Один-ноль, Эстерлен ведет.

— Входите, Петер! — позвал Эл-Йо. — Вот, держите!

Шеф подхватился с кресла и сунул в руки изумленному Винстону банку меда.

— Я увлекаюсь пчеловодством. Так сказать, сладкий бизнес.

Винстон вежливо улыбнулся незамысловатой шутке и повертел баночку в руках. На этикетке было написано «Чистый яблоневый мед из Эстерлена. Пасека 833».

— Пришлось потрудиться, чтобы получить именно этот номер, — гордо сказал Эл-Йо. — Один из самых популярных у пчеловодов, сами понимаете.

Нет, Винстон не понимал.

— 8-3-3 похоже на «В-з-з», если писать большими буквами, — пояснил начальник полицейского участка. — В-з-з. Теперь поняли?

— Остроумно! — Винстон сел на свободный стул рядом с Эспинг. Натянуто кивнул ей и получил в ответ такой же натянутый кивок.

— Итак! Как продвигается расследование? — спросил Эл-Йо. — Журналисты звонят без конца, вопросы сыплются со всех сторон.

И он продемонстрировал телефон, на котором сердито светились уведомления о сообщениях и пропущенных вызовах.

— Я отвечаю, что на данный момент все указывает лишь на трагическую случайность. Но хорошо бы доказать это как можно скорее, чтобы избежать ненужных спекуляций.

— Мы ждем отчетов от судмедэксперта и техников, — быстро ответила Эспинг. — А до этого рассматриваем произошедшее как предполагаемое тяжкое преступление.

— Но вы успели опросить всех свидетелей? Ничего странного не обнаружили? Каких-нибудь противоречий? Кого-нибудь, у кого мог бы оказаться мотив?

— Напрямую — нет. По словам Мудигов, Джесси незадолго до гибели устроила Элин Сиденвалль основательный разнос, и я понимаю, почему Элин не захотела нам о нем рассказать во время допроса. Она ездила за шампанским и появилась, когда Джесси уже скончалась.

Эспинг покосилась на Винстона, пытаясь понять, не собирается ли тот перебить ее, и продолжила:

— Даниэлла и Никлас Мудиг явились на просмотр последними, и они же последними видели Джесси в живых. Даниэлла, похоже, не особенно любит Джесси. Но после того, как Мудиги уехали, Джесси точно была жива. — Она повернулась к Винстону: — Вы слышали ее, когда звонили в домофон. Она открыла ворота вам и вашей жене, верно?

— Верно, — подтвердил Винстон. — Джесси нас впустила.

— У Софи Врам, во всяком случае, не было причины желать Джесси зла, — продолжила Эспинг. — Они, так сказать, были в одной команде: участок, проект… К тому же Софи уехала домой задолго до гибели Джесси.

— Значит, все указывает на несчастный случай, как я и говорил, — с облегчением сказал Эл-Йо.

— Ну… Мы обнаружили на песке, у ограды, свежие отпечатки шин и подошвы, — сказал Винстон. — В момент гибели Джесси там стояла чья-то машина. Отпечаток подошвы оказался нечетким, однако отпечаток шин вполне можно связать с какой-нибудь машиной.

— Но мы не знаем, поднимался ли этот человек на виллу? — спросил Эл-Йо. — Знаем только, что кто-то был на пляже?

— Верно, — согласился Винстон. — Но разве не примечательно, что этот кто-то оказался там именно тогда, когда в доме погиб человек?

Эл-Йо вскинул руки.

— Может быть. Или это просто совпадение. Есть много причин приехать на пляж, даже если погода не для купания.

Эспинг уже хотела было сказать, что хороший следователь терпеть не может совпадений, но прикусила язык.

— К тому же есть что-то странное в том, как Джесси уронила бокал из-под шампанского, — продолжил Винстон. — Если бы она просто запнулась, осколки остались бы на площадке верхнего этажа, а не внизу, в гостиной, где мы их нашли. И судя по положению тела, Джесси сорвалась с края площадки с ускорением. Все вместе указывает на то, что ее, с большой вероятностью, толкнули.

На лице Эл-Йо появилось недоверчивое выражение. Он покрутил баночки, повернул их этикетками в одну сторону.

— Я, конечно, уважаю ваш опыт, Петер, но ваши рассуждения звучат в основном как необоснованные предположения.

— Ничем нельзя пренебрегать, — вмешалась Эспинг. — Нельзя оставлять в расследовании белые пятна.

На Винстона она старалась не смотреть. В этой дискуссии они каким-то образом оказались по одну сторону баррикад, и она не вполне понимала, как к этому относиться.

— Так-так. — Эл-Йо побарабанил пальцами по столу. — Значит, ждем протокол вскрытия и отчет техников. Что-нибудь еще?

— Завтра закончат проверять мобильный телефон Джесси. А я продолжаю просматривать записи с камеры видеонаблюдения и журнал системы безопасности.

Эспинг поколебалась — может, упомянуть про загадочный телефонный разговор Электрохассе? Но Эл-Йо, кажется, вознамерился закончить совещание, надо успеть сказать о вещах поважнее.

— Отлично! — Эл-Йо хлопнул в ладоши. — Значит…

— Есть еще кое-что, — перебила Эспинг. — Софи Врам говорила, что получала письма с угрозами. Упомянула инициативную группу на фейсбуке^◊ и женщину по имени Маргит Дюбблинг.

Эспинг открыла ноутбук и развернула его так, чтобы экран видели все.

«Руки прочь от Йислёвсхаммара!» — гласили узкие буквы на фотографии профиля.

Эспинг прокрутила страницу вниз.

— Группа создана вскоре после того, как Софи продала участок Джесси Андерсон. Администратор — Маргит Дюбблинг. Участники группы интересуются, каким образом Джесси получила разрешение на застройку, говорят о коррупции, составляют жалобы и так далее. И конечно, на странице множество оскорблений и скрытых угроз.

Она щелкнула по одному посту.

«Должен же кто-то воздать этой суке по заслугам».

Потом по другому:

«Если ее интересует земля, то на кладбище в Равлунде полно свободных участков».

— Всего-то? — спросил Винстон.

Комментарий заставил Эспинг сердито захлопнуть ноутбук. Ей не понравилось, что ее способности ставят под сомнение в присутствии шефа.

— Что есть, то есть, — резко ответила она. — Маргит Дюбблинг, похоже, почистила страницу. По словам Софи, Маргит — председательница муниципального Совета Йислёвсхаммара. В последнее время статус группы обновляет в основном она да еще Ян-Эрик и Альфредо. Шёхольмы и Маргит, похоже, солидарны в своей неприязни к Джесси Андерсон.

— На субботней вечеринке Ян-Эрик сцепился с Джесси, — сказал Винстон. — Замахнулся тростью, мне пришлось вмешаться. Шёхольмов обязательно надо допросить и эту Маргит тоже.

Эспинг прикусила губу. Именно это она и собиралась предложить.

— А это действительно необходимо? — запротестовал Эл-Йо. — Я хочу сказать — люди и так уже встревожены. А если это все-таки окажется несчастный случай?..

— Вы попросили меня посодействовать расследованию, — сказал Винстон. — Делать какие-то выводы до того, как придут отчеты техников и протокол вскрытия, нельзя, и я настоятельно рекомендую допросить Шёхольмов и Маргит как можно скорее, чтобы не терять времени.

Эспинг молчала. Обидно признавать, но Винстон прав. Она не понимала, почему шеф противится.

— Ну ладно, — вздохнул Эл-Йо. — Как вы и говорите, пройтись по всем пунктам очень важно. В Истаде заняты другим делом, следователя нам пока прислать не смогут. Но я сказал, что все в порядке. Мы достаточно компетентны, чтобы расследовать это дело собственными силами. Верно, Туве?

Эспинг выпрямилась и улыбнулась, надеясь, что улыбка вышла не слишком довольной.

— О чем говорить. Отлично справимся и без Истада.

Или всяких наглецов из Стокгольма, прибавила она про себя. Вот он, шанс, только руку протяни. Собственное, на высоком профессиональном уровне проведенное расследование. Туве Эспинг раз и навсегда докажет всем: она занимает свое место по праву.

— Хорошо. — Эл-Йо кивнул и повернулся к Винстону. — Петер, вы не против посодействовать нам еще денек-другой? Мы с Туве будем невероятно благодарны.

Довольная улыбка Эспинг моментально увяла. Эспинг изо всех сил старалась сохранить нейтральное выражение лица.

Скажи «нет», скажи «нет», беззвучно заклинала она.

— Конечно, — сказал Винстон. — Еще день-другой — без проблем.

— Блестяще! Да, Туве?

Эспинг едва не выругалась вслух. Сделав над собой нечеловеческое усилие, она скривила губы в подобие улыбки.

— Отлично! Просто отлично…

Глава 16

— Да, я дома. Конечно, приезжайте. Спасибо! До свидания.

Маргит Дюбблинг постояла с трубкой в руке, пытаясь собраться с мыслями. Ладони были потными.

Маргит, очень худая женщина с коротко стриженными седыми волосами и острым носом, носила очки с толстыми стеклами, делавшие ее похожей на неясыть.

В ее красивом старом доме, сложенном из камня, было полно лестниц, но Маргит, несмотря на ее семьдесят пять лет, это не затрудняло. Врач утверждал, что ее здоровье куда лучше, чем бывает в ее возрасте. Настанет день, когда она больше не сможет подниматься и спускаться по лестницам, но и тогда Маргит не покинет свой дом. В Йислёвсхаммаре жили уже шесть поколений Дюбблингов, и Маргит не собиралась прерывать семейную традицию. Она любила и свой дом, и свой край.

Почти сто лет назад у этих берегов базировалась крупнейшая торговая флотилия Швеции, но Йислёвсхаммару не хватало настоящей гавани, рыбацкий поселок так и не стал процветающим, как соседние Брантевик и Шиллинге. Зато в нем сохранились старинные домики и пестрое очарование. Йислёвсхаммар никто не эксплуатировал, здесь не было ни летней дачной суеты, ни темных, запертых на зиму домов.

Во всяком случае до тех пор, пока здесь не объявилась Джесси Андерсон. Джесси принялась уродовать прекрасные болотные луга. Смущать души местных жителей обещаниями и посулами.

А теперь Джесси мертва.

Маргит переложила трубку из одной руки в другую, поочередно вытерла ладони о штаны. И набрала хорошо знакомый номер.

— Вилла Шёхольм, — произнес мужской голос.

— Привет, Альфредо. Это Маргит.

Маргит надеялась, что ответит Ян-Эрик. С ним она могла бы говорить — точнее, слушать его монологи — часами. С Альфредо было гораздо сложнее. У Маргит всегда возникало чувство, что этот атлетически сложенный человек не любит говорить по телефону и старается сказать как можно меньше. Словно боится, что его кто-нибудь услышит. А может, и ей стоило бы бояться — учитывая, что стоит на кону.

— Ян-Эрик дома? — спросила Маргит.

— К сожалению, он сейчас не может подойти.

— А-а… — Маргит в нерешительности помолчала. Очки съехали, и она пальцем вернула их на переносицу. — Передай ему, пожалуйста, что мне только что звонили из полиции. Полицейские уже едут, хотят задать несколько вопросов о Джесси Андерсон. Я подумала, что они, наверное, и к вам соберутся. Просто хотела предупредить…

Несколько секунд в трубке было тихо.

— Кто звонил?

— Туве Эспинг. Которая служит в Симрисхамне.

— А, да, она звонила. Они приедут к нам около одиннадцати.

Оба снова замолчали. Альфредо явно высказался до конца. Значит, он в курсе, что полицейские собираются к ним, но не счел нужным сообщить об этом ей, Маргит.

Хотя рыльце в пуху у всех троих. Маргит глубоко вздохнула и спросила:

— Ну так что будем говорить?



Оказаться в «Саабе» Винстона — все равно что оказаться у него в голове, подумала Эспинг. Стерильно, как в операционной, машина ухоженная, но с налетом старомодности.

К тому же за рулем Винстон вел себя как учительница воскресной школы. Скорость не превышал и останавливался у каждого знака «стоп», хотя они полицейские при исполнении, а их машина — единственная на дороге. По мнению Эспинг, Винстон своим желанием ехать на собственной машине выражал неодобрение ее верному «Вольво», что никак не улучшило их отношений.

Телефон прервал ее размышления в третий раз за три минуты; на экране высветилось имя Юнны Остерман. Эспинг сбросила звонок.

— Кто-то жаждет до вас добраться, — заметил Винстон.

— Одна журналистка из «Симбрисхамнсбладет». Со вчерашнего дня никак не отстанет.

— Понятно. Очень разумно, что вы предоставили общение с журналистами Эл-Йо.

Эспинг вздрогнула. Неужто Винстон только что одобрил ее действия?

Она ни в коем случае не собиралась разговаривать с Юнной Остерман. Их родители дружили, и, когда Эспинг была маленькой, Юнна иногда приглядывала за ней. Эспинг восхищалась Юнной, смотрела на нее как на клевую старшую сестру. Все изменилось, когда Эспинг начала служить в полиции. Юнна не раз и не два своими публикациями осложняла полицейским работу, а однажды даже чуть не сорвала задержание, в котором должна была участвовать Эспинг. После того случая Эспинг перестала доверять Юнне и постаралась свести контакты с ней к минимуму.

Она перевела телефон в беззвучный режим.

— Итак, что мы знаем о Маргит Дюбблинг? — спросил Винстон.

— Семьдесят пять лет. Родилась и выросла в Йислёвсхаммаре, — начала Эспинг. — Уже много лет председательствует в муниципальном совете. Маргит, можно сказать, ветеран протестного движения. Успела попротестовать против АЭС в Барсебеке, против расширения Истадской гавани, а также шоссе Е-22, против траления, ловли угря, сельди и наверняка еще какой-нибудь рыбы. Все это есть на ее странице в фейсбуке^◊, фотографии там же.



Маргит Дюбблинг жила неподалеку от берега. На верхнем этаже дома, одного из самых внушительных в Йислёвсхаммаре, было большое круглое окно, выходившее на море.

Винстон и Эспинг оставили машину у красивой кованой калитки, отделявшей участок от узкой улочки. В окнах двух домов, стоявших через дорогу, угадывались за занавесками осторожные движения.

— За нами явно наблюдают, — констатировал Винстон.

— Телефоны-то у всех есть, — заметила Эспинг. — Так устроена жизнь в маленьких городках. Люди приглядывают за соседями. Особенно если к соседям является полиция.

Эспинг открыла калитку, и они поднялись по каменным ступенькам. Стоило ей протянуть руку к звонку, как где-то в доме залаяла собака.

Винстона передернуло. Опять животное? Эстерлен, похоже, просто кишит зверями. Он провел рукой по карману, проверяя, переложил ли он ролик, когда переодевался.

Маргит открыла дверь, и лай затих.

— Здравствуйте. Проходите, пожалуйста.

Винстон огляделся, высматривая собаку и готовясь отстаивать свой костюм. Маргит заметила его взгляды и указала на коробочку, укрепленную над вешалкой для пальто.

— Лай — это запись. По ту сторону двери есть датчик движения. Забавная штучка, сын подарил. Он часто бывает по делам в Азии, там и купил. Я эту собачку называю Бель-Ман Позвонок. Схема была на японском, так что пришлось повозиться. Но теперь Позвонок отлично лает, правда?

У Маргит был старомодный сконский выговор, и Винстон понимал ее не без усилий. Но он обратил внимание не только на местный выговор. Стоявшая перед ним невысокая женщина явно нервничала. Голос звучал неестественно, к тому же Маргит то и дело теребила огромные очки, словно чтобы занять руки.

Маргит подвела их к большому дивану с жесткой набивкой; на журнальном столике уже ждало блюдо с домашним печеньем. Гостиная была оформлена в морском стиле. Барометр, латунная рында, старые такелажные шкивы и тали и, естественно, несколько картин маслом, изображавших парусники.

— Какой красивый дом, — сказал Винстон, чтобы разговорить Маргит. — Родовое гнездо?

Трюк сработал: Маргит кивнула.

— Род Дюбблингов можно проследить вплоть до тысяча шестьсот одиннадцатого года. Большинство моих предков были моряками. Море у нас в крови, говаривал мой отец. Этот дом Якоб Дюбблинг, мой прадед по отцовской линии, выстроил на доходы от контрабанды спиртного. Но срок давности по этому преступлению давно прошел, так что берите печенье!

Винстон и Эспинг послушались.

— Другой мой предок пиратствовал во время Кальмарской войны[26], — продолжала Маргит. — У него имелось каперское свидетельство[27], выданное лично датским королем. Вы, конечно, знаете, что Сконе стал шведским только в тысяча шестьсот пятьдесят восьмом. Мы все еще шведы поневоле.

— Кстати о «поневоле». Как вы относитесь к Йислёвсттранду? — спросил Винстон, чтобы вернуть разговор в нужное ему столетие. — Насколько я понял, Джесси Андерсон вызывала здесь неприязнь?

Маргит со звоном поставила чашку. Ей стало жарко, тревогу как ветром сдуло.

— О мертвых плохо не говорят, но Джесси Андерсон была скользкой, как угорь. Слышали, как она хвасталась в своей передаче? Я в воскресенье слушала радио на кухне. «Если клиентам не нравится то, что им показывают, надо перевести их внимание на что-нибудь другое» — вот ее слова. Именно это она и сделала.

Сухонькая старушка покачала головой.

— Все вокруг понимали: с этим проектом с самого начала дело было нечисто. Как, например, Джесси решилась заплатить Софи Врам несколько миллионов за кусок бесполезного болотного луга, если только она с самого начала не знала, что возражений со стороны блюстителей береговой линии не будет? Откуда Джесси знала, что разрешение на застройку без помех пройдет все инстанции? Что жалобы окажутся бессильны? Где-то здесь собака зарыта, помяните мое слово.

Винстон украдкой вынул записную книжку, заметив краем глаза, что Эспинг уже включила диктофон.

— Ну а сами дома? — взволнованно продолжала Маргит. — Уродливые бетонные коробки, абсолютное неуважение что к истории Эстерлена, что к его архитектурным традициям. Джесси даже пыталась обнести оградой пляж, превратить все в заповедник для богатых. Но это еще не самое плохое!

Она отпила кофе, словно чтобы укрепиться духом, и снова заговорила:

— На самом деле администрация поселка практически поставила крест на проекте. Мы устраивали митинги протеста перед муниципалитетом. Собирали подписи, помогали соседям составлять жалобы, писали письма в газеты и посты в фейсбуке^◊. Сюда приезжали телевидение, пресса, радио, и все были на нашей стороне. Давид против Голиафа.

— Под соседями вы разумеете Яна-Эрика и Альфредо Шёхольмов, — констатировала Эспинг.

Винстон бросил на нее раздраженный взгляд: не стоило перебивать свидетельницу.

— Разумеется, — ответила Маргит. — Им, беднягам, хуже всех пришлось. Шум стройки так мешал Яну-Эрику, что он заболел. Ему пришлось отказаться от нескольких больших ролей.

Маргит горько посмотрела в свою чашку.

— У нас почти получилось. Мы тормозили строительство, жаловались, привлекали внимание к негативным моментам, и всё это сделало свое дело: покупатели почуяли неладное, у Джесси стали иссякать деньги. Одному подрядчику не заплатили. Начались ссоры из-за счетов. Но тут Джесси прознала о скульптуре.

— The Hook? Которая стоит в доме? — вставила Эспинг.

— Именно, — кивнула Маргит. — Ульсен, художник, знаменит на весь мир, но в Швеции его работ очень немного. Его скульптура сделала бы Йислёвсхаммар достопримечательностью пасхального фестиваля искусств. Идея-то была моя. Я нашла эту скульптуру в ателье Ульсена. Рыболовный крюк, связь с историей нашего поселка.

Маргит сцепила руки на колене.

— Ульсен очень любезно предложил оставить скульптуру за нами, подождать полгода, пока мы не соберем деньги. Мы объявили сбор, устраивали ярмарки, обращались за помощью в разные фонды.

Костяшки сцепленных на колене рук медленно белели.

— Но тут явилась Джесси Андерсон и увела скульптуру прямо у нас из-под носа. Она обещала подарить ее поселку, как только продаст свои жуткие дома.

— Откуда у нее взялись деньги, если проекту уже грозило банкротство? — спросила Эспинг.

— Да хер его знает!

Грубое ругательство в устах этой хрупкой женщины прозвучало настолько неожиданно, что Эспинг и Винстон вздрогнули.

— Я же говорю: с этим проектом что-то нечисто. — Маргит задышала медленно, словно стараясь взять себя в руки. — Вообще дело вовсе не в чьей-то там доброй воле, а в холодном расчете. Покупка скульптуры сделала Джесси хорошую рекламу и заново пробудила интерес к проекту. И в то же время наше единство дало трещину. Все равно первая вилла была уже наполовину готова, и тут вдруг поселок получает скульптуру, а деньги можно пустить на что-нибудь еще, рассуждали жители. Многие сдались, позволили этой пергидрольной стерве одержать верх.

— Но не вы, — сказал Винстон.

— Только не я. — Маргит энергично затрясла головой. — Нас, не поддавшихся на уловки Джесси, мало. Шёхольмы, я и кое-кто еще. И, конечно, наш дорогой Николовиус.

— Кто? — спросил Винстон, записывая имя в блокнот.

— Так вы не читали Николовиуса? — Маргит просияла. — Который пишет в «Симбрисхамнбладет»? Тогда вы многое потеряли. Он много писал о Йислёвсстранде, критиковал его. Подождите, я сейчас!

Маргит подхватилась с кресла и сбегала за папкой с газетными вырезками; во всех речь шла о Йислёвсстранде. На некоторых фотографиях была сама Маргит, на других — Ян-Эрик и Альфредо.

— Вот, смотрите!

Одно послание называлось «Неприкрытая жадность сикофантов».

Текст был написан хорошим языком, с тщательно подобранными словами, но показался Винстону многословным и слегка старомодным. Автор довольно прозрачно намекал на Джесси Андерсон, Софи Врам и других потенциальных покупателей как на людей алчных, не чувствующих души Эстерлена.

Следующее письмо называлось «Пути зла не доводят до добра»; подводка давала понять, что разрешение настройку было получено путем каких-то махинаций.

Третье послание называлось «Час возмездия».

— Все строят предположения насчет того, кто же этот Николовиус, но никто его не знает, — сказала Маргит. — Реального Николовиуса звали Нильс Ловен, он был пастором, писателем и переводчиком, жил в начале девятнадцатого века. Именно в его трудах впервые появляется слово «Эстерлен». Кто бы ни скрывался за псевдонимом, этот человек — знаток нашей истории!

Хрупкая женщина захлопнула папку и таинственно улыбнулась.

— Могу заверить, что Николовиуса читает практически весь Эстерлен. Его тексты просто пронзают навылет…

Винстон и Эспинг обменялись быстрыми взглядами.

Маргит прикрыла рот ладонью и просипела:

— Простите… Я неудачно выразилась.

Глава 17

Вилла Шёхольм являла собой красивый старый дом — традиционную для Сконе постройку, невысокую, но вытянутую в длину. Дом был наполовину скрыт стройными прибрежными соснами, отчего казалось, что и он сам, и его владельцы предпочитают приватность.

Альфредо Шёхольм немного раздвинул тяжелые бархатные шторы и выглянул в окно. Машина Винстона медленно въехала во двор и остановилась перед домом. Услышав звук мотора, двое мопсов Альфредо и Яна-Эрика залаяли.

— Приехали, — крикнул Альфредо через плечо. — У него «Сааб». Я думал, там что-нибудь английское, «Ягуар» или «Астон-Мартин».

В комнату, опираясь на черную трость, вошел Ян-Эрик — свежевыбритый, в рубашке, брюках и бархатной домашней куртке винного оттенка.

— Как я выгляжу?

Альфредо повернулся к нему и привычными движениями поправил шелковый шарф, который Ян-Эрик намотал на шею.

— Как звезда!

Ян-Эрик легонько сжал плечо мужа свободной рукой.

— Ты моя скала!..

Альфредо погладил его по щеке.

— Не волнуйся, дорогой. Все устроится.

На улице хлопнула автомобильная дверца.

— Ну что ж. — Ян-Эрик расправил плечи. — Представление начинается!



Винстон по старой привычке запер машину. От дома Маргит Дюбблинг до виллы Шёхольм оказалось не больше пяти минут езды, но они словно попали в другой мир. Если Маргит жила под неусыпными взорами соседей, то вилла Шёхольм была весьма уединенной. Во всяком случае до недавнего времени. По проселку в направлении Йислёвсстранда медленно протрясся грузовик, оставив за собой тучу пыли.

— Ну, Яна-Эрика представлять не требуется, — сказала Эспинг, когда они ехали сюда. — А вот его муж — темная лошадка. Альфредо Шёхольм-Мадригаль родился в Чили, происходит из известной цирковой династии, как он сам говорил разным таблоидам. Подростком оказался в Европе, гастролировал с Цирком Бенневайс как Птица по имени Альфредо. Во время неудачного приземления повредил плечо, после чего переучился на костюмера, потом стал модельером. Так они с Яном-Эриком и познакомились.

Дверь виллы Шёхольм распахнулась, и на широкое крыльцо выступил Ян-Эрик, по пятам сопровождаемый Альфредо. Два ворчливых мопса держались на почтительном расстоянии.

— Дорогой Петер! — Ян-Эрк вскинул руки. — Добро пожаловать в нашу скромную обитель! А это, должно быть, ваша ассистентка?

Эспинг злобно взглянула на Винстона, протиснулась мимо него и представилась:

— Туве Эспинг. Расследованием руковожу я.

У Яна-Эрика сделался озадаченный вид.

— Я тут вроде консультанта, — объяснил Винстон. — А так я в отпуске.

— А-а! — Ян-Эрик явно был разочарован. — Что ж, входите, я покажу вам дом.

Дом Шёхольмов никак нельзя было назвать скромным. Комнаты были буквально набиты мебелью, коврами, лампами, статуэтками и картинами так, что свободного пространства ни на полу, ни на стенах практически не оставалось. Каждая комната была выдержана в определенной тематике: в одной стояла затейливая рокайльная мебель, в другой царили прямые густавианские линии, третья являла собой образец китча семидесятых.

— Мы с Альфредо обожаем красивые вещи, к тому же за многие годы их у нас собралось изрядно. Но с красивыми вещами так трудно расстаться, правда, Петер?

Ян-Эрик оперся о руку Винстона и вздохнул.

— Колени у меня уже не те, что прежде. Я, конечно, сам виноват, слишком увлекался вкусной едой и напитками. «Послушать их, так я — всё что угодно. Но это ложь. Я не заговорен от лихорадки»[28]. Как думаете, откуда это?

— «Король Лир», — наугад сказал Винстон.

— Великолепно, дорогой Петер, великолепно. Вижу, вы отлично знаете Шекспира.

Эспинг с трудом сдерживала смех. Ее, конечно, задело, что Ян-Эрик вообразил, будто решения принимает Винстон, но очень уж смешно стокгольмский житель страдал, подвергаясь столь беззастенчивому флирту. Сама она не спускала глаз с Альфредо. Этот жилистый человек двигался практически бесшумно; он появлялся рядом с ней, чтобы в следующий миг возникнуть уже рядом с мужем.

— Здесь, в прихожей, свидетельства моего успеха. — Ян-Эрик указал на множество кино- и театральных афиш.

— Поток предложений не иссякает, — подсказал Альфредо. — Но Яну-Эрику чаще всего приходится отказываться от ролей.

Все четверо устроились во внутреннем дворе под большим тентом от солнца. Температура едва превышала двадцать градусов, но в защищенном дворике царил свой микроклимат. В кадках росли оливковые и миндальные деревца, а говорливый фонтан создавал впечатление, что они где-то в Тоскане.

Альфредо предложил напитки, но Винстон с Эспинг вежливо отказались.

Достав телефон, Эспинг увидела еще два пропущенных вызова от Юнны Остерман из «Симбрисхамнсбладет», сопровождаемых лаконичным «ПЕРЕЗВОНИ!».

Эспинг перевела телефон в авиарежим и включила диктофон.

— Ну-у, — протянул Ян-Эрик, — чем могу служить? Вы знаете, я как-то играл серийного убийцу в «Валландере»[29]. Один из немногих уроженцев Сконе среди исполнителей. Хотя, конечно, риелторов я не убивал. — Он громко, театрально рассмеялся и сложил руки на трости. — Скажите же мне, дорогой Петер, какой вы полицейский — добрый или злой?

— Расскажите о Джесси Андерсон, — перебила его Эспинг — она решила, что пора переходить к делу.

Ян-Эрик сделал очень удивленное лицо — кажется, он только сейчас заметил ее присутствие.

— Джесси Андерсон явилась разрушить наш рай. — Актер горько покачал головой. — Мы живем среди грохота и пыли уже больше года. Не говоря уже о заборе, который ограничил нам проход к морю и испортил девственные болотные луга.

— Ян-Эрик очень тяжело это переживает, — вставил Альфредо. — Он артист, ему необходим душевный покой…

Ян-Эрик вскинул руку — кажется, он снова решил взять слово.

— Эта Стервелла Де Виль не знала, что такое стыд, и это в ней хуже всего. Вы, Петер, сами видели, как она издевалась над нами на празднике. Наслаждалась нашим несчастьем.

Актер снова повернулся к Винстону, и Эспинг почувствовала себя задетой.

— В воскресенье вы были дома? — спросила она.

Ян-Эрик обиженно взглянул на нее.

— Разумеется. Мы сидели в малиновой беседке и слушали вульгарную передачу Джесси. «Какое самомнение» — самое безобидное, что я могу сказать по ее поводу. Юная голодранка сбегает от своей ужасной шведской семьи и добивается успеха за границей. И ни слова о том, что она вышла замуж за богатого. Что ее успех — пустышка. Но поди же — сидит и разглагольствует в лучшее эфирное время. Да еще и рекламу делает всему этому цирку.

На виске у него налилась вена.

— Яна-Эрика пока не приглашали поучаствовать в «Летних беседах», — указал Альфредо. — Хотя многим его коллегам такие передачи достались. Мы каждый год напоминаем Шведскому радио о себе, но там нужны только видеоблогеры, инфлюэнсеры и прочие однодневки. Тем, кто не шляется по столичным вечеринкам со «звездами» и у кого нет сотни тысяч подписчиков в каком-нибудь инстаграме^◊, приглашения не видать.

— Где эта беседка? — спросила Эспинг.

— Примерно на полпути между домом и этим проклятым забором, — проворчал Ян-Эрик. — Воскресенье — единственный день, когда в беседке можно посидеть с удовольствием. Стройка чаще всего затихает.

— Может быть, вы видели или слышали, что происходит на вилле, предназначенной для показов? Ветер ведь дул с моря?

— Не-ет, — протянул Ян-Эрик. — Может, автомобильная дверца хлопнула, но на этом всё.

— И вы ничего больше не слышали?

Ян-Эрик покачал головой, но Альфредо как будто засомневался.

— Не знаю, относится ли это к делу…

Эспинг кивком попросила его продолжать.

— В какой-то момент мальчики стали лаять, как сумасшедшие. Лаяли, лаяли, и мне в конце концов пришлось сходить за ними. — Он посадил одного из мопсов себе на колени. — Правда, малыш?

— Где?

— Почти у самой ограды.

— Когда? — Винстон сделал в записной книжке пометку, после чего обменялся быстрыми взглядами с Эспинг.

— Не знаю, — ответил Альфредо. — По-моему, где-то в конце передачи. Ян-Эрик, ты не помнишь?

— Мне помнится, что ближе к середине.

— Можете показать, где именно лаяли собаки? — спросил Винстон.

— Конечно. Идемте! — Альфредо поднялся, заслужив осуждающий взгляд мужа. Похоже, Яну-Эрику не понравилось, что он привлек внимание к своей персоне.

— Мы с вами останемся здесь, — громко объявил актер Эспинг. — Если станете на меня давить, я просто расскажу вам, как я однажды в копенгагенском Королевском театре играл Гамлета, а у меня тогда было двустороннее воспаление легких. Мне аплодировали стоя.



Винстон и Альфредо пересекли лужайку позади дома и теперь шагали среди сосен. Здесь было значительно прохладнее, чем в защищенном от ветра дворике, но в воздухе все равно чувствовалось летнее тепло, исполненное запахов смолы и хвои.

Винстон отметил, что Альфредо, несмотря на свой седьмой десяток, очень легко двигается, и ему на ум пришли слова Кристины о том, что Альфредо — человек со своими тайнами.

— Вот она! Здесь мы и сидели. — Альфредо указал на малиновые кусты, аккуратно подстриженные полукругом, внутри которого стояла садовая мебель.

Они прошли еще с десяток метров и оказались на опушке прибрежного леска, где рос шиповник. Над ним и в просветах между ветками виднелась металлическая сетка ограды, окружавшей стройплощадку.

— Они лаяли вот здесь.

Винстон обратил внимание на зеленую сетку над землей.

— Что это?

— Весной какое-то животное прорыло ход под оградой, и собаки пару раз убегали на стройку. — Альфредо сделал испуганное лицо. — Джесси пригрозила, что переедет их, представляете? Мне пришлось приделать над лазом клеть для садового мусора.

Винстон сделал пометку в своем молескине. Злополучную виллу отсюда видно не было, зато можно было разглядеть одну стену барака и дорожку, спускавшуюся к пляжу.

— Может, вы что-нибудь видели? Слышали?

— Нет… — Альфредо немного помедлил с ответом. — Но я и не всматривался. Просто хотел, чтобы собаки замолчали, а я бы вернулся к Яну-Эрику. Хотя зря я торопился. Когда я вернулся в беседку, он уже задремал.

Винстон представил себе, как актер похрапывает с открытым ртом, пристроив чашку с кофе себе на грудь.

— Вы его разбудили?

Альфредо покачал головой.

— У него был такой умиротворенный вид, что я подумал: пусть поспит. Из-за всей этой возни вокруг строительства ему нелегко. Он чувствительная натура.



— Ян-Эрик рассказал про воскресенье кое-что довольно интересное, — начала Эспинг, когда Винстон с Альфредо вернулись во дворик. — Незадолго до обеда они с Альфредо вышли за калитку, и тут появилась Софи Врам — она возвращалась из Йислёвсстранда. Софи так гнала машину, что Альфредо помахал ей, чтобы сбавила скорость. Но Софи вообще остановила машину и опустила окошко.

— Софи Врам пребывала в отвратительном настроении, — подтвердил Ян-Эрик. — Правда, Альфредо?

Муж кивнул.

— Она послала меня по известному адресу! Конечно, отношения у нас с Софи не сказать, чтобы хорошие, но при встрече мы всё же придерживаемся обычных правил вежливости. Цивилизованные люди все-таки. Но тут она как взбесилась…

— Петер, в субботу Софи была вашей соседкой по столу, — вмешался Ян-Эрик. — Она, как вы заметили, умеет бывать приветливой и обходительной, но вам надо знать, что она лжет как дышит. Когда мы с Альфредо покупали у нее этот дом, она клялась, что ни при каких обстоятельствах на болотных лугах никаких построек не будет. Мы поселились здесь в том числе и поэтому. Глядь — и она уже продает луга этой жуткой Джесси.

Он тяжело покачал головой.

— Но теперь самое время объяснить, почему вы задаете столько вопросов. Вы полагаете, Джесси убили? — Глаза у актера тихо замерцали.

— Вот эти письма в газету. — Винстон не стал отвечать на вопрос. — Их автор, Николовиус, как будто предвидел развитие событий. Час возмездия, и так далее…

Лицо Яна-Эрика осветилось.

— О, Николовиус, наш дорогой наставник. Отрадно слышать, что вы его читаете.

— Его? — спросила Эспинг. — Значит, это мужчина?

Ян-Эрик раздраженно махнул рукой.

— Просто фигура речи. Николовиус — тайна. They seek him here, they seek him there[30], как сказано в «Алом Первоцвете»[31].

— Значит, это не вы? — вставила Эспинг. Винстон одобрительно взглянул на нее. Перешла прямо к делу, не стала ходить вокруг да около.

Ян-Эрик громко рассмеялся.

— Вы мне льстите. Я старый человек, мои главные роли уже позади. Николовиус остается загадкой.

Глава 18

Винстон остановил машину на перекрестке, откуда можно было свернуть на шоссе.

— Ну, что разведали в беседке? — спросила Эспинг.

— Что из сада Шёхольмов на стройку можно пробраться незамеченным. И если верить Альфредо, в конце передачи Джесси Ян-Эрик задремал, а это значит, что у самого него алиби нет.

— Интересно!

— Что вы думаете о Софи Врам, учитывая, что мы сегодня узнали? — спросил, в свою очередь, Винстон. — Немного странно, что она умолчала о своей стычке с Альфредо по пути с просмотра. А ее поведение? Я видел ее всего два раза, но предположил бы, что она не из скандалисток или грубиянок.

Эспинг покивала.

— За все годы, что я знаю Софи, я ни разу не слышала, чтобы она кого-нибудь выругала. Ее уважают и люди, и животные. А крепкие выражения она употребляет только в положительном смысле, как принято у людей из хорошего общества. «Чертовски приятно» и так далее.

Винстон что-то одобрительно промычал. Очень тонкий лингвистический анализ, особенно со стороны человека, который не знает, как произносится «кантон».

— Значит, вопрос в том, почему Софи Врам впала в такое состояние, когда ехала с просмотра, — сказал Винстон. — Что могло ее настолько взвинтить?

Оба несколько секунд молчали.

— Заедем во Врамслунд, спросим, — предложила Эспинг. — Все равно это на обратном пути в Симрисхамн. Я позвоню Софи, уточню, дома ли она.

Эспинг вынула телефон, а Винстон тем временем включил радио.

Эспинг говорила с Софи, и ее голос, сливаясь с музыкой, звучал как тихое бормотание.

Винстон не знал, в чем дело — в солнце ли, светившем с неба, которое становилось все синее, или в бескрайних зеленых лугах, волнами ходивших под ветром, но он чувствовал удивительное воодушевление. Давно уже ему не было так радостно. Может, это радость старой легавой, которая взяла след? Или все дело только в том, что можно не думать о врачах, анализах и диагнозах?