– Это было так унизительно! Он не видел дочерей несколько лет. Он и алименты не платит, а про взятки за организацию похищения и говорить нечего. Короче, незаметно уехать из Петропавловска они не могли.

– Ну, не знаю… – Пустые дороги за городом. Высоченные лиственные леса. Наташина сестра уехала, и никто ее не видел.

– Посуди сама. Их мать заявила об исчезновении. Всего четыре часа спустя о нем объявили по всему городу. Далеко бы ты уехала за это время? В пригородный поселок? Как же! С двумя детьми! Куда бы похититель ни повез девочек – в доки, в аэропорт – его бы заметили.

Накануне побега Лиля сказала матери, что переночует у подруги, – взяла себе фору в два дня. Сестра ушла налегке, с небольшой сумкой. Позже стало известно, что ни у какой подруги она не оставалась. Годами она куда-то ходила по ночам, а куда – известно ей одной.

– Да ты голова, – заключила Наташа. – Все сходится.

Анфиса улыбнулась.

– Есть только одна логичная версия: девочки погибли в тот же день. До того, как мать сообщила в полицию. Генерал-майор считает, они утонули.

Наташа придвинулась к столу.

– А как же версия с похищением? Ведь был свидетель.

– Вот что бывает, когда веришь городским сплетням, – ответила Анфиса. – Так называемый свидетель… Женщина видела, как ей кажется, мужчину с двумя детьми. В дорогой машине. Мельком. Из ее собаки получился бы более толковый свидетель.

– То есть ничего она не видела?

– Она и сама так говорит. Мать девочек работает на «Единую Россию». Начальство пришло в ужас, когда в дело вмешался губернатор. На нас давили, нужно было найти виновника, большого страшного похитителя, вот и пришлось его придумать.

Наташа цокнула языком. Похитителя выдумали! Слышала бы это ее мать!

– Новостям нельзя верить. Отныне буду все узнавать у тебя.

– Надежный я источник, а? Правда, большую часть рабочего дня делаю вид, что ничего не знаю, чтобы следаки не донимали. – Анфиса выпрямилась, сложила руки на столе и с безмятежным выражением лица посмотрела на соседку. Румяные щеки, идеально гладкий лоб. Ничем не озабоченный.

– Откосить от работы и остаться красоткой? Да тебе в майоры надо, – сказала Наташа. Анфиса налила еще по бокальчику.

– Мам, – неожиданно позвала Юля, и Наташа подпрыгнула, а хозяйка засмеялась. Девочка переминалась с ноги на ногу на пороге между гостиной и кухней.

– Что случилось, зайка?

– Пойдем домой.

– Почему?

Дочь храбрилась. Глаза на мокром месте, но подбородок не дрожит. Наташа никак не могла свыкнуться с мыслью о том, что у них с Юрой получилось создать два настолько удивительных, необыкновенных и самобытных существа, хотя молодой матерью себя давно не считала. Эту роль она примерила на себя впервые с Лилей: сестра была на девять лет младше, и уже тогда Наташа поражалась, как из младенца, из чистого листа, получается ребенок с характером.

Она с интересом наблюдала за тем, как растет маленький человек, как настойчиво стремится быть собой. Когда не стало отца, Лиле было всего пять. Несколько дней тело покойного лежало дома. Лиля садилась к Наташе на колени и задавала вопросы. Папе плохо? Он нас слышит? Если ему открыть глаза, что мы увидим? Наташа отвечала, что папа умер, но сестрино любопытство не утихало. Они могли сидеть вот так часами: старшая клала голову на спину младшей, между позвоночником и острым краем лопатки, обхватив сестру руками за пояс. От Лилиного тела поднималось тепло. Сколько в ней было жизни!

– Мальчишки ругаются, – пожаловалась Юля.

– Мальчишки всегда ругаются, – ответила Анфиса. – Это нормально, куколка.

Юля ждала, что скажет мама. Наташа вздохнула, встала, обняла дочь и прижала к себе.

– Скажи Леве, пусть одевается.

Юля вприпрыжку побежала в комнату. Анфиса сделала глоток чая. Поддавшись порыву, Наташа наклонилась и поцеловала подругу в щеку. Румяную, гладкую, родную. Анфиса сжала руку соседки, улыбнулась и отпустила.

Дома Лева заявил, что ненавидит Мишу.

Наташа налила в стакан воду из-под крана. У нее есть час, чтобы протрезветь; потом она поедет за матерью и братом на лыжную базу.

– Не говори так.

– Ненавижу! Он выключил игру, потому что проигрывал, а мне сказал, что случайно!

– Может, и правда случайно?

– Нет, не случайно! Это он нарочно!

В четверг Лева отказался пойти в гости к Мише.

– Нас ждут, – сказала Наташа.

– Мне все равно. Ненавижу его, он нечестно играет.

Они уселись на диван перед телевизором. В экран смотрела только Юля. Алла Иннокентьевна сидела в кресле с книгой в руках, явно подслушивая.

– Миша обидится, – ласково сказала сыну Наташа. Лева уже большой, его на руках никуда не отнесешь. Пойдет только туда, куда захочет сам.

– Лева, хочешь остаться со мной? – спросила Алла Иннокентьевна. Наташа нахмурилась.

Сын – точная копия Юры. Та же припухлая нижняя губа и черные брови. Он резко прижался спиной к подушкам и сказал нет.

– Таша, не делай такое лицо, – мать обратилась к дочери. – Разве мы не должны проводить праздники вместе? Мы так редко видимся. – Она говорила по-русски, чтобы дети понимали.

– Ты права, – ответила Наташа. – Ты, как всегда, права.

Ее план зависнуть у Анфисы оказался под угрозой, и настроение испортилось. Юлька лежала на полу у ног матери, подложив под голову подушку; она прибавила громкость телевизора. На экране показалась рыжеволосая звезда мыльных опер.

– Чем займемся? – спросила Наташина мать. – Половина каникул позади. Может, вместо беговых лыж покатаемся на горных?

– Куда поедем? – подхватил Денис.

– Ты в окно смотрел? – съехидничала Наташа. – Горы не замечаешь?

Брат понурил голову. Он обратился к матери:

– Возьми детей, идите без меня.

Мать стиснула страницы и открыла книгу. На лбу пролегли глубокие морщины.

– Денис, не лезь в бутылку. Наташа не хотела тебя обидеть, ты же знаешь.

Наташа оказалась заложницей в собственной квартире с собственной семьей. Это открытие поразило ее. Все, кого она хотела видеть рядом, были далеко. Даже когда матери не станет, Наташе все равно не выбраться из этой западни. Близких подруг у нее нет. Муж – одно название. Придется заботиться о Денисе, выслушивать его бредни и докучать детям, пока они не разлетятся кто куда.

Лева подался вперед:

– Дядя Денис, если ты останешься дома, то я останусь с тобой.

Наташин брат посмотрел на племянника.

– Я тебе рассказывал про Тревиса Уолтона? – Лева пожал плечами. – Он американец. В 1975 году на глазах у друзей его похитили пришельцы. Они гуляли в лесу, как вдруг появился золотистый диск. Он забрал Тревиса, и тот вернулся только через пять дней. Его нашли на заправке. Он рассказал, что его похитили серые существа с огромными головами. – Денис коснулся пальцем нижнего века. – У них карие глаза без белков. Эти существа в пять раз выше нормального человека. Тревис Уолтон сказал следователям, что инопланетяне видят человека насквозь.

Наташа смотрела прямо перед собой на экран телевизора.

– Это неправда, – ответил Лева.

Бабушка одернула его.

– Нет, правда. Тревиса Уолтона проверяли на детекторе лжи, – возразил Денис. – Пришельцы не приземляются в городах. Когда им ничего не угрожает и вокруг мало людей… Я тоже их видел. На природе. Я тогда ходил с оленеводами, за год до исчезновения Лили.

– Хватит, – вмешалась Наташа. Почти прикрикнула. – Лева, я тебе сказала, что нас ждут. Не хочешь идти – не ходи, но имей в виду, этим ты обижаешь своего друга. – Сын скорчил рожу. Она знала, что Миша ему не друг. Поднялась с дивана. – Юлек, ты идешь?

Дочь приподнялась на локтях:

– Я тоже останусь, мамочка.

– Хорошо, будь по-твоему, – ответила Наташа и вышла в коридор. На экране кто-то голосил.

– Не уходи, – на эвенском попросила мать. Наташе до смерти надоел язык ее детства.

Если бы инопланетяне прилетели на самом деле, они бы забрали не Лилю, а Дениса. Как бы Наташе этого хотелось! Может, обменяться с ними?

– Я скоро вернусь, – по-русски прокричала она. Детство кончилось, плавание в теплом пруду осталось позади, они с Денисом выросли, и больше их не связывает ничего.

Хочет говорить про свои летающие тарелки? Пусть детям рассказывает. Посмотрим, как им это понравится.



– Денис уверяет, что видел пришельцев, – сказала Наташа соседке. Анфиса подняла брови. Она удивилась гораздо меньше, увидев, что гостья пришла без детей и без предупреждения. По дороге к Анфисе Наташа позвонила Юре. Вне зоны доступа. Он где-то у берегов Канады. Если корабль пойдет по графику, то муж позвонит в воскресенье. А пока придется смириться с записью в трубке: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Анфиса подперла подбородок рукой. Она налила в кружки столько виски, что чай получился совсем прохладным. Наташа объяснила:

– Однажды летом он работал у оленеводов.

Она рассказала, что брату тогда было чуть за двадцать, он никак не мог найти работу – отовсюду увольняли. Пробовался и воспитателем в детском саду, и поваром, и кассиром. Потом уже устроился сторожем в сельскую школу, там и работает до сих пор. А тогда мать договорилась, чтобы соседи, тоже эвены, взяли его учеником оленевода. Денис безропотно согласился. Он ушел с ними в июне, когда стада проходили близ Эссо, а вернулся в сентябре смуглый от загара.

В тот год Лева пошел в сад, а Лиля – в одиннадцатый класс. На неделе после возвращения Дениса Лиля позвонила Наташе и рассказала, что брат видел инопланетян. Ее голос звучал весело. Как-то ночью в тундре Денис заприметил над головой лиловый огонек. Брат застыл как вкопанный. Олени безмятежно поедали мох. Огонек разрастался; больше парень не видел ничего, пока перед ним не предстали инопланетные создания. Они погладили его по рукам. Сообщения ему передавали телепатически. Денис подумал, что может потерять стадо из виду: животные возьмут да и уйдут в тундру, – но пришельцы велели ему не беспокоиться, его парализовало лишь на время, а стадо и других оленеводов они крепко усыпили.

Ветер колыхал высокие травы. Олени лежали рядышком, словно мягкий шерстяной ковер. Мир замер, и Денис слышал, как собственное дыхание отдается в ушах. В небе плыли звезды и спутники.

– Какие заботливые, правда? – ответила Наташа.

Лиля расхохоталась. Нужно было задать ей больше вопросов, как-то выведать ее план побега, но тогда казалось, что других бед, кроме полоумного братца, в семье нет. Сестры сменили тему – заговорили о школе. Кое-кто из Лилиных одноклассников хотел уехать из Эссо, чтобы поступить в институт. Лиля тоже думала переехать в Петропавловск. Меньше чем через год она пропала.

Денис пересказал Наташе свою историю лишь раз, когда она приехала домой после Лилиного исчезновения. Все то же самое: лиловый огонек, олени лежат на траве, инопланетяне говорят с ним, не размыкая губ. Он разволновался. Дыхание участилось. Концовку рассказа брат изменил:

– Они сказали, что вернутся за мной, а сами взяли Лилю. Ее забрали. – Он указал пальцем вверх. – Она в безопасности.

В его голосе звучала надежда, рожденная сном наяву, – надежда, оправдать которую не мог ни он, ни кто-то другой на всем полуострове.

– Ну дела! – вздохнула Анфиса и поежилась. – Так что на самом деле случилось с твоей сестрой?

– Она сбежала, – ответила Наташа. Соседка ждала продолжения. – Сначала было трудно во всем разобраться: на автобусе она не поехала, машины у нее не было, она никогда не говорила, что собирается уехать насовсем. Но позже все сошлось.

Наступила тишина. В воздухе стоял липкий сосновый запах и пар.

– У Лили были свои секреты. Она встречалась с людьми, о которых ничего мне не рассказывала. Про нее ходили слухи, но мы узнали о них от соседей уже после ее исчезновения. Этого и следовало ожидать, говорили они.

Даже Юра так говорил, ласково обнимая жену.

– Ох уж эти эксперты! Говорить все горазды. Никого не слушай.

– Но это правда! Разве нет? Мы должны были предвидеть. – Наташа обхватила чашку пальцами. – Мама, конечно, не верит. Говорит, Лилю убили, как и сестер Голосовских.

– Нет, дело Голосовских совсем не похоже на исчезновение твоей сестры.

– Брат с матерью этого не понимают. Лилю никто не похищал. Она сбежала. Кто в здравом уме захочет жить с Денисом? Эти его постоянные небылицы… Вот так слушаешь, слушаешь, а нормально и пообщаться не с кем. На ее месте любая бы сбежала.

Минуту спустя Анфиса попросила:

– Выпей, – а сама взяла чайник со стола и долила в Наташину чашку.

Гостья посмотрела на хозяйку с благодарностью:

– Ты меня понимаешь.

Анфиса тронула Наташино запястье. У нее теплая мягкая кожа. Между ними блестел серебристый чайник. Дружеское прикосновение уняло злость.

– Тяжело, наверное, с инвалидом в семье, – посочувствовала Анфиса. – Какая у Дениса категория? Вторая?

Наташа открыла рот. Потом покачала головой:

– Нет, Денис не… У него нет категории. – Она смутилась. Анфиса была уверена, что Денис подпадает под определенную категорию инвалидности, что получает пособие. Что он болен. – Он не инвалид.

– Ой, мне показалось… Ты же сказала, что он не может работать.

– Может. Сейчас у него есть работа.

– Разве ты не так сказала? Что с ним что-то не так?

– Не надо, – попросила Наташа. – С ним все в порядке. Просто он странный. Вот и все.

– Да уж куда там странный. – Соседка все еще держала Наташу за запястье. – Ты же сама говоришь, с ним тяжело жить, да? На месте твоей сестры любая бы сбежала, так?

Вот Анфисина рука. Держит ее. Да, Наташа все это говорила, но из уст Анфисы те же слова звучали чудовищно. Брат с сестрой получались какими-то карикатурными. Да она даже не представляет себе. Воспоминание возникло, как рвотный позыв, – нет, не образ Лили, умницы и красавицы, а лица сельских соседок, сплетничавших об исчезновении девушки. Потом эти же соседки обнимали Наташу и детей, терлись влажными лицами о ее щеку, хвалили ее дом и семью. Скрывали осуждение.

Наташа отняла руки. Довольно чая.

– Я пойду.

– Да ну, брось!

– Я и так засиделась. Меня ждут дома.

Анфиса посмотрела с упреком и сказала:

– Ну-ну.

Хотя Наташа и понимала, что так вышло по ее вине – она сама сбежала из квартиры, чтобы пожаловаться соседке, сама дала повод осуждать своих родных, – снести Анфисин молчаливый упрек не могла. Соседка совсем не похожа на Лилю. Она намного старше. Скулы, щеки и брови блестят от хайлайтера. Будто приманка для грустного собеседника: манит напиться и рассказать всю подноготную.

Хозяйка проводила гостью до двери.

– Я не хотела тебя обидеть.

Наташа надела сапоги.

– Я не обиделась. Просто они уедут через три дня. Мне нужно больше бывать с ними, пока могу. – Она надела пальто и шапку и посмотрела на соседку. – В отличие от тебя, я люблю проводить время с семьей, – сказала она. Анфиса смотрела на нее по-прежнему, хитро и по-кошачьи, и Наташа пожалела, что ей не пришли в голову более хлесткие слова. Хотя нет, лучше бы она просто молчала! Зачем вообще открыла рот? Наташа всегда обо всем жалеет. Сказанные в порыве злости слова – будто пощечины.

На лестничной площадке темно. Солнце скрылось за холмами.

Она ничего не рассказала Анфисе о том, каким Денис был в детстве: как они купались в бассейне, как он кормил Лилю овсянкой с ложечки, как все трое собирали траву и укрощали лошадей за забором в соседнем дворе, как он вымахал в юношу. Тем летом оленеводы сказали, что его помощь им в дальнейшем не понадобится, но он все равно прекрасно справился с работой. По пути домой Наташу обуревало чувство вины. Она не стала застегивать пальто. Еще раз набрала Юрин номер. Автоответчик: «…вне зоны действия сети». Всегда вне зоны действия сети. С Лилей было так же. Сколько раз она пыталась дозвониться до младшей сестры, а слышала в трубке эти слова? Наташа швырнула телефон в сугроб, и тот провалился вглубь. Она тут же бросилась на землю, откопала его, нажала кнопку – работает. Наташа все терла и терла его рукой. Столько дней, столько лет она делала глупости!

Анфиса – не Лиля. Лиля добрая и умная, ей всегда хватало мудрости оставить свое мнение при себе. Живет теперь где-нибудь в Москве или в Питере, а может, в Люксембурге. Наташе нравилось представлять, что сестра обосновалась в Европе, стала элегантной молодой женщиной, может, поступила в институт. Или замуж вышла. Может, у нее уже и свои дети есть.

Наташа убеждала себя в том, что Лиля путешествует по миру, а пальцы коченели от мороза. Когда-нибудь она вернется домой. А пока придется справляться с братом в одиночку, без сестренки, которой можно доверить все секреты.

С Денисом все в порядке, просто он неординарный, не такой, как все. Сейчас у Наташи нет никого, кроме брата, и нужно быть с ним добрее, не отмахиваться от него, ценить то, что он рядом.

Она поднялась на лестничную клетку, достала ключи и услышала голоса. Наташа зашла в квартиру и заглянула в комнату: Лева с Денисом так и остались на диване, и Юлька с ними. Вот они сидят рядком, в укор ей.

Наташа отвернулась и повесила пальто на вешалку. Пальцы болели от холода.

– Где бабуля? – спросила она.

– Пошла к сестре, – ответила Юля.

– Чудесно. – Наташа старалась говорить ласково.

– А мы не захотели пойти с ней и остались.

На кухне Наташа налила себе воды, вернулась в комнату и села в кресло. Лицо у нее полыхало.

– Чем занимались без меня?

Юля посмотрела на дядю. Лева ответил:

– Ничем.

Наташа сделала глоток. Поставила стакан на пол у ног, взяла брата за плечо и потрепала. Денис посмотрел на нее, в глазах мелькнуло удивление и, как ей показалось, удовольствие.

– Ты уедешь всего через пару дней. Что бы нам такого поделать?

– На улице небезопасно, – ответил он. – Помнишь, что случилось в Лондоне? А в Петрозаводске?

– Помню.

Юля вмешалась:

– Мама, а Денис нам рассказывал, как встретил пришельцев.

Наташа отняла руку от плеча брата и погладила дочь по лбу.

– Хорошо.

– Они настоящие?

Наташа задумалась всего на миг.

– Нет, котенок, ненастоящие. – И продолжала, глядя на брата: – Ты же знаешь, Денис.

Он изменился в лице. Чуть прикрыл глаза. Наташу охватило знакомое чувство тоски по тому, кого уже не вернуть.

– А я что говорил? – подхватил Лева, обращаясь к сестре. Наташа смотрела на брата. Она готова была слушать.

Розуэлл. Тунгуска. Челябинск. Иерусалим. Она ждала, что Денис изменится. Ей тоже придется измениться, стать самой лучшей сестрой. Побороть злость. Она больше не злится. Ему есть что ей сказать, и она услышит его.

Февраль

Ревмира проснулась и сразу вспомнила: сегодня 27 февраля. Дата тяжким грузом легла ей на плечи. Ревмира с понурым видом оделась и вышла на кухню. Муж варил кофе.

– Доброе утро, – сказала она.

– Доброе, – ответил Артем. По тому, как напряжены его плечи, Ревмира поняла, что он тоже помнит, какой сегодня день.

Из холодильника жена достала сыр и ветчину и разложила завтрак по тарелкам, Артем налил кофе. Ложечка звенела, ударяясь о стенку чашки, пока он размешивал сахар для жены. Они прожили вместе двадцать шесть лет – почти полжизни Ревмиры, а он до сих пор заботится о ней. Удивительно! Ревмира не знала никого, с кем было бы так же легко; правда, в ее жизни было всего двое мужчин.

– Как спалось? – спросил Артем.

Она пожала плечами, поставила на стол тарелки с бутербродами и села.

– Сегодня твоя смена? – поинтересовалась Ревмира.

– С двенадцати до двенадцати.

Скоро он встретится с коллегами из спасательной бригады, вместе они подготовят снаряжение и соберутся в горы, или в ледяные пещеры, или в океан, но пока он сидит на кухне в домашней футболке. Еще не брился. Позади окно, а в нем ясное небо.

Ревмира спала беспокойно. Первый муж ей не снился. После той аварии она всегда видела один и тот же сон: будто Глеб приехал к ней в гости, в дом, где она росла, поздравил ее с днем рождения и по ухабистой дороге повез за город, на черный песчаный пляж. «Это невозможно», – повторяла Ревмира. «Я знаю», – отвечал Глеб. Ей хотелось дотронуться до его руки, но она боялась отвлечь его за рулем.

– Обещают потепление, – сказал Артем.

Она подняла взгляд на мужа.

– В самом деле?

– До ноля.

– Ничего удивительного. Ты всегда выбираешь лучшие смены. Наверняка целый день проведете на пикнике.

– Мороженое на снегу будем есть. А как же! Скорее всего, вызовут ровно в полдень, потому что какой-нибудь лыжник получил тепловой удар на трассе.

– Будь осторожен, – попросила Ревмира.

Муж посмотрел на нее.

– С такой погодой и зима скоро кончится. Сегодня написал лейтенант Ряховский. Полиции нужны наши катера. Как лед сойдет, пойдут искать сестер в бухте.

Ревмира жевала кусок хлеба.

– Он мне так и не перезвонил.

– Я спросил у него. Он не ответил.

– Придурок.

Артем улыбнулся. От улыбки морщинки на его лице стали глубже.

– Ты говорил с ним о дочери Аллы?

– Я ему все рассказал, – ответил муж. – Он слишком занят. Генерал-майор просит у министерства разрешения еще раз обыскать прибрежные воды.

Ревмира отложила бутерброд. Долгие месяцы спасатели помогали полицейским в поисках сестер Голосовских. Обычно у Артема работы было то густо, то пусто: летом какой-нибудь турист не мог самостоятельно спуститься с вулкана, зимой водители снегоходов проваливались под лед где-нибудь на озере да рыбаков уносило в воду на льдинах. Зато поиски пропавших сестер не прекращались. Как только погода испортилась, Артем вернулся домой и рассказал кое-какие новости, которые услышал от полицейских.

Как благородно – бросить все силы на поиски двух маленьких русских девочек! Или их тел. Прекрасное прикрытие для чиновничьих темных делишек, несправедливости, пьяных водителей, мелких поджогов. Станет Ряховский отвечать на комментарии Артема об исчезновении девочки-подростка, тем более эвенки? Наверняка все свободное время лейтенант посвящает подготовке катеров для прочесывания бухты.

На новогодних каникулах в Петропавловске гостила троюродная сестра Ревмиры Алла и рассказала, что ее младшую дочь до сих пор не нашли. Утром они удачно покатались на лыжах, а днем в кафе на загородной лыжной базе сестра упомянула дочь. Ревмира слушала, разрезая пирожное на три части, Алла потирала виски и говорила, а ее взрослый сын смотрел, как лыжники, заходившие в кафе, топают ногами, сбивая снег с ботинок.

Ревмира никогда не видела пропавшую племянницу. Алла приезжала в Петропавловск раз в год повидаться с внуками и всякий раз одинаково печальным тоном приглашала сестру к себе в гости. Они встречались, потому что «так надо», и обе это понимали. Когда не стало родителей, Ревмира перестала ездить в Эссо. Там ее больше никто не ждал. Каждый год сестра пересказывала тоскливые местные новости, и Ревмира убеждалась, что сделала правильный выбор.

– Власти так ничего и не говорят о твоей дочери? – спросила она. Сестра покачала головой. – У нас МВД и МЧС с ног сбились в поисках пропавших девочек.

– А у нас никто и пальцем не пошевелил.

– Охотно верю.

– Осенью Наташа говорила, что сестер кто-то похитил, – вспомнила Алла. – Когда пропала Лиля, я умоляла их найти виновника. Полицейские только и делали, что распускали слухи о поклонниках моей дочери. Она не была… Мальчики за ней ухаживали, но это не то… – Алла закрыла глаза. Ее ноздри дрожали.

Ревмира помолчала. Тем временем племянник взял свою порцию десерта.

– Попрошу Артема поговорить с полицейскими о твоей беде, – сказала она. – У него есть связи. Может, наконец заведут дело об исчезновении твоей дочери. Возьмут показания.

Аллу слова сестры не обнадежили.

И все же Ревмире удалось кое-что разузнать и передать дальше. Лиля была миниатюрной молодой девушкой, хотя и не такой юной, как Голосовские. Артем дал жене номер Ряховского, отправил лейтенанту фотографию Лили с выпускного, но ответа не последовало. Ничего удивительного. Пропала три года назад, эвенка, родители никто.

Не стоило говорить Алле про то, что в Петропавловске могут завести уголовное дело. Ничего не изменить: конца горю не будет. У сестры за столько лет ожидания ввалились щеки. Ревмире было знакомо это выражение лица.

– Конечно, Ряховский не ответил, – сказала она мужу. – Чем помогать пожилой эвенке, наша полиция скорее… – Она не договорила и отвернулась.

«Скорее сдохнет» – чуть было не сорвалось у Ревмиры. Неужели забыла, какой сегодня день?

– Мог бы и постараться, – возразил Артем. Она покачала головой. Муж продолжал: – Последнее время он ершится, гражданских даже слушать не хочет. Осенью генерал-майор сделал Ряховскому выговор за то, что он идет на поводу у кого попало. Но такая у полицейских работа. Он еще слишком молод, не понимает, что такое долг.

Ревмира сделала глоток кофе. Вкусный. Сладкий. Она этого не заслуживает. Отвлекается, говорит о чем попало… Столько времени прошло, а она так и не смогла понять, какой смысл вставать по утрам, говорить, пить кофе, если Глеба нет рядом.

Она поднялась из-за стола и сказала:

– Пора.

Муж посмотрел на часы на плите.

Ревмира пошла чистить зубы. В зеркале она увидела себя в рабочей форме.

Как молода она была, когда они познакомились с Глебом! Тогда каждый день был ярким. Она переехала в Петропавловск в семнадцать; в городе – только строительные леса, солдаты да отполированные памятники. В первый день занятий в университете она увидела его. Ревмира, тоненькая загорелая комсомолка из Эссо, и он, добрый молодец с пропагандистских плакатов. Глеб оглядел ее в искусственном свете классной лампы и нахмурился.

Какой везучей и глупой она была! Даже самые трудные времена переживала играючи. Через месяц после начала занятий в общежитие принесли посылку. Ревмире вручили легкую коробку, и она решила, что там пусто. Открыла, а внутри десятки кедровых шишек: отец собрал их для нее и отправил в Петропавловск, за сотни километров. Коробка пахла домом, лесом, землей, старой родительской одеждой. Ревмира вытряхнула орешки, прожевала и расплакалась. В семнадцать она чувствовала себя самой одинокой на свете и тосковала по тем, кто слал ей посылки.

В тот же день она принесла одну шишку на занятия и передала Глебу. Они поженились еще студентами. Тогда ей принадлежал весь мир, но она была ребенком.

Ревмира накрасила глаза. В этот день она всегда вспоминала лучшие качества Глеба: терпение, обаяние. После занятий он ждал ее возле парты, а она нарочно никуда не торопилась, чтобы он подольше постоял рядом. Как-то раз они гуляли в парке с друзьями, и Глеб опустился на колено, чтобы завязать ей шнурки. Вот как он ее баловал. Удивлял. Пальцы у него были длиннее и тоньше, чем у нее. Когда после свадьбы Ревмира переехала в квартиру, где жили Глеб с матерью, он принес двухлитровую банку икры, чтобы отпраздновать. Они ели икру ложками прямо из банки. Солоноватые шарики на зубах – такое разве забудешь?

На кухне Артем мыл посуду. Тарелки и чашки звенели, ударяясь о раковину. Воспоминания тех лет оставались прежними: банка икры, шнурки, – в то время как новое прошлое разрасталось, росло, углублялось против ее воли. В шкафу она хранила чемодан с письмами и пластинками Глеба. Она носила белую униформу и держала дом в чистоте, хотя он этого и не увидит. Ревмира так давно замужем, что знакомые говорят «твой муж» и даже не уточняют, какой из двух.

Она вернулась на кухню и поцеловала Артема.

– Я пошла.

Муж вытер руки и проводил ее в прихожую. Он в домашних тапочках, а Ревмира надела сапоги на каблуках. Артем подал ей шерстяное пальто на толстой подкладке.

– Пообедаем сегодня?

– Если у тебя будет время, – ответила Ревмира. – Дай знать, когда вызовут, хорошо?

– Хорошо, – ответил муж. Он всегда сообщал. Она поцеловала его еще раз. Его мягкие, горячие, живые губы. Как несправедливо! Артем так добр к ней, а она уделяет ему все меньше времени. Так не должно быть.

Она отстранилась и заметила, что глаза у мужа открыты. Он видел перед собой ту женщину, какой она была в день их знакомства, – безжизненную.

Ревмира надела сумку на плечо.

– С тобой все хорошо? – спросил Артем.

– Конечно! – ответила жена. Должно быть хорошо.

И тем не менее до остановки она дошла как в тумане, хотя идти недалеко, всего четыре квартала. Над головой чистое голубое небо. Под ногами трещит подтаявший лед. Вокруг домов высятся сугробы. В день аварии мать Глеба, как была в ночной рубашке, зашла в комнату. Сквозь шторы сочился солнечный свет. Глеб ушел на работу почти час назад. Ревмира села, диван под ней качнулся. Каркас жесткий, как будто матрас лежит на костях.

– Что такое, мама? – спросила Ревмира. Потом она постоянно вспоминала этот вопрос. Еще одно воспоминание, которое регулярно повторяется. Не стоило спрашивать. Выражение лица Веры Васильевны говорило само за себя.

Услышав новость, Ревмира вскрикнула. Постель еще пахла мужем, но скоро его запах исчезнет. В шкафу висит его одежда. На комоде его спортивные награды, памятные пионерские медали, школьные грамоты.

На похоронах были его фотографии. Закрытый гроб. Ревмира не находила себе покоя: что там внутри? А есть ли там хоть что-нибудь? Когда ей исполнилось десять, умер дедушка; три дня его тело лежало дома, Ревмира трогала его шершавую, как картон, кожу; ей было и страшно, и спокойно одновременно. Глеб не пристегнулся; его тело оставалось в морге до самых похорон. Может быть, на месте аварии собрали не все части тела. Вдова не знала. И не узнает. Ревмира боялась сойти с ума, если будет представлять себе растерзанное тело мужа.

Вера Васильевна завесила полотенцами зеркала в доме, как тогда, в Эссо, после дедушкиной смерти. Вот только Глеб не был стариком, ему было всего двадцать два года, и все в нем было идеально.

– Теперь ты мой ребенок, – сказала Вера Васильевна. – Кроме тебя, у меня никого нет.

Когда Глеб привел Ревмиру знакомиться с матерью, та расплакалась, увидев вместо русской девочки эвенку. Они бросили пригоршни земли в могилу. Не верится. Мать дрожала. Ревмира знала, что нужно обнять старушку, но не могла. Она скрестила руки, перепачканные землей, на груди. Мир вокруг стал нелепой заменой тому, чем для нее был муж.

Ревмира переехала к подруге. Чтобы не сойти с ума, нужно жить дальше, и она отдала свадебные подарки, тарелки, из которых они ели, одежду, в которой ее видел покойный муж. Все, что осталось от их совместной жизни, легко бы уместилось в коробку. Вдова окончила университет, нашла работу, научилась оплачивать счета и готовить. Слушала, как Горбачев говорит о гласности и перестройке. И все время плакала. Без остановки. Она по-прежнему видела себя той девушкой: ей двадцать один год, десять месяцев и два дня, на часах начало восьмого, еще час назад Глеб лежал рядом.



К восьми утра Ревмира добралась до рабочего места – стола в регистратуре. Сменщица быстро ввела ее в курс дела: освободилось столько-то коек, назначено столько-то приемов, слухи такие-то. Ревмира повесила пальто на спинку стула и кивнула. В приемном покое сидели двое мужчин; приемным покоем назывался обычный коридор со стенами, выкрашенными в зеленый цвет. Те, кто мог себе это позволить, оплачивали лечение в частных клиниках. Когда сменщица ушла, Ревмира подозвала одного из пациентов и спросила, на что он жалуется. Когда он открыл рот, она почувствовала тошнотворную вонь выпивки.

– Сядьте, – попросила она. Ревмира подозвала второго пациента, просмотрела его карту и проводила на осмотр.

Утром пациенты приходили по очереди: крупная дама, Валентина Николаевна, на лучевую терапию; подросток с воспаленным аппендиксом на грани разрыва; сноубордист со сломанной ногой – его вкатили в лифт, на куртке мокрые полосы от растаявшего снега. Сначала все обращались в регистратуру, там сидела Ревмира. Она направляла одних на рентген, других на УЗИ, а третьих в операционную. Звонили врачи, диктовали назначения. Ревмира сообщала статистику по потоку больных. Пришел пациент со стрелой от лука в правом плече; она заставила его заполнить бумаги левой рукой и лишь после этого проводила к врачу.

Когда в коридоре снова осталась всего пара пациентов, у Ревмиры появилась минутка навести порядок на рабочем столе; степлер она положила вдоль длинного края блокнота. Отпустила все мысли. Написал Артем: вызывают в горы на спасательную операцию. В ответ она пожелала ему удачи. За дверью светило солнце. Воздух стоял почти весенний. Наконец пришла практикантка, и Ревмира смогла пообедать.

В ординаторской она взяла почитать журнал. Особенно не вчитывалась, просто держала его перед собой, а сама вспоминала летний день накануне начала занятий в институте. Впереди пятый курс, они с Глебом женятся. На нем костюм, на ней простые туфли на невысоком каблуке. Волосы она заплела в косу. Когда оба сказали «да», Глеб так крепко обнял Ревмиру, что ей захотелось сейчас же родить ему детей.

Может, это и хорошо, что она не забеременела. Если бы пришлось хоронить мужа с младенцем на руках, куда бы она пошла потом? Чем бы занималась?

Много лет спустя Артем узнал, что не может иметь детей. Ревмира столько повидала за свою жизнь, что не удивилась. Вот и еще одна потеря – сколько их уже было? Да и Камчатка теперь не самое подходящее место для детей. Взять хотя бы сестру Ревмиры Аллу. Была дочь, и нет ее. Этнические группы, в которых они росли, стали разобщенными, о них забыли, теперь легко потеряться. Родители воспитывали Ревмиру в крепкой семье, в традиционном селе, где жили принципиальные люди, процветала местная культура, в социалистической стране высоких достижений. Той страны больше нет. На ее месте не осталось ничего.

Ревмира помешала остывающий суп. Влюбленные Ревмира и Глеб погибли под обломками старого мира. Спустя десять лет она снова пришла в загс. Хотя они с Артемом женились в том же здании, их пригласили в другой зал, церемонию вел другой сотрудник по законам уже другой страны. Все те места, куда после торжества они ездили с Глебом: целоваться у памятника Витусу Берингу и на вершине Никольской сопки, – теперь изрисованы граффити и завалены мусором. Даже университет изменился. Каждую осень Ревмира ездила туда, чтобы забрать медицинские карты студентов. Впервые приехав в институт после выпуска, она зашла в кабинет, где когда-то увидела Глеба. Одни чужие лица.

Первый муж погиб, Советский Союз развалился. Страна, молодость Ревмиры, ее планы на жизнь изменились в одночасье. С самого начала работы в больнице она сидела у постели сотен умирающих, она знала смерть в лицо: последний вздох, хрип, тишина. Точно так же один за другим ушли ее родители. Ревмире их не хватало. Она давным-давно смирилась со своей участью – тосковать по тем, кто ее покинул. А таких много. Даже Вера Васильевна ушла. Но прекраснее Глеба никого не было. Его смерть глубоко потрясла ее, и с годами боль не утихала.

Было бы проще, если бы Ревмира умерла вместе с ним. Не лучше, а проще. Вот бы и она ехала в той машине. Как часто она себе это представляла!

Вернувшись за стол в регистратуре, она вспомнила свои мысли о смерти. Его машина, дорога, гололедица перед рассветом. Свадьба, его объятия, сын, которого у них не было, дочь. Двадцать седьмое февраля. Ревмира не верила, что это не сон.

Завибрировал телефон. На экране появилось имя: звонит жена коллеги Артема. Ревмира наклонила голову и ответила на звонок:

– Да, Инна.

На другом конце провода тишина. Потом Инна сказала:

– Кое-что произошло.

Вокруг Ревмиры бормотали, вздыхали и стонали пациенты. Лбом она чувствовала гладкую поверхность стола. Холодную. Она не поднимала лица. Ждала.

– По рации передали. Пытались связаться с нами. С тобой. Артем пострадал, – сказала Инна. – Мне очень жаль, Рева. Прими мои соболезнования.

Она продолжала.

Сказала, камень. Сказала, ударил в голову. Сказала, потерял сознание. Больно не было. Врачи пытались его реанимировать. Потеряли. Все случилось слишком быстро. Так и сказала.

Ссутулившись в кресле, Ревмира оглядела свою форму. Хлопковые брюки. Инне ответила, что не понимает.

Женщина повторила. Камень. Спасательная операция, заблудился лыжник. Его нашли, так она сказала. А потом упал камень. Артему на голову. Не больно. Несчастный случай. Череп. Изгиб его шеи, скулы, глаза, смотревшие на Ревмиру сегодня утром, а позади мягкий белый свет в окне.

– Ясно, – ответила Ревмира.

Она повесила трубку. Кто-то подошел к регистратуре, она жестом руки попросила подождать. Где сейчас Артем? Не помнит. Стоит перезвонить Инне или нет? Ревмира разблокировала телефон и посмотрела на имя на экране. Быть такого не может. Она открыла сообщения. Пальцы медленно набирали текст Артему. Нужно пересказать ему то, что она услышала от Инны.

Артем пострадал. Так она сказала. Ревмира примет его даже с инвалидностью. Слабого. Покалеченного. Главное – живого.



Она подняла взгляд. Инна стояла перед стойкой регистратуры. Ревмира посмотрела на часы. Время пролетело незаметно.

– Я отвезу тебя домой, – сказала Инна. Глаза у нее воспалились. – Они все еще в горах.

– Да, я понимаю, – ответила Ревмира.

Инна ушла. Кто-то потрепал Ревмиру по плечу. Пришла сменщица, сказала, что Ревмира может идти. Инна вернулась. Ревмира проверила, взяла ли пальто. Вышли из больницы. Артем погиб.

Ревмира убедилась, что пристегнула ремень безопасности. Ей это далось нелегко. Руки не слушались. Она сосредоточилась на том, как двигаются пальцы, как сгибаются суставы. Желтоватые ногти на фоне черного ремня.

Глеб погиб в аварии, с тех пор Ревмира ненавидит машины. Теперь придется ненавидеть еще и камни. И снег. Телефонный звонок. Кофе с сахаром. Запах завтрака на кухне. Она подумала, это какая-то ошибка, но нет. Это правда. Артема больше нет.

Инна завела мотор и вытерла слезы. Посмотрела вперед через ветровое стекло. Куртка шелестела при каждом движении.

– Это все погода, – сказала она. – Лед тает. Угроза схода лавин.

Ревмира сложила руки на коленях. Она не знала, куда их деть. Из вентилятора дул холодный воздух. Сегодня 27 февраля.

– Это судьба, – ответила она.

Инна шмыгнула носом.

– В смысле?

Ревмира посмотрела в окно, на сугробы вокруг парковки, забрызганные черной грязью. Струйки воды бежали по асфальту. Высоко в небе светило солнце. Она подумала о камне. Попал в голову. Не больно. На выходных они задремали на диване: она переплела свои ноги с его, лица совсем близко друг к другу. На ее щеке его дыхание. Он проснулся и спросил, удобно ли ей. Они обсудили газетные заголовки, падение рубля, решения Думы, похищение сестер Голосовских.

– Будь я похитителем, я бы увезла их на север. Всем плевать, что делается в селах. Можно закапывать трупы прямо в огороде средь бела дня, и никто даже не заметит.

Артем поцеловал морщинки у нее под глазом.

– Мой злобный гений.

Ревмира сама принесла смерть в их брак; она несла смерть за собой вплоть до этого дня. Глядя в окно, она тихо сказала:

– Наши страдания предопределены.

Этого стоило ожидать с самого начала. Она встретила Артема, этого святого человека, и обрекла его на гибель.

Парковка осталась позади, их окружили другие машины, подъехали автобусы, загорелся зеленый. Инна поехала домой длинным путем, мимо кинотеатра; Ревмира не стала ее поправлять. Вдоль дороги, как волны, поднимались и опускались снежные сугробы. Перед их с Артемом домом Ревмира достала ключи. Инна отобрала их и открыла дверь подъезда сама. «Я справлюсь, – хотела сказать Ревмира. – Я знаю, как это делается. Мне не впервой». Она промолчала и пошла за Инной домой.

Инна сразу же поставила чайник. Она решила действовать. Ей проще, ее любимый мужчина жив.

– Я на минутку, – сказала Ревмира и ушла в ванную. Там она позвонила сестре Артема.

Она лишь охнула и расплакалась. Больно слушать ее ритмичный отчаянный плач. Ревмира крепче прижала телефон к уху. Она сама еще не плакала. Она слушала.

– Ты его видела? – спросила сестра.

– Нет, – ответила Ревмира. Она знала, как работают спасательные группы. – Они еще не вернулись. Там… Все непросто. Сначала спустят пропавшего лыжника. Это займет несколько часов.

– Может, он жив?

В раковине темнели волоски Артемовой щетины. Он побрился, когда жена ушла на работу. Этот мир создан, чтобы люди страдали.

– Артем погиб, – ответила Ревмира, и сестра заплакала еще горше.

Инна ждала на кухне. Повесив трубку, Ревмира пошла в спальню и закрыла дверь. На одеяле лежит его подушка. Ревмира потрогала ее. Мягкая. На прикроватном столике его книга. Стакан с водой – она допила ее.

Пустой стакан поставила на его сторону одеяла, книгу положила туда же. На одеяле проступили складки. Ревмира открыла ящик столика. Там нашла перочинный нож, запасные солнечные очки, пузырек витамина Д. Все предметы разместила на кровати. Приятно посмотреть на его вещи в одном месте. Почему бы не разложить их все? Больше ничего не остается. Ревмира подошла к комоду и достала его свитера, брюки, белые нательные майки, ношеные трусы. Когда она видела мужа в последний раз, на нем была домашняя одежда. Синие спортивные штаны и старая майка. Их она достала из корзины для грязного белья. Ревмира не знала, в чем он пошел на работу, но скоро она это выяснит.

Ей нужно было увидеть его тело.