— Ладно, — сказал Папа Ибрагиму, когда Яшка добрался до его дома. — Раз так карта легла, пусть пока поживет.
Судя по лицу Кларенса Хэмбли, мой вид не соответствовал тому, что он ожидал в этот день поклонения святым. Хэмбли был старым, морщинистым и подтянутым мужчиной, в темном костюме и галстуке расцветки пейсли.[4] У него были густые белые волосы и такие же брови, что, вероятно, добавляло еще пятьдесят долларов к его почасовой оплате.
— Странно, Юлька до сих пор так и не позвонила. И ее телефон отключен. Может карточка кончилась?
Хэмбли был настолько благороден, насколько мой отец был агрессивен. Я наблюдал его в суде достаточно долго, чтобы знать, что его позиция «святого полицейского» никогда не соприкасалась с бесстыдным требованием больших долларовых вознаграждений для суда присяжных. Его свидетели были хорошо подготовлены и приятны в общении. Знаменитые десять заповедей не висели на стене его офиса.
Он был старым «денежным мешком» Солсбери, и я знаю, что отец ненавидел это в нем, но Хэмбли был хорош в работе, а мой отец всегда настаивал на профессиональном ведении дел, особенно если оно касалось денег.
Кругом царила первобытная тишина и умиротворение. Но странное тягостное ощущение не отпускало Крюков. Он знал это ощущение. Обычно оно предвещало беду.
– Я предпочел бы заняться этим завтра, – заявил он без вступлений, и его глаза стали ощупывать меня – мои изношенные туристические ботинки, испачканные травой джинсы, потертый воротник рубашки.
– Это важно, Кларенс. Мне необходимо это сделать сейчас. Извини.
Он кивнул понимающе.
– Тогда считай это профессиональной любезностью, – сказал он и пригласил меня пройти внутрь. Я ступил в его мраморное фойе, надеясь, что на моих ботинках не было собачьего дерьма. – Давай пойдем в кабинет.
Я следовал за ним вниз по длинному холлу, замечая через широкие французские двери блики бассейна. В доме пахло сигарами, смазанной маслом кожей и стариками; я готов был держать пари, что его прислуга носит униформу.
Кабинет был узким и длинным, с высокими окнами, большим количеством французских дверей и книжными шкафами от пола до потолка. Очевидно, Хэмбли любил старинное оружие, свежесрезанные цветы и синий цвет. За его столом висело восьмифутовое позолоченное зеркало филигранной работы; в нем я выглядел растрепанным и маленьким – видимо, зеркало делало это намеренно.
– Я направлю завтра завещание вашего отца на утверждение, – сказал он мне, закрыв двойные двери и указав рукой на обитый кожей стул. Я сел. Встав за свой стол, он смотрел на меня сверху, как представитель власти, напомнив мне о том, как сильно я ненавидел юридический абсурд.
– Итак, нет никакой причины, чтобы мы не могли обсудить сейчас детали. Впрочем, я собирался позвонить вам, чтобы назначить встречу на этой неделе для официального оглашения завещания.
– Благодарю, – проговорил я, потому что он ждал этого. Не сомневаюсь, что Хэмбли назначил огромную плату за составление завещания Эзры. Я сцепил пальцы и сконцентрировался на том, чтобы выглядеть почтительным, хотя мне безумно хотелось положить ноги на его стол.
– Также примите мои соболезнования по поводу вашей потери. Я знаю, что Барбара будет безутешна. Она вышла из прекрасной семьи. Красивая женщина.
Звонок на двери Скутера на сей раз не работал и Юлька громко постучала в обожженную окурками и покрытую непристойными надписями дверь. Потом еще раз. Наконец после долгой паузы из-за двери послышались шаркающие старческие шаги. Это был хозяин притона.
Я пожалел, что на моих ботинках не было дерьма.
– Спасибо, – промолвил я.
— А где Игорь? — спросила Юлька.
– Несмотря на то что ваш отец и я часто сидели по разные стороны стола, я испытывал к нему огромное уважение. Он был прекрасным адвокатом. – Хэмбли. пристально посмотрел на меня с высоты. – К чему он и стремился, – заключил он многозначительно.
— Там, в комнате, — Скутер, вяло переставляя ноги заковылял по темному коридору.
– Мне не хотелось бы долго занимать ваше время, – напомнил я ему.
– Да, конечно. Тогда к делу. Состояние вашего отца было значительное.
— Накатились уже? — с подозрением спросила Юлька.
– Что значит «значительное»? – прервал его я. Эзра был скрытен насчет своих финансов. Мне было известно о них очень немногое.
– Значительное, – повторил Хэмбли. Я смотрел пустым взглядом и ждал. Как только завещание направлено на утверждение, оно становится достоянием общественности. Не было никакой причины для такой скрытности.
— Да где там, — махнул рукой Скутер. Как вчера продуплились, так ни в одном глазу, скоро кумарить начнет.
Хэмбли неохотно уступил.
– По грубым подсчетам, сорок миллионов долларов, – объявил он.
— А чем воняет?
Я почти свалился со стула – в буквальном смысле слова. Я мог предположить шесть или семь миллионов максимум.
– Он был не только превосходным адвокатом, – продолжал Хэмбли, – но и великолепным инвестором. Кроме дома и адвокатского дела, все деньги вложены в ценные бумаги.
— Это мы косячок дури забили. Хочешь курнуть?
– Сорок миллионов долларов, – пробормотал я.
— Обойдусь, — отрезала Юлька и вошла в комнату.
– В действительности несколько больше. – Хэмбли поймал мой взгляд и, что делает ему честь, сохранил бесстрастное выражение лица. Он родился богатым, и все же никогда не увидит сорока миллионов долларов. Это должно было его раздражать, и вдруг я понял, что именно поэтому мой отец и обратился к Кларенсу Хэмбли. Я чуть не улыбнулся, но потом подумал о Джин и том убогом доме, в котором она жила. Вспомнил залах несвежей пиццы и представил ее лицо в окне потрепанного автомобиля, лестницу, по которой она поднималась в дом Перетер – каменный памятник жадности его хозяйки Глены Верстер. По крайней мере, это завещание изменит ее положение, подумал я.
– И? – спросил я.
Игорь поднял на нее пустые выцветшие глаза. Узнал не сразу.
– Дом и адвокатское дело переходят непосредственно к вам. Десять миллионов долларов получит благотворительный фонд Эзры Пикенса. У вас будет место в правлении фонда. Кредит в пятнадцать миллионов долларов для вас. Все остальное уходит на налоги.
Я был ошеломлен.
— А, это ты? Представляешь, купил у цыган дури. Божились, что \"чуйка\". А оказалось — беспонтовка голимая, бурьян…
– А что получает Джин?
– Джин не получает ничего, – заявил Хэмбли, затем громко фыркнул.
Юлька поняла, что это сейчас для Морозенка является главным в жизни.
Я поднялся.
– Ничего? – переспросил я.
— Принесла? — спросил он.
– Сядьте, пожалуйста.
Я подчинился, ибо у меня не было сил стоять.
— Да, держи, — она протянула ему две упаковки оранжевых таблеток.
– Вы знаете позицию своего отца: женщины не имеют никакого отношения к деньгам или финансам. Может, неблагоразумно сообщать вам об этом, но ваш отец изменил завещание, после того как на сцене появилась Алекс Шифтен. Первоначально он планировал оставить Джин два миллиона в виде кредита, которым управляла бы фирма или ее будущий муж. Но при появлении Алекс… Вы представляете, что чувствовал ваш отец.
– Он знал, что они спали вместе?
Морозенок схватил их, поднес к глазам и долго читал, шевеля губами.
– Он подозревал.
– И поэтому вычеркнул Джин из завещания.
— \"Тарен\", — наконец облегченно произнес он. — Порядок. Знаешь, от чего эти пилюльки? От радиации. Имей в виду, я только ради тебя \"на аптеку\" сажусь. Чтобы с иглы спрыгнуть. Сразу ведь в полную завязку идти нельзя. Крышу сорвать может.
– В основном.
– Джин это знала?
Хэмбли пожал плечами, но не ответил на вопрос.
Морозенок говорил убедительно, наверно при этом даже сам себе верил. Но Юлька знала, что он врет. Пока он морочил ей голову прожектами о том как перейдет на более легкие наркотики, а потом и совсем спрыгнет с них, Скутер высыпал в ложку маленький пакетик белого порошка, плюнул и принялся греть раствор на огне зажигалки. Его руки, сплошь покрытые \"дорогами\" от множества уколов, тряслись как с похмелья. Наконец он не выдержал и позвал.
– Люди порой странно распоряжаются своими деньгами, Ворк. Они используют их по-своему.
— Эй, Мороз, подсоби, а то просыплю. Кумарит меня, сил нет. Давай сам.
Я почувствовал электрическое покалывание, когда представил, что Хэмбли ничего не скажет относительно Джин.
Юлька повернулась и пошла к двери.
– Еще что-то, не так ли?
— Постой! — позвал ее Морозенок.
– Кредит для вас, – начал Хэмбли, уже сидя.
— Чего тебе еще надо? — не скрывая раздражения спросила она.
– Что о кредите?
Он смотрел на нее умоляюще.
– Вы будете пользоваться полным, освобожденным от налогов доходом от этих денег до достижения возраста шестидесяти лет. Эти деньги должны обеспечить прибыль по крайней мере миллион долларов в год. В шестьдесят лет вы получаете всю сумму.
— Понимаешь, под колесами тяга каждый раз другая бывает. Стремно это, загнуться можно. Кто-то один всегда должен сухим оставаться. Подежуришь?
– Но? – Я почувствовал ловушку.
Юлька в ярости швырнула в угол свою сумку и опустилась на табурет. Она дала себе слово, что в жизни больше не переступит порога скутеровой кайф-хаты.
– Есть некоторые условия.
– Какие именно?
Она видела как сначала Морозенок, а потом и Скутер укололись из одного шприца, потом приняли по десятку оранжевых таблеток каждый. Но этим дело не кончилось. Скутер вытащил из-под матраса неполную бутылку водки и они оба приняли по стакану.
– От вас требуется не прекращать адвокатской практики до этого возраста.
– Что?
— Теперь порядок, — прохрипел Скутер. — Тяги суток на трое должно хватить.
– Этот пункт совершенно ясен, Ворк. Для вашего отца было важно, чтобы вы продолжали заниматься адвокатской практикой, чтобы вы удержали свое место в обществе и в профессии. Он боялся, что, как только он оставит вам деньги, вы можете совершить что-то безрассудное.
– Например, стану счастливым?
\"Караулить их трое суток? Не дождутся! — твердо решила Юлька. — Часок посижу и уйду\".
Хэмбли проигнорировал откровенный сарказм, который, должно быть, прозвучал в моем голосе. Даже из могилы отец пытался диктовать мне условия, чтобы манипулировать мною.
– Он не был оригинальным в этом, – заметил Хэмбли. – Но он очень оригинален в другом. Эта фирма будет действовать как опекун. Она будет над нами, – сказал он с еле заметной улыбкой, – надо мной, фактически определять, действительно ли вы активно занимаетесь адвокатской практикой. Например, одно из требований: вам следует выставлять счет на оплату по меньшей мере двадцать тысяч долларов в месяц с учетом инфляции, разумеется.
Она не заметила как задремала и проснулась оттого, что потеряла равновесие и чуть не упала с табуретки. Прошло гораздо больше часа. За окном начинало темнеть. Юлька встала и уже собралась уйти, как вдруг заметила странность в облике Скутера. Глаза его были открыты, причем неподвижно смотрели в разные стороны.
– Я сейчас не выставляю и половины такого счета, и вы это знаете.
Юлька подскочила к нему, пощупала пульс на шее. Никаких следов. И кожа холодная. Она принялась расталкивать Морозенка. Но тот только пускал слюни и идиотски улыбался.
– Да, – еще одна улыбка. – Ваш отец думал, что это условие могло бы оказаться хорошим стимулом для работы.
– Ни хрена подобного, – выпалил я, и в моем голосе наконец зазвучал гнев.
Юлька раскрыла сумку и лихорадочно выхватила из нее коробочку мобильника. Только тут она вспомнила, что у нее кончилась карточка. Она бросилась к дверям, чтобы позвонить от соседей. На лестничной площадке неожиданно путь ей преградили две разряженные в пестрые одежды цыганки.
Хэмбли поднялся во весь рост и наклонился вперед, опираясь руками на стол.
– Позвольте мне разъяснить вам одну вещь, мистер Пикенс. Я не допущу оскорбительного обращения в моем доме. Это понятно?
— Эй, молодая-красивая! Скутер здесь живет? Позови! Скажи, что Маруся с Настей пришли, крутой цыганский маляс ему подогнали.
– Да, – ответил я сквозь зубы. – Я понимаю. Что еще?
– Если вы не будете выполнять требования трастового документа, доход от кредита пойдет в благотворительный фонд Эзры Пикенса. Если в течение любых двух из пяти лет вы не выполните требования трастового документа, кредитование закончится, и весь капитал траста безвозвратно уйдет в благотворительный фонд. Однако, когда вам исполнится шестьдесят лет – при достойном поведении, – полный баланс станет вашим и вы сможете распоряжаться деньгами по своему усмотрению. Разумеется, я предоставлю вам копии всех документов.
— Загибается ваш Скутер, надо \"скорую вызвать\"! — раздраженно бросила Юлька и хотела пробежать мимо, но одна из цыганок крепко ухватила ее за плечо. Юлька рванулась, но цыганка держала ее крепко.
– Это все? – спросил я, мой сарказм был столь очевиден, что его трудно было не заметить.
– В сущности, да. Но есть одна последняя маленькая деталь. Если когда-либо станет известно, что вы дали какую-то сумму денег своей сестре, Джин Пикенс, непосредственно или косвенно, кредит закончится и все средства перейдут в благотворительный фонд.
— Куда торопишься, дочка? Не спеши! Беда на тебе! Постой пять минут, не пожалеешь. А уйдешь — молодая и красивая, удачу и здоровье потеряешь. Вот, погляди сюда!
– Это слишком! – воскликнул я, поднялся и стал прохаживаться.
– Таково последнее желание вашего отца в завещании, – возразил Хэмбли, поправляя меня. – Его последнее желание. Мало кто пожаловался бы, услышав о том, что является обладателем пятнадцати миллионов. Попытайтесь посмотреть на все с такой стороны.
В руке цыганки на тонкой цепочке закачался блестящий шарик. Юлька взглянула на шарик лишь мельком и вдруг почувствовала, что и в самом деле никуда не хочет спешить. Через секунду на нее навалилась страшная сонливость. Как сквозь толстый слой ваты откуда-то издалека до нее доносились слова цыганки.
– Здесь есть только одна сторона, Кларенс, – сторона моего отца, и она уродливо искажена. – Адвокат начал было говорить, но я оборвал его, наблюдая, как наливается кровью его лицо, поскольку я повысил голос и мое уважение к правилам дома Хэмбли исчезло. – Эзра Пикенс был кривляющимся, манипулирующим другими людьми ублюдком, который никогда не дал и двух кусков дерьма своей собственной дочери и заботился больше о своей тени, чем о крысиной заднице для меня. А теперь он смеется в своей гребаной могиле.
Я наклонился над столом Хэмбли. С моих губ слетала слюна, но я не замечал этого.
— Есть у тебя друг. Ты ему веришь, а он твой враг, злое дело задумал. Подожди, я тебе расскажу как беду отвести, век благодарна будешь. Всю правду скажу.
– Он был первоклассной жопой, и вы можете не отдавать его денег. Вы слышите меня? Держите их!
Последние слова лишили меня сил. Я никогда не чувствовал такой ярости. На некоторое время воцарилось молчание, которое было нарушено постукиванием по столу сжатых в кулаки рук старого адвоката. Когда он заговорил, его голос был напряженным.
Цыганка вложила в слабые пальцы Юльки иголку.
– Я понимаю, у вас сильный стресс, поэтому постараюсь забыть о вашем богохульстве, но никогда больше не приходите в этот дом. – Его взгляд приобрел силу, которая и сделала его таким хорошим адвокатом. – Никогда, – повторил он. – Теперь, как поверенный в делах вашего отца и исполнитель его завещания, я сообщаю вам следующее: завещание имеет силу. Завтра оно пойдет на утверждение. Когда охладите свой пыл, то сможете определить, изменилась ли ваша позиция по этому делу. Если так случится, позвоните мне в офис. В заключение сообщу вам еще кое-что. Я не планировал этого делать, но ваше поведение заставило меня передумать. Детектив Миллз должна встретиться со мной. Она хотела увидеть завещание вашего отца.
— Держи крепко, заговоренная она. Смотри внимательно: если потемнеет, значит порча на тебе!
Если Хэмбли ожидал реакции, он не был разочарован. Мой гнев исчез, взамен появилось нечто менее благородное, холодное и скользкое, что свернулось внутри меня подобно змее. Это был страх, и, когда он сидел во мне, я чувствовал себя голым.
– Сначала я отказался от встречи с детективом, но она возвратилась с судебным ордером. – Хэмбли наклонился ближе и развел руками; он не улыбался, хотя я почувствовал улыбку. – Я был вынужден подчиниться, – сказал он. – Она была заинтригована. Вы могли бы объяснить ей, почему пятнадцать миллионов долларов не интересуют вас – Он выпрямился и сцепил пальцы в замок. – Теперь моей любезности пришел конец, как и моему терпению. В любое время, когда пожелаете, можете принести свои извинения за осквернение моего воскресного отдыха, и я их приму. – Он указал рукой па дверь. – Хорошего вам дня.
Юлька уставилась на иголку и вдруг отчетливо увидела как та темнеет прямо на глазах.
Мой мозг бурлил, но один вопрос я должен был задать.
– Знает ли Миллз, что Эзра вычеркнул Джин из завещания? – поинтересовался я.
Тем временем вторая цыганка забежала в квартиру и уже выскочила обратно.
– Этот вопрос лучше задать детективу Миллз. Теперь уходите.
– Мне надо знать, Кларенс. – Я протянул к нему руки ладонями вверх. – Пожалуйста.
— Верь Марусе, — затараторила она. — Маруся тебе всю правду скажет, она сильная!
– Я не буду вмешиваться в ее расследование. Занимайтесь им вместе с ней или пусть она ведет его одна.
– Когда он вычеркнул сестру? Какого числа?
Тем временем Маруся достала откуда-то из складок юбки маленькие ножницы и срезала с головы Юльки три волоска.
– Мои обязательства перед вами не простираются дальше исполнителя и главного бенефициария завещания, и трастовый документ это подтверждает. Если учесть обстоятельства смерти вашего отца и интерес полиции к данному делу, было бы неблагоразумно продолжать обсуждение этого вопроса. Как только завещание поступит на утверждение, можете связаться со мной в рабочее время, чтобы обсудить любые уместные вопросы. Кроме этого нам не о чем больше говорить.
– Какого числа было составлено завещание? – спросил я. Разумный вопрос, в пределах моих прав.
— Давай денежку, — потребовала она. — Волосы завернуть надо, чтобы порчу снять. Смотри в зеркальце, пока в нем твой враг не появится.
– Пятнадцатого ноября, – ответил Хэмбли. – Два года назад.
За неделю до исчезновения отца.
Юлька механически открыла сумку и достала оттуда кошелек.
Я уехал слишком разозленным, чтобы осталось место еще и для испуга. Но я знал, как это на руку полицейским. Если Джин было известно, что Эзра собирается лишить ее двух миллионов из-за отношений с Алекс, то этого было вполне достаточно для мотива убийства. Так могла видеть ситуацию детектив Миллз. Но знала ли Джин? Когда Эзра вычеркнул ее? Мне уже слышалось, как Миллз задает эти вопросы.
Черт возьми Кларенса Хэмбли и его мелочную мстительность!
— Мало денег, давай все, что есть! — настаивала Маруся. — Не хочешь беды избежать? Почему не все деньги отдала?
Назад – в грузовик. Боун взобрался мне на колени и облизывал мое лицо. Я почесывал ему спину в благодарность за компанию. Я понял, что за последние дни, пока я пропитывался алкоголем, печалью и гневом, мир сдвинулся. Миллз не была ленивой, она преследовала меня. Я стал подозреваемым. В течение последнего дня я понял очень много вещей, и ни одна из них не была приятной. Теперь это. У меня будет пятнадцать миллионов долларов, но только если я откажусь от того немногого, что осталось от меня самого.
— Нету денег, позолоти ручку! — поддержала ее подруга. — А вот колечко с камушком. Ну-ка дай поглядеть. Настоящее?
Я сидел на подъездной дороге под окнами, и мрачные мысли вызвали у меня горестную улыбку: я думал о завещании Эзры и о его последнем усилии манипулировать мною. Моя жизнь все еще была в беспорядке, но я знал кое-что, чего не знал Эзра, кое-что, что он никогда не мог бы себе представить. Черный юмор двинулся туда, где затаилась змея страха, он пузырился, подобно горячему маслу, и освобождал меня. Я представил себе лицо Эзры.
Не понимая, что делает, Юлька сняла с пальца кольцо с небольшим бриллиантом и протянула цыганке.
Я не хотел его денег. Цена была слишком высокой. Эта мысль заставила меня рассмеяться, и смех разбирал меня всю дорогу от дома Хэмбли, выстроенного приблизительно в 1788 году. Я смеялся как идиот. Я завывал от смеха.
К тому времени, когда я добрался домой, истерика закончилась и я чувствовал себя опустошенным. Боль раздирала меня изнутри, как будто я был наполнен стеклом. Я подумал о Максе Крисоне, о его сломанных пальцах и сорванных ногтях и о том, что он все еще не терял силы и чувства юмора, чтобы пожелать незнакомому человеку прекратить быть киской. Это помогло мне.
Какое-то время она еще находилась в ступоре. Когда же пришла в себя, оказалось, что цыганки давно исчезли.
Я отправил Боуна на задний двор, дав ему корма и воды, и отправился в дом. Записка Барбаре лежала там же, где я ее оставил. Я взял ручку и добавил: «Не удивляйся, обнаружив пса на заднем дворе, он – мой. Если захочешь, он может жить в доме». Но я знал, что этого не произойдет – Барбара не любила собак. Тот другой, тоже рыжий Лабрадор, которого я принес в честь нашей свадьбы, никогда не жил в доме. Он был с нами в течение трех лет. Тогда он ушел от своего постоянного хозяина в невыносимые условия. Я поклялся, что такого никогда больше не случится. Наблюдая за Боуном из окна кухни, я чувствовал лживость и пустоту дома и подумал о своей матери.
Юлька ощупала свою голову, не соображая, что с ней происходит. Память постепенно возвращалась, наполняя ее сознание ужасом.
Как и мой отец, она выросла в крайне убогой обстановке, но, в отличие от Эзры, была довольна всем. У нее никогда не было желания иметь большой дом, автомобили, престижные вещи. Эзра был алчным, и поскольку он совершенствовал себя, то негодовал на нее за постоянное напоминание о том, кем она была. Эзра ненавидел ее прошлое, стыдился его, и это разделило их постель.
Такова была моя теория относительно того, как два человека, ушедшие от презренной бедности, родившие двух детей, могли закончить свою жизнь совершенно незнакомыми людьми.
Деньги! Она же своими руками выгребла деньги чуть ли не до копейки и отдала мошенницам. А кольцо? Память об умершей год назад матери! Юлька покачнулась, но тут же взяла себя в руки. Догнать!
Годы сделали мою мать столь же опустошенной, как этот дом, она стала тем колодцем, куда Эзра сбрасывал свой гнев, неудовлетворенность и ненависть. Она принимала это, терпела, пока не превратилась в тень, и все, что у нее оставалось для детей, – жесткое объятие и пожелание вести себя тихо. Она никогда не вставала на нашу защиту, только в ту ночь, когда умерла. То была кратковременная сила, сверкнувшая вспышка воли, которая убила ее, и я позволил этому случиться.
Про бедного Скутера она в этот момент даже не вспомнила.
Спор шел об Алекс.
Когда я закрывал глаза, в памяти всплывал рубиново-красный ковер.
Цыганок она увидела как только выбежала из подъезда. Они как раз сворачивали за угол дома. Но когда она догнала их, то в ответ услышала брань.
Мы стояли наверху лестницы, на широкой площадке. Я посмотрел на часы, чтобы отвести взгляд от Джин и отца. Она пыталась ему противостоять, и все предвещало взрыв. Было четыре минуты десятого, стемнело, и я едва узнавал свою сестру. Она уже не была той истощенной развалиной, которую психиатрическая больница вернула нам назад. Далеко нет.
— Эй, ты кто такая? Иди своей дорогой! Какое кольцо, какие деньги? Первый раз тебя видим!
Мать стояла ошеломленная, зажав рукой рот. Эзра кричал, Джин кричала в ответ, тыкая пальцем ему в грудь. Это не могло закончиться хорошо, и я наблюдал за происходящим, как за аварией поезда-, я видел мою мать, протягивающую руки, как будто она могла остановить поезд своими десятью маленькими пальцами.
И я ничего не делал.
— Да подавитесь вы деньгами, кольцо отдайте! Это память мамина!
– Этого достаточно! – вопил отец. – Именно так все должно быть.
– Нет, – возразила Джин. – Не теперь. Это моя жизнь! Отец ступил ближе, возвышаясь над ней, Я ожидал, что Джин исчезнет из виду, но она стояла на месте.
— Отстань, хулиганка! — толстая цыганка так толкнула ее, что Юлька отлетела на несколько шагов и плюхнулась на спину. Когда она вскочила на ноги, обе воровки уже садились в такси. Прежде чем Юлька успела подскочить к ним, машина рванула, окатив растерявшуюся девчонку вонючим облаком.
– Твоя жизнь перестала быть твоей, когда ты попыталась убить себя, – заявил он. – И тогда она стала моей снова. Ты только что вышла из больницы. Возможно, ты еще не в состоянии правильно думать ни о чем Мы были терпеливы, приветливы, но теперь наступило время, чтобы она ушла.
— Безобразие! — возмущенно воскликнула проходившая мимо женщина. — Куда милиция смотрит?