эти грузовики как заведенные. Я довольно крепкий для своего размера, но я не огромный качок, поэтому таскать коробки было тяжело. Я надрывался по восемь часов подряд. Но было круто: благодаря этой работе у меня оставались деньги на диски и барабанные палочки.

— Эй, начальник, воды давай!

Молодой узкоглазый солдат остановился перед нарушителем спокойствия, нагло ощерился:

Мечты не работают, пока ты сам не работаешь.

— А чай не хочешь? Или пивка холодного?

Иногда я выходил в ночную смену и работал с двух ночи до десяти утра. При таком графике по выходным я не мог спать по ночам. Как-то в выходной я сказал папе: «Я ухожу вечером, и меня не будет всю ночь».

— Дайте же людям пить, волки! — заорали на него из всех камер, но конвойный лишь продолжал усмехаться.

К моему удивлению, он ответил: «Знаешь что? Ты молод – иди гуляй. Когда-то я тоже гулял всю ночь и веселился – иногда я не спал по два дня». У него были моменты, когда он спокойно воспринимал то, что я делаю: думаю, отчасти из-за того, что я становился старше, а отчасти потому, что он видел, как я тружусь, и уважал это.

Яхонт ткнул пальцем в сторону решетки:

После того как он это сказал, я стал развлекаться чаще. Для жизни нет никакой инструкции: во всём нужно разбираться самому. Прошло четыре года с тех пор, как умерла мама, и я ощутил готовность исследовать мир. Я знакомился с людьми и валял дурака. Иногда мы с друзьями просто садились в машину и катались по городу. Иногда мы оказывались на ночных уличных гонках.

— Понял теперь, почему я тебя от этой хавки удержал? На этапе надо меньше есть и больше спать. Это ведь только начало представления. Сейчас мусора их часок-другой без воды продержат, потом пару ведер мутной грязи принесут, но они и такую в минуту выпьют. Тут их на дальняк по малой нужде потянет. Это будет второе действие. А к ночи чекисты пережрутся и начнут действие третье. Под аплодисменты. Понять их можно. Служба у них тяжелая, нервная. На ком еще оттянуться, как не на нашем брате-терпигорце. Хорошо хоть с нами баб этапируют.

В Фонтане такие гонки всегда были опасными – проводили их обычные ребята, которые не сильно заботились о безопасности. Иногда кого-то сбивали, иногда кого-то подстреливали. Обычно гонщики соревновались за документы на машину, то есть, по сути, за саму машину, но иногда проигравший говорил: «Пошел ты, я не отдам тебе документы!» – и люди дрались или доставали пушки.

Ночью вагон ходил ходуном. Конвойные перепились, из их купе раздавались крики, брань. Потом, судя по звукам, началась общая драка и все закончилось выстрелами. Утром Лях обнаружил, что у них полностью сменился конвой.

Однажды вечером мы с Джимом поехали в Ньюпорт-Бич. Имея автомобиль, можно было добраться до Тихого океана. Когда я был маленьким, я всё время уговаривал папу отвезти меня на пляж. Иногда он меня возил, но, будь моя воля, я бы занимался бодибордингом и серфингом каждые выходные.

Оказалось, что двое охранников, \"дедушек\", призванных в войска из южных горячих краев, попытались отодрать в задницу салабона-латыша. Тот возмутился, за что был избит и изнасилован. Придя в себя, пострадавший взял у пьяного начальника конвоя пистолет и перестрелял всех, кто находился от него в прямой видимости. И тех, кто его насиловал, и тех, кто смотрел. Пользуясь моментом, заключенные из соседнего купе-камеры попытались выломать решетку и рвануть в бега. Яхонт усмехнулся.

Мы колесили по городу и встретили пару местных девушек: мы показались им крутыми только потому, что были не местными. Мы с ними тусовались, и девчонкам захотелось алкоголя. Мы сказали: «Хорошо, без проблем», – и они показали нам дорогу к магазину с алкоголем. С нашей стороны это были только разговоры – мы были несовершеннолетние, и у нас даже не было поддельных документов, так что мы не думали, что кто-то нам что-то продаст, – но девчонки и правда хотели выпить. Мы решили, что будем блефовать.

— С этапа бежать легче легкого. Кусок обычного ластика в замок перед закрытием засунь — дверь сама откроется. А уж из вагона выйти — проще простого.

— А почему сам не бежишь? — спросил Лешка.

Нам повезло, потому что у входа в магазин стоял парень, явно старше двадцати одного года. Я спросил его: «Эй, парень, купишь нам выпивку? Я дам тебе лишнюю двадцатку – мне нужна одна упаковка пива». Он отнесся к этому спокойно: взял деньги и вернулся с пивом. Когда мы уходили, из кустов выскочила целая куча копов. Не так уж нам и повезло: тот парень оказался копом под прикрытием, и, очевидно, он следил за магазином, потому что там продавали много алкоголя несовершеннолетним. Это была подстава.

— Зачем? Я в тюрьме полжизни провел, здесь мой первый дом. А там, на воле, второй. Прежде чем туда бежать, его сперва подготовить надо. Знаешь, кто чаще всего на рывок идет, без подготовки бежит? Петушня обиженная, да и то лишь с беспредельных зон — с малолетки, с общего, да с усиленного режимов. Потому как на строгом и петух свои права имеет. Хочешь его жопой попользоваться — заплати. А на общем и на усиленном их дерут все кому не лень, с утра и до вечера. Бывает и мусора грешат, не брезгуют. Вот от такой заботы обиженка и бежит. Мусоров конвойных режут почем зря, своих же однокрытников-зеков в заложники берут и тоже мочат. Да, много зла в мире.

Нас арестовали. У Джима с собой были спиды, но он вел себя спокойно и выбросил их до того, как его стали обыскивать. Девчонки ждали нас в машине, но, когда увидели, что происходит, сразу же убежали. Это было унизительно. Я попытался объяснить копам, что мы даже не планировали пить пиво – мы купили его для девочек. Они сказали, что это не имеет значения: мы купили пиво у копа под прикрытием. Они отвезли нас в полицейский участок и заперли в камере. Это было ужасно – единственным утешением было то, что Джим успел выбросить спиды, иначе мы по-любому оказались бы в заднице.

— Волоха так же говорил, — сказал Лешка.

Я был достаточно взрослым, так что им не пришлось звонить отцу, чтобы он приехал меня забирать. Пришлось просто посидеть в камере и выйти на следующий день. Одним из условий моего освобождения было то, что я буду каждый день ходить на собрания анонимных алкоголиков пару недель. Эти собрания открыли мне глаза: у меня были неприятности только потому, что я хотел купить девчонкам выпить и развлечься с ними. А у этих людей были настоящие проблемы. Перед собранием некоторые из них выпивали, а потом блевали в туалете. Я решил впредь быть умнее и больше никогда не просить полицейского под прикрытием купить мне алкоголь.

— Волоха мудрым человеком был, — подтвердил Яхонт. — А для меня все равно как сыном. Знаешь, какое у нас ним первое дело было? У Василия Сталина генеральский клифт увели, пока он на блатхате в Гагаринском переулке зависал. Ну ладно, давай покемарим децал, дорога впереди длинная. Успеем набазариться.

Как-то раз мы с Джимом пересекли мексиканскую границу и отправились в Тихуану на концерт группы Tool. Я впервые побывал в Мексике, и концерт был просто улетный. Группа играла в темноте, на сцене были только странные синие огоньки. В зале были местные и люди из Сан-Диего. Охрана выглядела серьезно, так что надо было быть осторожнее. Двое пьяных американцев подрались, и помню, как я подумал, что эти парни сегодня вечером окажутся в мексиканской тюрьме, и это будет совсем не весело.

На концерте мы познакомились с американскими девчонками, и они пригласили нас к себе на ночь в Сан-Диего. Мы тусовались с ними, пили и обсуждали, какой был крутой концерт. Я сказал что-то вроде того, что Мэйнард – вокалист группы Tool – так разошелся на сцене, что трясся словно в припадке. Одна девчонка обиделась: она сказала, что сама страдает припадками. Я извинился, но решил, что она преувеличивает. А потом у нее начался настоящий припадок. Ее подруга знала, что делать, и всё уладила, но вечер на этом закончился. Я чувствовал себя ужасно. Когда эту девчонку трясло, она смотрела прямо на меня, как будто пытаясь сказать: «Чертовски вовремя, чувак».

Наутро Лешка обнаружил Яхонта тасующим колоду самодельных карт.

Я был просто одержим девушками. У меня не было проблем с тем, чтобы уложить девушку в постель, – зато проблемы начинались из-за того, что я не мог удержать своего дружка в штанах и принимал ошибочные решения. Друзья называли меня секс-машиной, потому что я трахал всех подряд. Как-то раз я пошел на вечеринку с Джоном Санчесом, моим другом-татуировщиком. Вечеринка была не очень – пиво закончилось уже к тому времени, как мы туда пришли, и там было мало девчонок. Я болтал с Джоном и своими приятелями Рикардо и Уилмером, курил и думал, чем бы еще заняться. Потом я услышал, как девушка разговаривает с парнем, который привел ее на вечеринку: «Мне нужно домой».

— Шпилишь? — поинтересовался старый вор.

«Я не могу сесть за руль, – ответил он ей, – я пьян».

— Нет. Не люблю, да и Призрак не советовал.

«Я могу отвезти ее домой, – сказал я. Я решил, что отвезти классную цыпочку домой хотя бы веселее, чем торчать на этой вечеринке. – Только я приехал со своим другом Джоном, и у меня нет машины».

Старик вздохнул мечтательно.

«Хочешь, поведешь мой пикап?»

— А я люблю, грешным делом, короля за бороду потянуть. Только играть тебе все равно придется. На зоне одно из двух — или работаешь, или играешь. Больше средств к существованию взять неоткуда. Работать ты вряд ли согласишься и в пристяжь, к авторитетам шестерить, не пойдешь. А на одной баланде сидеть — ноги протянешь. Так что хочешь-не хочешь, а играть придется. Карты для тебя — это хлеб. И я так тебе скажу. Лучше меня ты учителя в этом деле не найдешь.

«Да, без проблем. Я хорошо вожу, только возьму свою музыку». Мы друг друга особо не знали – он был знакомым знакомого и решил, что я норм. «Ладно, бро, отвези ее домой», – сказал он. Я не знал точно, что между ними. На полпути к ее дому мы остановились на светофоре, и она начала меня целовать. И пошло-поехало. Пятнадцать минут спустя мы занимались сексом в пикапе. Мы два часа целовались и трахались. Примерно через час тот чувак стал названивать мне на пейджер и присылать кучу сообщений со своим номером телефона.

— Вот, гляди.

Я высадил девчонку и позвонил Джону, чтобы узнать, что мне делать. «Эта девчонка запрыгнула на меня сразу же, как мы уехали», – признался я ему.

Старый вор тщательно перетасовал карты. Причем делал он это предельно просто. Даже, как показалось Ляху, неумело.

«Чувак, ты серьезно? – рассмеялся он. – Он очень сердится. Он решил, что ты катаешься на его пикапе».

— Сними, попросил он Ляха. Тот ткнул пальцем наугад в середину колоды.

«Это неправда, богом клянусь! Скажи ему, что я просто занимался сексом с той телкой».

— А теперь следи.

Я вернулся на вечеринку, и друзья говорят: «О боже, чувак, ты влип». Я подошел к тому парню и вернул ему ключи.

Яхонт сдал сначала четырех тузов, за ними пошли короли, следом дамы и так далее в порядке убывания мастей. Потом он продемонстрировал варианты игровых комбинаций. Сдал себе очко, потом трех тузов — буру. Затем выложил \"восьмерик\" — восемь карт червовой масти в необычной последовательности — валет, девятка, туз, десятка, король, дама, восьмерка и семерка.

«Чувак, вот презерватив», – сказал я и показал ему использованный презерватив. Я был абсолютно серьезен – я не хотел, чтобы он на меня злился, и решил, что он будет меньше злиться из-за девушки, чем из-за того, что я катался черт-те где на его машине. Все засмеялись, но он отреагировал спокойно. Если она и была его девушкой, то уже перестала ей быть. «А, ну и к черту эту шлюху», – сказал он. Со мной постоянно случалось что-нибудь подобное.

— Это \"терц\", — пояснил Яхонт. — Старая каторжная игра. Сейчас в нее редко играют.

Затем старый вор перешел к общему обзору карточных игр.

Я стал более открыто приводить девчонок домой, не пряча их от отца. Я приводил какую-нибудь девчонку к себе в комнату, и мы развлекались, а он стучал в стену и просил вести себя потише. Была одна очень горячая девчонка, просто ненормальная – она была нимфоманкой и меня превратила в секс-зависимого. Если я звонил ей среди ночи, она ловила машину и приезжала. Я тихо проводил ее в дом, мы начинали заниматься сексом, и папа снова стучал в стену.

— Вот, к примеру, сика — игра фраерская. Есть и шпанские — рамс, терц тоже, но терц требует игры спокойной. Стос — самая авторитетная. В стос сама Пиковая Дама играла. Да и Пушкин его уважал. Я тебя всему научу. И как мутузки накрапить, и как колоду грамотно зарядить, и много чему еще. Согласен?

Однажды папа решил установить правила. «Ты не можешь продолжать приводить сюда девушек вот так», – сказал он мне. Я решил, что он злится, потому что мы слишком шумим по ночам, когда ему нужно спать, но дело было в другом. Он сказал: «Приятель, одна из них в конце концов забеременеет. И ты окажешься в жопе. У тебя нет хорошей работы, нет гребаных денег, ты слишком молод, чтобы заводить ребенка. Тебе нужно притормозить, приятель».

— А зачем тебе надо учить меня? Что взамен потребуешь?

Яхонт усмехнулся.

Он заботился обо мне. Он дал хороший совет, но я не обратил на него особого внимания. Во всяком случае, я всегда пользовался презервативами. Я думал только о том, что мне девятнадцать и у меня есть член. Какое-то время я встречался с девчонкой-скинхедом – и как-то раз, когда папы не было, мы тусовались у нас дома вместе с ее лучшей подругой и Джимом. Мы хотели сыграть в покер на раздевание, но это оказалось слишком хлопотно, поэтому мы решили просто бросать монетку, чья очередь раздеваться. Если выпадала решка, то девчонка-скинхед должна была снять один предмет одежды. А если орел, то я. Мы с Джимом стали бросать монетку, и, независимо от того, что выпадало, мы говорили, что выпала решка. Мы убедили ее, что восемь раз подряд выпала решка, так что очень скоро она сидела голой у меня в гостиной. А еще через какое-то время мы вместе оказались голыми у меня в спальне.

— Пацан ты правильный, старика накалывать не будешь. Верить тебе можно. Предлагаю договор. Едем мы с тобой на одну зону. Дорога долгая, ты парень толковый, успеешь многим примочкам выучиться. На зоне ты играешь, выигрыш пополам. Со мной-то давно никто играть не садится. Боятся. Знают, что раздену. А ты парень новый. Пока тебя раскусят, ты ползоны ободрать успеешь. Главное — с выигрыша на общее отстегивать не забывай. Карцера и больнички греть. Кто ради наживы играет, долго не живет. До первого серьезного косяка. Карты существуют для того, чтобы ты своим выигрышем другим арестантам жизнь облегчал. Так это будет по-божески.

За обучением дорога пролетела незаметно. Наконец вагон загнали в тупик и в коридоре послышались отрывистые как лай команды. Они прибыли.

Папа собирался жениться на Мэри, а я не хотел идти на свадьбу. Тетя Нэн усадила меня поговорить – после смерти мамы она была одной из трех родственниц, кого я слушал. (Еще двое – мои сестры.) Тетя Нэн сказала: «Твоей мамы больше нет. Это ужасно, но ты должен это принять. Тебе нужно поддерживать отца и всё, что делает его счастливым».

Из вагона Лешкин этап погрузили в машину — сварной железный ящик, поставленные в кузов \"КамАЗа\". Спустя еще два часа тряской дороги их выкинули в предзоннике \"Силикатной\".

Я ответил: «Хорошо, я это принимаю, но я просто к этому не готов. Я не возражаю – Мэри не сделала мне ничего плохого, – но я не могу туда пойти. Это слишком тяжело».

Так что я остался дома и зависал со своим другом Джимом. И пригласил девчонку. Она была белой и любила хип-хоп – мы познакомились на панк-рок-концерте в Сан-Бернардино. К этому времени у меня было несколько девчонок, которые приходили ко мне развлечься, и их не волновало, встречаемся мы официально или нет. Я думал, может, она приведет подружку, но она не привела. Джим был не против побыть один – он дал нам уединиться. Я включил Снуп Догга – тогда только вышел альбом «Doggystyle», и я решил, что это романтично.

Так вот, мы с ней трахались у меня в комнате, и я выглянул в окно. У нас на заднем дворе не было ни бассейна, ни сада – просто сорняки и грязь. Джиму стало скучно, поэтому он поехал на своем автобусе «Фольксваген» на задний двор и кружил по траве. Он увидел, что я смотрю в окно, и показал мне большой палец. Я засмеялся и тоже показал ему большой палец. Мы с девчонкой всё еще занимались сексом, поэтому она спросила: «Что ты делаешь?»

«Показываю Джиму большой палец, чтобы он знал, что у нас всё в порядке».