«Уже с самых первых дней Вы уберете “галифе” с бедер и будете наблюдать за исчезновением жировых отложений в области живота и везде, где они накопились».
Она потянула бумагу в разные стороны, уже надорвала и тут же передумала. Вспомнились часто слышанные в последнее время по телевизору фразы: «Подать в суд… причинение морального ущерба… вторжение в личную жизнь…»
Спрятала письмо в ящик тумбочки. Сунула ноги в шлепанцы. Вышла из комнаты.
В телевизоре пышноволосая Шэрон Стоун сидит на полу и смотрит перед собой. Отчаяние и ужас, отпечатавшиеся на лице, только подчеркивают ее миловидность.
«Свинья безмозглая!» – выпуская злость, беззвучно бросила ей Ирина; повернулась в сторону ванной, и тут же, в спину, вопрос матери:
– От кого письмо-то, Ир?
– Да так, фигня рекламная.
– Насчет чего реклама?
– Я говорю – фигня!..
– Мгм, – как-то по-старушечьи, обиженно мыкнула мать.
«А ей всего сорок восемь… И что? Я от нее, что ли, слишком уж отличаюсь? – продолжала распалять, накручивать себя Ирина. – Сдаться, забыть всё, кроме семьи и ее пропитания, – и будет не отличить…»
Она вернулась в зал.
– Павел, давай спать готовься. Завтра в садик пойдешь наконец…
– Не-ет, не хочу-у!
Чтоб не сказать сыну что-нибудь резкое, Ирина почти побежала в ванную.
Пустив воду, раздевшись, долго рассматривала себя в зеркале. Отражалась почти вся, стоя у самой двери, лишь икры и ступни оставались за овальной рамой.
«“Галифе” на бедрах, жировые отложения на животе и везде, где они накопились», – вспомнились слова из письма, и в горле скреблись, толкались на волю рыдания; тянуло швырнуть в отражение чем-нибудь потяжелей. И снова ей показалось, что кто-то – на сей раз мужчина с умным, добрым лицом – наблюдает за ней, желает помочь.
Ирина перешагнула через бортик, легла в горячую воду. Сжалась, чуть не закричала от боли; перетерпела, и кожа быстро привыкла – стало приятно.
«Может, взять и ответить, спросить о цене? – мелькнула мысль. – Вдруг действительно… не обман?»
Папа читал книгу на кухне, что-то помечая карандашом. Мама уговаривала Павлушку спать, а тот упорно смотрел телевизор.
– Всё! – Ирина подхватила его на руки. – Пошли быстренько. Уже двенадцатый час.
– Н-ну-у, – он по обыкновению заныл, но сейчас неискренне, для порядка.
Ирина занесла его в комнату, плотно закрыла дверь.
– Давай раздевайся. – Вытащила из-под кровати горшок. – Писать хочешь?
– Нет. Давай играть!
– Какие игры! Ночь уже.
– Ну, мам, капельку.
– Во что?
Лицо Павлика оживилось.
– Вот так. – Он сжал правую руку в кулачок и стал им трясти, одновременно речитативом приговаривая: – Камень, ножницы, бумага. Каранда и во вода. Су! И! Фа! – Выбросил из кулачка два пальца. – Я – ножницы! Я прячусь, а ты меня ищешь.
Он дернулся было бежать из комнаты. Наметил, наверно, куда лучше спрятаться. Ирина схватила его, потянула к себе.
– Нет, сынок, я в такое сейчас не могу играть. Я устала безумно, и ночь уже… Бабушка с дедушкой тоже спать сейчас будут. – И чтоб переключить его внимание, поинтересовалась: – Это вы в садике в такую игру играете?
– Угу, – кивнул он недовольно.
– Садись рядышком. Давай поговорим. Да? Садись вот сюда.
Ирина помогла ему взобраться на свою кровать.
– А что это «гари дава волода» значит?
– Да не так! А так: камень, ножницы, бумага. Каранда и во вода. Су! И! Фа!
– Ну, ну… И что это обозначает? Эта «каранда»? – Ирине вдруг и в самом деле стало интересно.
– Это игра такая… Кто ножницы, тот прячется.
– Ясно. А с кем ты в такую игру играешь?
Павлик задумчиво уставился на дверцу шифоньера, даже ротик приоткрыл.
– С Андрюшей, наверное? – подсказала Ирина.
– Да, с Андрюшей.
– А еще с кем?
– С Максимом еще…
– А с девочками играете?
– Нет! – Он мотнул головой.
– Почему же?
– Не хочим.
– Надо говорить: не хотим.
– Да, не хотим.
– А почему?
– А-а… – Павлик сморщился.
Конечно, она помнила, знала, как мальчишки в возрасте ее сына, да и намного старше, относятся к девочкам. Самое яркое проявление внимания – это знаменитое дерганье за косу или на контрольной по математике ткнуть в спину ручкой и прошипеть: «Дай списать!» Но неожиданно Павликово «а-а…» ее покоробило и обидело, и она, не сдержавшись, пообещала с какой-то самой себе неприятной злорадностью:
– Ничего, подрастешь, еще сам за девочками бегать будешь. Просить, чтоб дружили.
– Не буду! Они дуры.
– Ну-ка не смей так говорить! Кто это тебя научил?
Сын не ответил. Повесил голову и старался двумя пальцами оторвать пуговку на рубашке… Досадуя, что затеяла этот разговор, Ирина стала его раздевать.
– А где мой папа? – не поднимая головы, пробурчал Павлик.
– А?..
– Почему папа к нам не приходит?
«Вот!.. Началось!» Но содрогнулась какая-то одна часть Ирины, другая же была готова, кажется, давно ждала такого вопроса.
И замелькали, мгновенно сменяясь, одинаково темные и безлицые матери-одиночки, страшные в своем безнадежном, глухом одиночестве, и дети, теребящие их, ноюще задающие один и тот же вопрос: «А где папа? Где папа?»
«Да, началось, – стучал кровяной молоточек в мозгу, мешал произнести хоть что-то в ответ, – началось… как у всех…» Сколько она выслушала жалоб безмужних подруг: «Так ужасно – подошел и так прямо в глаза: “А папа где?” – и смотрит, будто я одна виновата, что его нет. А он, подонок, сидит сейчас где-нибудь, с блядьми водку жрет». Ирина тогда кивала сочувствующе, но и с надеждой, что ее минуют такие сцены. Нет вот – случилось.
– Папа? – выдавила наконец. – Он далеко живет. В другом городе.
– Он придет? – Голос Павлика показался ей совсем взрослым, по-взрослому угрюмым; она глубоко вздохнула, чтоб продавить спазмы в горле.
– Да, конечно. Скоро у тебя день рождения. И он приедет… с подарками. Много подарков подарит…
Последний раз Павлушка и Павел встретились месяца два назад. Случайно совсем. Ирина водила его в поликлинику, и по дороге столкнулись… Спросили друг друга дежурно: «Ну, как?» и в ответ услышали: «Да ничего, более-менее». Павел как-то между прочим потрепал сына по голове, поозирался по сторонам и прервал паузу: «Извините, но очень опаздываю. Увидимся как-нибудь». Ирина промолчала, Павлушка, казалось, не понял даже, что это и есть его папа. А теперь вот – всплыло…
– Сынок, давай спать будем ложиться. Хочешь, ложись со мной…
– Нет.
Он дал раздеть себя, залез на свою кроватку, лег, отвернулся. Ирина накрыла его одеялом, поцеловала в щеку.
– Спокойной ночи!
Он промолчал… Ирина выключила свет и тоже легла.
«Ур-род, подонок, – послала мужу с холодной, почти спокойной ненавистью, – показать бы это тебе…»
И снова ей представилось, увиделось будущее. Тысячи и тысячи дней-близнецов, намертво сцепленных между собой, как кольца тяжелой цепи… Тысячи колец, создающих одно огромное, почти непредставимое, но тоже кольцо. И внутри него: домашние заботы, тягостная работа, волнения за сына, которые наверняка будут сильней и сильней; и еще там – пустые, выматывающие разговоры с подругами, со знакомыми вроде Дарьи Валерьевны, стареющие родители, тесная квартира, эта комната, эта кровать, шифоньер, трюмо. Безжалостные вопросы Павлика, а после них – вот такие мысли. Долго-долго, отупляюще одинаково… Говорят, к этому привыкают. Смиряются. Перестают замечать. Хоть бы скорей.
5
Конурка киоска «Табак» давно стала для Татьяны Сергеевны вторым домом. Да и как не стать? Три, а то и четыре дня в неделю с восьми утра до девяти вечера она здесь, на мягком, просиженном стуле, в окружении сигаретных блоков. Перед ней узенькая полоска фанеры, на которую покупатели кладут деньги, а она подает взамен пачки «Союз-Аполлона», «Примы», «Бонда». Под фанеркой ящичек, куда собирается выручка. Если б грабители знали, сколько по вечерам у Татьяны Сергеевны денег, как пить дать давно бы обчистили. Такие капиталы на куреве делаются – никакой водке не угнаться…
Первым делом в зависимости от погоды Татьяна Сергеевна включает или еле живой, годов семидесятых выпуска, обогреватель «Луч», или вентилятор «Вихрь». Вентилятор тоже старый-престарый, крутится рывками, как пропеллер у подбитого самолета, вдобавок он без защитной сетки, и приходится все время быть начеку, чтобы не сунуть руку под лопасти… Какой-то из механизмов необходимо включать обязательно, иначе в два счета задохнешься, отравишься густым, маслянистым табачным ядом.
Запустив «Луч» или «Вихрь», оставив дверь приоткрытой, Татьяна Сергеевна снимает с окон жестяные щиты. Дело это нелегкое, да и опасное – пару раз так доставалось по голове, думала – сотрясение мозга.
Пока она возится со щитами, открывая миру витрины с разноцветными пачками и гордыми, как почетные грамоты, сертификатами, у окошечка выстраивается очередь. Иногда случается, кто-нибудь из мужчин ей помогает, чтобы скорее началась торговля.
Утро, самый оживленный период смены. Люди плотными потоками стекаются к автобусной и троллейбусной остановкам, а киоск Татьяны Сергеевны как раз у них на пути. Только успевай принимать деньги, хватать с полок нужные сигареты. В голове сплошные «Петр I», «Винстон», «Родопи» – кажется, другие слова навсегда стерлись из памяти. Покупатели спешат, нервничают, торопят, и Татьяна Сергеевна тоже нервничает, суетится, в отчаянии вопрошает неизвестно кого: «Да когда ж это кончится?!» Она готова бросить все, убежать из проклятого киоска и в то же время рада этой запарке: время летит стремительно и незаметно, и вот уже одиннадцатый час. Поток людей схлынул, теперь до пяти вечера тоскливый, бездеятельный отрезок. А это в сто раз хуже, чем суета.
К тому же и вентилятор заглох – значит, отключили электричество. Касса тоже становится мертвой железной глыбой; выручку Татьяна Сергеевна записывает в тетрадь, а в конце дня перебьет суммы на чеки. Конечно, нарушение, и если нагрянет проверка, всыпят как следует, но как иначе…
С собой у Татьяны Сергеевны завернутая в полотенце, чтоб не остыла быстро, литровая банка с едой, чай в термосе и что-нибудь почитать. Обычно берет она целый литературный набор: серьезную книгу, вроде Бунина или Тургенева, женский роман или детектив и еще журнал «ТВ Парад». Смотря по настроению, читает то или другое. Серьезных книг у них дома два стеллажа, а детективы и журналы кто-то частенько выкладывает на скамейку возле подъезда; Татьяна Сергеевна подбирает их, а потом возвращает на место – может, понадобятся кому-то еще…
Увлечься чтением особенно не получается. То и дело отвлекают покупатели, но и не читать невозможно. Просто сидеть и ждать вечера, иногда беря с фанерки сунутые деньги, подавать сигареты – невыносимо. Состояние напоминает бессонницу. Вроде, по всем законам природы, надо забыться, набираться сил для нового дня, а вместо этого лежишь, уставившись в темноту, перебираешь мысли и бог знает до чего в итоге додумываешься. Идешь пить валерьянку…
– «Союз-Аполлон» обычный, в твердой пачке, – раздалось с той стороны окошечка, а на фанерку легла горка монет.
Татьяна Сергеевна пересчитала. Все верно – восемь рублей тридцать копеек. Подала сигареты; рука подхватила их, темным облаком мелькнула фигура. Исчезла.
Муж утром предупредил – сегодня вернется поздно. Намекнул, что намечается подработка, но уточнять, какая, не стал, а Татьяна Сергеевна не настаивала. Хорошо бы, конечно… Зарплата у всех троих в семье приходится на первые числа месяца. Сегодня двадцать девятое мая, среда. С неделю осталось, а денег почти что нет, да и продукты в холодильнике на исходе. Что там… Татьяна Сергеевна наморщила лоб, вспоминая. Килограмм риса, две пачки макарон, штук семь яиц, кусок говяжьей мякоти и тщательно обрезанная кость для бульона… Да, еще пачка фарша в двести пятьдесят граммов – макароны по-флотски сделать можно… Ну и конечно (и слава богу), картошка есть, остатки соленой капусты, банки три варенья.
Потом, почти в один день, Татьяна Сергеевна, Ира, Юрий принесут домой свои получки, образуется довольно толстая пачечка. Но тут же подоспеет срок платить за квартиру, за садик, Павлику необходимы сандалии… А дальше – долгий месяц трястись над каждой копейкой, оттаскивать внука от киосков со «Сникерсами» и мороженым и постоянно чувствовать тяжесть и стыд…
Да, тяжко, тяжко об этом думать, жить так который уж год. Только что делать… Остается успокаивать себя: многим куда тяжелей. И вовсе не алкашам каким-нибудь, не лентяям отпетым, а вроде достаточно интеллигентным людям. Такие-то в основном и не могут никак найти себе место сегодня, перестроиться (гм, сколько с этим словом-то связано!), на плаву удержаться.
У Татьяны Сергеевны часто возникает желание… Она пугается его, сердито отмахивается, старается не обращать внимания, но мало помогает. Тянет и тянет… Гуляя с внуком по парку, видя стоящие у скамеек пустые пивные бутылки, так тянет их подобрать, положить осторожно в пакет. Семьдесят копеек бутылка. Пять штук – уже батон. И принимают их на каждом перекрестке… Была бы одна, без Павлушки, наверняка соблазнилась бы…
– Пачку «Честерфильда» легкого!
Еще восемнадцать рублей кладутся в ящичек под фанеркой. Татьяна Сергеевна смотрит на аккуратно разложенные бордовые пятисотки, розовые сотни, небесно-голубые полтинники, сероватые десятки… Может, подсчитать, сколько набралось за неполные четыре часа работы?.. Нет, лучше отложить это занятие на вторую половину дня, когда сидеть здесь станет совсем невмоготу. А пока надо бы попробовать почитать.
Достала из пакета нетолстую, но увесистую книгу с золотистым автографом на обложке «Лев Толстой». Открыла. «Анна Каренина. Части пятая – восьмая».
Сегодня утром впопыхах, наугад выхватила ее из ряда полутора десятков подобных – собрание сочинений – на полке. Оказалось вот не совсем удачно – придется начинать читать с середины… Да, сейчас Татьяна Сергеевна искренне была уверена, что возьмет и осилит эти – сколько тут? – эти четыреста с лишним страниц. Пусть не за один сегодняшний день, но уж за три дня, пока она здесь, наверняка.
Настраиваясь, полистала книгу. Взгляд отмечал знакомые еще с юности имена. Вронский, Облонский, Долли, Китти, Левин, Каренин… Каждое из имен без усилий воскрешало создавшийся когда-то в воображении Татьяны Сергеевны образ, то ощущение, какое возникало у нее во время чтения…
Первый и единственный раз она прочитала этот роман лет в семнадцать, после окончания школы и перед поступлением в институт. В тот период, годичную паузу, она успела познакомиться с уймой важных, но оставшихся за рамками школьной программы книг. И странно, тогда она только и делала, что читала, и, казалось бы, в голове должны были перемешаться, перепутаться «Обрыв» с «Дворянским гнездом», «Тихий Дон» с «Хождениями по мукам», но этого не произошло. Наоборот, стоило вот полистать томик «Анны Карениной», и сразу вспомнились герои и сюжет, подробности некоторых сцен, свои тогдашние мысли, споры с подругами.
Татьяна Сергеевна грустновато усмехнулась: да, спорили о книгах часами, безжалостно, почти до ссор. «Анна Каренина» вызвала споры особенно ожесточенные, и во многом благодаря ей, Татьяне Сергеевне… Вторая линия романа, где центральным персонажем был Левин, ей понравилась больше, показалась глубже и важнее, чем линия Анны и Вронского; и она, как могла, защищала свое мнение, а подруги в один голос утверждали: Левин – зануда и самокопатель, и если бы убрать страниц триста, с ним связанных, книга получилась бы намного интересней… Татьяна Сергеевна, тогдашняя Таня Котельникова, громко возмущалась, пыталась даже зачитывать поразившие ее места, размышления Левина, которые словно что-то открыли перед ней бесконечное, яркое, подруги же дружно фыркали и отмахивались.
Вот бы, хм, собраться сейчас и предложить: «А давайте, девчонки, о романе “Анна Каренина” поговорим. Потрясающая все-таки вещь!..» И посмотреть, какое выражение лиц сделается у них. Изумятся ужасно, наверное…
Да, жизнь с ее делами, каждодневными, одинаковыми заботами задвинула подобные книги далеко-далеко, оставила их в свободной юности и даже вспоминать о них почти не дает повода. Лишь однажды Татьяне Сергеевне искренне вспомнился Константин Левин, лет десять назад. Смотрела по телевизору документальный фильм о русском дворянстве, почти истребленном после революции, и вдруг всплыл, заслонил экран розовощекий крепыш Левин, бодро шагающий по вспаханному полю, и его просветленное лицо, когда понял, ради чего стоит жить, хозяйствовать, иметь большую семью, крепкий дом. Он постиг смысл, заглянул на тысячи поколений назад и на тысячи поколений вперед, и он был счастлив. Ему казалось, что отныне он будет счастлив до конца, а точнее – до космической бесконечности, что он передаст счастье просветления своей жене, детям, всем существам вокруг и жизнь станет теперь правильной, упорядоченной, ненапрасной, построенной на прочнейших законах добра и справедливости.
А через сорок лет, стареньким, немощным, перепуганным, мудрец Левин побежит куда-нибудь в Константинополь или Берлин, а сыновья будут воевать со своими бывшими кучерами и дворниками. И придут ли тогда Левину новые озарения? И какие?.. Или, может, он заставит сохранить в себе те, прежние, станет молиться и за тех и за других во имя добра и справедливости? Но не будет ли это бо́льшим злом, чем ненависть?.. Татьяна Сергеевна попыталась представить, что чувствовало в те годы дворянство, у которого отнимались не только поместья и привилегии, но и религия, традиции, культура (мало кто, наверное, в девятнадцатом году мог поверить, что православие большевики все-таки под корень не вытравят, искусство и литературу прошлого в основном пощадят). А что бы говорил Толстой, будь он жив в девятнадцатом? Поехал бы куда-нибудь прочь из России или сидел бы тихо в Ясной Поляне? Как бы отнеслись к нему большевики, начни он их проклинать?
Вообще в последнее время Татьяна Сергеевна много размышляла, представляла, какими бы были сейчас Шукшин, или Высоцкий, или Сахаров; что было бы со страной, не умри так быстро Андропов; куда повернула бы история, поступи коммунисты в августе девяносто первого так же, как поступил через два года Ельцин… Да и более близкие ей лично приходили вопросы: как сложилась бы жизнь, попадись ей муж из энергичных, из таких, вроде Стахеева; а если бы она после школы поехала учиться в Москву или Ленинград; если бы в свое время заметил ее какой-нибудь известный ныне модельер, архитектор, пригласил работать к себе…
Н-да, много возможных путей у жизни, а судьба одна. И заранее не знаешь, куда надо повернуть, сделать нужный шаг. Идешь наугад, по инерции, чаще всего – под откос. Так легче… И в конце концов, главной задачей остается не упасть, не споткнуться, не сломать себе шею…
Татьяна Сергеевна без особой горечи, как о давно передуманном, переболевшем, усмехнулась, посмотрела на не заслоненное покупателем окошечко. Устроилась удобнее, открыла книгу на первой странице.
«Левин продолжал находиться все в том же состоянии сумасшествия, в котором ему казалось, что он и его счастье составляют главную и единственную цель всего существующего и что думать и заботиться теперь ему ни о чем не нужно, что все делается и сделается для него другими».
Точно бы теплый тяжелый камень вошел в голову и плавно лег, придавив собой мозг. Татьяна Сергеевна оторвалась от страницы, изборожденной множеством строчек, потерла глаза… «Лучше б Бунина захватила, – подумалось. – Его читаешь, как фильм смотришь, а здесь…» Вместе с фильмом сразу вспомнился ненавистный и необходимый телевизор, реклама, одновременная стрельба по пяти каналам из семи. И уже словно кому-то назло, Татьяна Сергеевна продолжила ползти взглядом по строчкам:
«Он даже не имел планов и целей для будущей жизни; он представлял решение этого другим, зная, что все будет прекрасно».
Но бороздки строчек не давались, она увязала в них, как в болоте, тонула…
«Нет, для Толстого нужен настрой, – успокаивала себя, уже поняв, что вот-вот придется отложить книгу. – В самом деле, не в ларьке же такое читать».
Посмотрела на часы. Половина первого… Господи, как последние полтора часа тянутся… Налила из термоса еще дымящего паром чая.
– «Петр Первый», легкий! – нагловатый, но неуверенный голос.
В окошечке паренек лет двенадцати. Деньги не положил на фанерку, а протягивает в руке.
– Извините, лицам младше восемнадцати не продаем, – подчеркнуто сухо ответила Татьяна Сергеевна.
– Ну пожалуйста! А?.. Я два года уже курю, и родители знают…
Случалось, она продавала сигареты тем, кому явно было меньше восемнадцати, но ведь не до такой же степени. Этот – может, из-за курения – выглядел вообще ребенком.
– Продам, а потом штраф платить, три минимальных оклада…
– Бля-а! – простонал паренек, убрал руку с деньгами, исчез.
«Ишь ты! – в душе возмутилась Татьяна Сергеевна. – Хамло малолетнее…» И тут же успокоилась – за годы этой работы она ко всему привыкла, всего наслушалась. Если любое слово принимать близко к сердцу, инфаркт можно в пару смен заработать…
Отпила невкусного, отдающего термосной затхлостью чая. Положила перед собой тонкую книжицу в мягкой мятой обложке под названием «Голос любви».
– Обычный «Пэлл Мэлл», будьте добры! – тут как тут очередной покупатель.
Татьяна Сергеевна приподнялась, взяла с полки пачку заказанных сигарет.
– Да! – Покупатель спохватился. – И «Петр Первый» еще. Легкий.
– Мальчишка попросил?
– Ну… Нет, для себя. А вам-то какая разница?!
«Делайте что хотите, – отмахнулась мысленно Татьяна Сергеевна. – Здесь не купит, так в другом месте. Свинья грязи найдет».
Положив в коробку вырученные за две пачки сигарет двадцать восемь рублей, вернулась к книжке.
«Глава первая.
Шалис Фокс сидела в небольшом уютном кафе вполоборота к входной двери, одной рукой облокотившись на столик.
Невидящим взглядом она смотрела на длинные носы своих ультрамодных черных туфель. Майлз опаздывал».
Сколько она перечитала таких завязок, где героиня или герой сидят в кафе, вполоборота к входной двери, а их кавалер или дама опаздывают… И захотелось спрятать книжку обратно в пакет, бросить вечером на ту скамейку, где нашла ее. Но чем, кроме чтения, убить тоскливые часы работы? Может быть, все же этот «Голос любви» увлечет, затянет, и конец смены наступит быстро и неожиданно, как утро после глубокого, здорового сна…
А в киоске страшная духота; голова чугунеет от маслянистого табачного яда. Даже приоткрытая дверь не спасает – на улице тоже душно и по-июльски жарко.
Татьяна Сергеевна помахала книжицей на лицо, подождала неизвестно чего. Затем перелистнула несколько страниц.
«– Как скажешь, детка. По этому поводу ты принимаешь решение сама.
– Не называй меня “детка”.
Майлз засмеялся, и Шалис слегка улыбнулась в ответ. Она любила свою работу, но больше всего она любила чувствовать себя самостоятельной и свободной в принятии решений».
Тоже неизменная деталь подобных романов. Деловая, независимая женщина. Интересная работа, разумная порция эмансипации. Единственная серьезная проблема в жизни – недостает любви, любви именно к настоящему мужчине. Женщина мечтает о нем, но не унижает себя его поиском. И лишь по ночам, наедине с собой, открыто страдает…
Татьяна Сергеевна еще полистала книжку, заметила, что появился какой-то Ричард. Кажется, очень богатый, красивый и равнодушный к Шалис… Хотя в конце концов он не смог устоять.
«Шалис закрыла дверь, а Ричард ждал ее около лифта. Она повернулась и направилась к нему. Какой же он все-таки высокий! Ричард смотрел на нее, и в его глазах светилось нечто такое, от чего Шалис готова была бежать за ним на край света».
– Хм! – Еще с юности у Татьяны Сергеевны осталась эта привычка – громко усмехаться, когда она слышала явную нелепость или вранье или откровенную пошлость. Она будто защищалась этой усмешкой, отбрасывала прочь то, что не хотела слышать и видеть… Но вместе с тем сейчас она непроизвольно, неожиданно задала себе вопрос: а была ли она готова когда-нибудь побежать за своим мужем на край света? И вообще была ли, есть ли в ней настоящая любовь к Юрию? Та любовь, какую изображают чуть ли не в каждой книге, какую показывают в девяти фильмах из десяти?
Она положила раскрытую книгу на фанерку корешком вверх. Допила оставшийся в чашке чай. Вынула из пакета литровую банку с едой. Но, наверное, из-за духоты вид гречневой каши с кусочками тушеной говядины вызвал тошноту, и пришлось спрятать банку обратно…
Да, Юрий сразу поразил ее своей внешностью, лейб-гвардейской, как пошутил кто-то из его приятелей; он понравился ей спокойной учтивостью, добродушием, некоторой свойственной многим интеллигентам чудаковатостью. Месяца через три их знакомства, прогулок по аллеям, нескольких коротких уединений на квартире Юриного друга он сделал ей предложение. Она не отказалась, и родителям Юрий понравился – настоящий горожанин… Но была ли то любовь, настоящая, страсть, желание бежать за ним на край света? И вообще бывает ли подобное в жизни?..
«Он постепенно притягивал ее к себе, – стала скорее читать Татьяна Сергеевна дальше, чтоб задавить чужим свои размышления, – не переставая гладить ее руки, плечи, спускаясь все ниже.
– Ричард, – прошептала она.
– Господи, Шалис, – почти закричал он, словно испытывал сильную боль.
Их губы слились в страстном поцелуе. Ее руки обвили его шею, а хрупкое тело так крепко прижималось к его могучему торсу, будто Шалис хотела навсегда раствориться в нем. Они наслаждались этой близостью, каждым прикосновением, словно желая захлебнуться своей страстью».
«Вот, вот – страсть…» И Татьяне Сергеевне опять захотелось защититься громкой усмешкой и припечатать: «Ложь!» Но нет, почему же ложь? Потому, что описано так же, как в сотнях подобных книжонок? Или потому, что ей надо, чтоб это считалось ложью?..
– Пачку легкого «Голуаза», – требование из окошечка.
Она не сразу переключилась, спросила удивленно, непонимающе:
– Что?
– «Голуаз» в красной пачке!
Татьяна Сергеевна кивнула, посчитала выложенные на фанерку деньги, подала сигареты, записала в тетрадку: «21 руб.». Спрятала деньги в коробку с выручкой; отерла платком мокрое от пота лицо…
Сколько там?.. К четырем. Значит, еще больше часа до электричества, когда затрещит рывками, как пропеллер подбитого самолета, «Вихрь», и часов пять до конца смены… Хочется пить, но Татьяна Сергеевна терпит – ближайший доступный ей туалет в гастрономе через дорогу, и пускают туда, ясно, без особой радости. Каждый раз просить приходится, как о великом одолжении…
Покрутила в руках «Голос любви», чувствуя к книжке одновременно и отвращение и интерес. Странный такой интерес, будто к чему-то давно известному, изученному, но могущему открыть пусть совсем мизерный и все же новый штришок. Очень важный штришок… И эта надежда пересилила, Татьяна Сергеевна побежала взглядом по строчкам.
«У Шалис от обиды выступили слезы, но она старалась изо всех сил не плакать.
– Мне стыдно! – продолжал Ричард.
– За себя! Что ты хочешь такую, как я! – закричала она. – Красавица и чудовище? Чудовище, по-твоему, это я! Ты стыдишься меня! Я твоя тайная слабость! Поэтому ты ни сестре, ни Келу не сказал о нашей близости!»
Всё как всегда. За десяток страниц до финала обязательно должно произойти бурное выяснение отношений, чтобы в итоге влюбленные бросились друг другу в объятия и очищенными пошли под венец… И действительно, последние строки Татьяну Сергеевну в этом смысле не разочаровали:
«Из Шалис получилась обворожительная невеста.
– Ты счастлив? – спросила она Ричарда.
Он посмотрел на нее. Глаза его блестели.
– Я счастлив, если счастлива ты.
– Тогда мы оба счастливы, – уверенно сказала она. – И это все, чего я хочу».
Татьяна Сергеевна разочарованно, что нового, очень важного штришка не оказалось, и где-то глубоко в душе радуясь этому, захлопнула книжку. Как нечто отработанное, без сожаления сунула в пакет.
Минуту, другую сидела спокойно и неподвижно, чувствуя себя приятно пустой. Так бы до конца смены, механически принимая деньги, выдавая взамен сигареты… Но вот не спеша, не спеша и уверенно мозг снова стал наполняться мыслями. И все об одном и том же…
Эти книжки заканчиваются именно так – обретением счастья. А дальше? А дальше уже детективы, один из главных сюжетов которых – убийство мужа женой или наоборот. Из-за денег, из-за ревности, из-за любви к третьему человеку; реже – из-за того, что больше не могут жить вместе, или сходят с ума, или муж превращается в маньяка-садиста… Хм, или вот так бывает, как в «Анне Карениной»: женщина полюбила красавца, ушла от старого занудливого супруга, бросила сына, а потом убедила себя, что красавец ее разлюбил, и кинулась под поезд…
Татьяна Сергеевна никогда не ругалась с мужем, не тяготилась каждодневной жизнью с ним, даже мимолетно не заглядывалась на других мужчин… Меньше чем через год после свадьбы родилась Ира, и время потекло как-то плавно и незаметно быстро, как вода в Оби. Смотришь, и вроде течения почти нет, а бросишь щепку – через десяток секунд унесет ее на несколько метров. И поневоле залюбуешься этой спокойно мчащейся толщей воды… И жизнь так же спокойно, незаметно, но мчится. Не остановить, не задержать даже на мгновение.
Но, наверное, многие пытаются задержать, создать плотинки – влюбляются на стороне, обманывают муж жену, жена мужа; сходятся, расходятся. Чтоб жизнь пресной не казалась.
«Тьфу ты, боже мой!» Татьяна Сергеевна, запутавшись в мыслях, мотнула головой, как в очередное спасение, вцепилась взглядом в часы.
Нет, ладно, хоть и не на очень-то приятные размышления спровоцировал этот «Голос любви», но дело свое сделал – убил самые томительные часы. Вот-вот повалят с работы люди. Будут выскакивать из автобусов и троллейбусов, многие – подходить к ее киоску за сигаретами и к соседнему, где торгуют пивом и чипсами… Три, а то и четыре раза в неделю она видит, точнее, участвует в этом процессе. Он напоминает необходимый, священнейший ритуал, без которого отдых после рабочего дня будет испорчен. И наверняка у большинства вечер проходит так: переодеваются в домашнее, включают телевизор, разваливаются перед ним на диване или в кресле, обкладываются пивом, чипсами, сигаретами. И – отдыхают…
До напряженного отрезка ее смены остался нераскрытым журнал «ТВ Парад». И торопясь, будто тоже исполняя ритуал, Татьяна Сергеевна стала перелистывать гладкие, глянцевые страницы, просматривать пестрые фотографии, хватать глазами подписи к ним, заголовки статей.
«Синди Кроуфорд согласна лететь в космос! Но не дольше, чем на неделю».
«Семейные размолвки Майкла Дугласа и Кэтрин Зеты-Джонс. Он хочет покоя, а она – безумств».
Две страницы посвящены фоторепортажу «Москва – Весна – Тусовка»: «Алина Кабаева выводит в свет маму»; «Михалковы в сборе»; «Филипп Киркоров. А где жена?»; «Елена Сафонова с дочкой»; «Кристине Орбакайте и Антону Табакову всегда весело»; «Ксения Собчак – новая звезда тусовок»…
Со смесью любопытства, зависти и раздражения Татьяна Сергеевна разглядывала фотографии знакомых, примелькавшихся, неизменно улыбающихся пожилых, молодых, молодящихся. И они смотрели на нее, смотрели весело и насмешливо, будто хвалясь своей ежедневно праздничной жизнью… Татьяна Сергеевна резко перевернула страницу.
Ее целиком, сверху донизу, занимала реклама.
На фоне карты Южной Азии крупными желтыми буквами:
«Золотое путешествие в Страну Табака!
У Вас есть уникальная возможность побывать там, где выращиваются отборные сорта табака для “Явы Золотой” – на загадочном острове Ява в далекой Индонезии! Для этого Вам нужно только найти свой счастливый вкладыш в пачке любой из трех версий сигарет “Ява Золотая” с красной отрывной ленточкой.
И одно из 15 Золотых Путешествий станет Вашим!
А еще Вас ждут:
1000 видеомагнитофонов!
20 000 электрических часов с будильником!
50 000 блоков сигарет “Ява Золотая”!»
– Н-да-х! – усмехнулась Татьяна Сергеевна. – Травись, значит, побольше, и можешь получить если не путешествие, так хоть видик. Лишний стимул… Пятьдесят тысяч блоков…
И ей почему-то представилось, что все эти пятьдесят тысяч получает один человек: к его дому подъезжает КамАЗ, и крепкие парни в золотистой униформе вносят блоки в квартиру…
Огляделась, пытаясь определить, сколько примерно блоков может уместиться на полках ее киоска.
– «Пэлл Мэлл»! – испугал неожиданный хрипловатый голос. – Который по шестнадцать рублей.
«Трави-ись», – мысленно отозвалась Татьяна Сергеевна, подавая в окошечко пачку.
И потом, уже до самого вечера, обслуживая покупателей, пробивая на кассу суммы из тетради, приговаривала беззвучно и насмешливо: «Травитесь, травитесь. Может, в Индонезию попадете». И в то же время какая-то клеточка в мозгу настойчиво предлагала взять и распечатать «Яву Золотую» с красной отрывной ленточкой. Вдруг… Поездка не поездка, а видик бы не помешал.
* * *
Обычно Юрий Андреевич просыпается первым. С давних пор организм привык, что будильник трещит в половине седьмого, и пробуждение наступает за минуту-другую до этой противной механической трескотни.
Помахивая руками, расправляя кости, Губин одевается, идет в туалет, потом умывается. Потом пьет кофе на кухне. Заодно просматривает вчерашний номер «Ведомостей».
Тем временем, потревоженная шумом воды, звяком посуды, встает и жена. В исшорканной махровой пижаме появляется на кухне. Они обмениваются «с добрым утром!», и Юрий Андреевич перебирается за свой письменный стол в закутке зала.
Только начинает заниматься серьезными делами (просматривать студенческие рефераты и курсовые, восстанавливать в памяти предстоящую лекцию), как в комнате дочери раздается бодрый крик петуха. Это срабатывает ее китайский будильник. А вслед за тем – спешка, нытье Павлика, причитания опаздывающей на работу жены, непременные поиски вдруг затерявшейся необходимой мелочи… Губин в это время собирает портфель.
Сегодняшний день намечался не из обычных. Юрий Андреевич заставлял, уговаривал себя не вспоминать о вечере, и именно о нем – назло – думалось постоянно, заслоняя все остальное.
Уже больше недели во всех областных газетах появлялась реклама казино «Ватерлоо» с его фотографией в мундире французского маршала, но никто, да-же домашние, и взглядом не дали понять, что он узнан, да и сам он, глядя на гладковыбритого немолодого красавца в мундире и плоской широкой шляпе с пером, не чувствовал, что это в самом деле может быть он. А те несколько часов, проведенных в костюмерной драмтеатра, где его долго наряжали, гримировали, подшивали мундир, а потом на черном БМВ с тонированными стеклами привезли в «Ватерлоо» и снимали на фоне рулеточных столов, блещущих лампочками игровых автоматов, позолоченных стен, казались неприятным, чуть жутковатым и все же удивительным сном, где он, Юрий Андреевич Губин, был дорогой, всеми оберегаемой куклой.
Но сегодня дело предстояло более серьезное, долгое и тем более неприятное – сегодня на шесть часов вечера назначено открытие казино. Пригласили все руководство области и города, уважаемых людей, бизнесменов, журналистов. Если хоть треть явятся, то и тогда наберется изрядная толпа, да вдобавок зеваки… И каждый будет глазеть на него, наряженного то ли Неем, то ли Мюратом, живой символ казино «Ватерлоо».
Впрочем, и первая половина дня не предвещала особых радостей. В половине первого должно было состояться заседание кафедры, а перед ним у Юрия Андреевича еще консультация первого курса по предстоящему в пятницу экзамену по древнерусской литературе.
Честно сказать, он давно не понимал, зачем нужны эти консультации. Вопросы билетов, которые он на консультациях оглашал, были известны студентам чуть ли не с начала семестра; на его предложения задавать вопросы присутствующие в аудитории лишь переглядывались между собой и молчали. Но консультацию проводить было положено по программе, и Юрий Андреевич проводил.
И сейчас, внятно, размеренно читая список вопросов, он исподлобья поглядывал на полупустые ряды амфитеатра, думал: «Ни один не записывает. Сидят, дремлют… Для чего пришли? А я для чего давился в троллейбусе, опоздать боялся?..» Как ответ – ему представился лист учета часов, что в конце месяца составляет старшая лаборантка Наталья Георгиевна. И там, на листе, обязательно будут отмечены и эти два академических часа консультации, двести с лишним рублей…
Зачитав все семьдесят два вопроса, содержащиеся в тридцати шести билетах, и дав студентам минут пять, чтобы нашли для себя сложные, Губин с искренней, как ему казалось, заинтересованностью произнес:
– Пожалуйста, вопросы! – И еще после минуты ожидания: – Может быть, что-то неясно, формулировка какого-либо вопроса, или кто-нибудь просто не знает, что отвечать? Например… – Юрий Андреевич заглянул в список билетов. – Например, по теме «Духовная литература Новгородской республики»? Пожалуйста, я готов бегло обрисовать интересующую вас тему.
Он стоял в тесной трибунке, оглядывая студентов. Некоторые в ответ глядели на него чистыми, до прозрачности пустыми глазами, другие, прикрывшись, делая вид, что изучают билеты, кажется, просто дремали, а одна, светловолосая дюймовочка в голубых линзах, обычно на лекциях ставившая перед Губиным шелестящий диктофон, а сама в это время листавшая журналы или газеты, и сейчас шуршала местной молодёжкой «Рост».
Этакое ее поведение всегда раздражало Губина, он, случалось, терял нить повествования во время лекции; раза два делал ей после занятий довольно резкие замечания, а дюймовочка смотрела на него голубыми линзами, как на зарвавшегося лакея.
Недавно Юрий Андреевич узнал, что она учится на концессиональной основе – то есть попросту платит за обучение, – и успокоился, даже подосадовал на себя, будто ненароком отчитал умственно отсталое существо…
Дюймовочка приподняла и встряхнула, выправляя, газету, и Губин увидел свою фотографию – ту, где он стоит на фоне игровых автоматов, облаченный в мундир маршала наполеоновской армии… Не замечая его взгляда, дюймовочка спокойно перевернула свой «Рост» и теперь разглядывала эту самую фотографию, занимавшую чуть ли не треть полосы… Юрий Андреевич испуганно отвел глаза.
– Так, значит, вопросов не появилось? – спросил он. – М-да… В таком случае консультация закончена. Желаю всем хорошо подготовиться и успешно сдать экзамены. До свидания!
Подхватил с трибунки бумаги и быстро вышел в коридор.
Если на занятиях он был пусть и не слишком-то слушаемым, уважаемым, но все же преподавателем, то на заседаниях кафедры становился сам почти школьником, боящимся, что его сейчас поднимут с места и зададут какой-нибудь сложный вопрос, на который он не знает ответа, или устроят выволочку за плохое поведение, запишут в дневник замечание.
Стараясь быть незаметней, Юрий Андреевич пробрался за свой стол, молча кивая коллегам, уселся, скукожился, чтоб не торчать над остальными подсолнухом… Завкафедрой, специалистка по литературе второй половины девятнадцатого века Людмила Семеновна перебирала документацию, что-то недовольно шепча стоящей над ней старшей лаборантке… Справа от Губина, как всегда, самозабвенно читал Илюшин, слева, развалившись на стуле, томился бездеятельным ожиданием Дмитрий Павлович Стахеев.
Губин боялся, что приятель первым делом, завидев его, станет спрашивать о настроении, намекая на вечернее дело, и потому сейчас, получив от него лишь рукопожатие, слегка взбодрился…
– Ну-с, господа, – наконец оторвалась от документов завкафедрой, – все в сборе?
Наталья Георгиевна с видом дворецкого доложила:
– Малашенко отсутствует. На больничном.
– А остальные – вроде все, – добавил, улыбаясь, Стахеев. – Погнали!
Будто в противовес его улыбке широкое лицо Людмилы Семеновны сделалось серьезным, даже скорее скорбным, и она объявила, как хирург перед безнадежной операцией:
– Да, начнем…
Сообщив в зачине, что работа кафедры оценена на твердое «хорошо» и учебный год в целом прошел без катастроф, выразив надежду, что и сессия тоже не омрачится какими-либо неприятностями, Людмила Семеновна перешла, как она всегда выражалась, «на персоналии».
Больше всего досталось, естественно, молодым. За дисциплину на занятиях, за недоработки в учебных программах, за слишком мягкое отношение к студентам во время семинаров. Но попало и некоторым старожилам.
Губин тоже получил нагоняй.
– Юрий Андреевич, – нашел его взгляд завкафедрой, – кто у вас отмечает посещаемость?
Он, вздохнув, чистосердечно признался:
– Староста.
– М-так-с… – Людмила Семеновна не по-доброму повеселела. – А ведь мы же договаривались, и персонально с вами в том числе, чтобы преподаватель сам делал перекличку. Сколько раз поднимался этот вопрос, и все равно… Из деканата опять прислали цифры. В частности, по вашим лекциям, Юрий Андреевич. Получается, что студент, например, Иванов отсутствовал на первой паре, потом побывал у вас, а потом отсутствовал на двух последних.
– Ну, посетил любимый предмет, – тут как тут с улыбкой вставил Стахеев. – В какой-то степени – даже похвально…
– Нет, не поэтому! – не приняла шутливого тона Людмила Семеновна. – Просто у Юрия Андреевича перекличку делает староста, а у других – сам педагог. И староста по просьбе этого Иванова ставит в журнале плюсик.
– Но подождите… – Голос Стахеева тоже стал серьезным. – А зачем тогда, спрашивается, вообще нужны старосты? Я да, я отмечаю студентов сам и чувствую себя при этом не человеком, несущим знания, а городовым каким-то. Отмечать, был Иванов на лекции или не был, я убежден, дело старосты. А уж честно он исполняет свою обязанность или нет…
– Дмитрий Палыч, давайте не будем тут разводить… Деканат с меня требует, чтобы перекличку делал преподаватель. Всё. А я обязана деканату подчиняться! У нас все-таки пока государственный вуз.
Реплики Стахеева, конечно, отвлекли внимание завкафедрой от Юрия Андреевича, и тем не менее он чувствовал себя паршиво. И оставшееся до конца заседания время думал с обидой: «Вот Илюшину такое замечание сделать никому никогда и в голову не придет – что не сам проводит эту чертову перекличку. Он себя так поставил, дескать, и про журнал никакой не помнит. Его дело – донести до аудитории свои бесценные соображения о поэтике Блока. А меня отчитывать – в порядке вещей». И еще вдобавок вспомнился преподаватель отечественной истории двадцатого века Стаценко, который издавна начинал занятия так: «Не желающие слушать могут покинуть помещение. То, что вы присутствовали, конечно, будет отмечено. Пожалуйста!» А по ходу лекции, наткнувшись, наверное, на равнодушные лица, Стаценко вслух сетовал: «Лучше б я говорил это сейчас стенам моего кабинета. Больше толку бы было». И ничего – никаких претензий, ведь он – уникальный ученый, каких в его области, может быть, на всю страну пять-шесть. Губин же, кто такой этот Губин? Рядовой кандидат филологических наук, таких в одном их городе как собак…
– Не грусти, старичок, – приобняв, успокаивал его Дмитрий Павлович. – В любой работе издержек по горло.
Они не спеша шли по институтскому коридору. До открытия казино оставалось около четырех часов.
– Что, давай-ка в «Корону», что ли, заглянем? – предложил Стахеев.
Губин неожиданно для себя слишком легко согласился:
– Да, надо подкрепиться, конечно!
Заказали бизнес-ланч и четыреста граммов «Серебра Сибири». Подняв первую рюмку, Дмитрий Павлович пошутил:
– Вот он, русский деловой обед, – обязательно, хе-хе, с водочкой.
Выпили, плотно закусили салатом, и Стахеев вдруг шлепнул себя по лбу ладонью.
– Черт! Забыл ведь совсем… – Достал из внутреннего кармана пиджака чистый узкий конверт. – Вот, держи, твой гонорар. Целый день таскаю… Пять тысяч.
– Пять?! – испугался Юрий Андреевич, заглянул внутрь конверта; там лежали пять голубовато-белых новеньких купюр. – Не слабо. – И уточнил: – Это за фотографии?
– Ну да. И за ролики. Видел? Хорошо получилось, по-европейски почти… За сегодняшнюю работу – дней через несколько. Думаю, выше будет… Сегодня и нагрузка повыше. – Стахеев снова наполнил рюмки. – Давай по второй, пока наш деловой ланч не простыл.
Появление этих пяти тысяч (и, может, плюс к тому водка) поправило настроение. Деньги, солидные деньги, казалось, упали почти ни за что. Ради пяти тысяч он давал лекций двадцать – в общей сложности больше суток шевелил языком, – да еще проверял курсовые и рефераты, на заседаниях кафедры терпел придирки Людмилы Семеновны; ради пяти тысяч жена просиживала два с лишним месяца в табачном киоске, а дочь без малого три месяца торчала на рынке. И вот за пару каких-то часов возни с переодеванием в форму французского маршала, за позирование перед камерой и фотоаппаратами он получил пять новеньких тысячных бумажек… И плевать – теперь плевать тем более, – если кто-то узнает или уже узнал его, захихикает вслед, уважать перестанет. Ничего. Зато как он отдаст деньги жене, заметив точно бы между делом: «Может, сапоги посмотришь себе на осень. Старые-то вроде уже не кондишен».
Но при воспоминании о жене возник и тяжелый вопрос: говорить или нет, как он заработал эти пять тысяч… Вообще-то у них с Татьяной (по крайней мере – с его стороны) никогда не бывало друг от друга секретов и недомолвок… А если он начнет по вечерам допоздна не появляться дома, то волей-неволей придется все объяснить… Да, жену надо сегодня же ввести в курс дела, а дочь пока, наверно, не стоит. Потом, когда сам привыкнет к своей новой работе…
В «Ватерлоо» ему предоставили отдельную комнатку рядом с кабинетом менеджера. Стулья, журнальный столик, театральная ширма в углу, на стене – огромное зеркало. Под зеркалом тумбочка, рядом – высокое, как в парикмахерских, кресло.
– Зачем такое зеркало, в полстены? – удивленным полушепотом спросил Юрий Андреевич Стахеева.
Тот пожал плечами, но появившаяся в комнатке парикмахерша из театра (она работала с ним и в тот день, когда были съемки для рекламы) отчасти прояснила этот вопрос.
– Садитесь, – с ходу велела, выкладывая на тумбочку разные кисточки, тюбики, коробочки.
Зять Стахеева, коренастый, коротко стриженный (внешность классического нового русского из анекдотов) парень лет тридцати пяти, заметил:
– Сначала, кажется, переодеться бы надо.
– А, да, извините! – Гримерша кивнула и так же быстро, как и вошла, исчезла.
И снова Юрий Андреевич почувствовал себя дорогой, опекаемой всеми куклой; даже в теле появилась какая-то ватность – ноги и руки не слушались, они словно были соединены с туловищем тонкими нитками, не имели костей. Голова стала пустой и в то же время тяжелой, она безвольно покачивалась на шее… «Н-да, кукла и кукла, – отрешенно подтвердил самому себе Губин, кривя губы в усмешке, – Винни-Пух».
Самым сложным и противным в процессе одевания было натягивание лосин. Тонкие, но поразительно прочные, они крепко обхватывали ноги, стягивали их, казалось, пережимали все вены и жилы. Чтоб согнуть и разогнуть колени, требовалось прилагать усилия, и походка становилась петушиная, Юрий Андреевич казался теперь себе не куклой, а каким-то Яичницей из гоголевской «Женитьбы»… Вдобавок от этой стянутости между ног образовался ничем не скрываемый, внушительных размеров бугор, как у балетных танцоров. «Нуриев, тоже мне…» – мелькнуло у Губина очередное сравнение.
Переодевался один, за ширмой, и вышел к Стахееву и остальным уже при полном параде – в лосинах и сапогах, в коротком спереди, зато с длиннющими, ниже колен, фалдами мундире, звякая алюминиевыми звездами-орденами, колыхая золотыми эполетами. Не хватало лишь смелости застегнуть на верхние крючочки жесткий, как железо, режущий шею воротник, да широченную, с красным высоким пером шляпу Юрий Андреевич держал пока что в руках.
Как ни трудно ему было о чем-либо думать сейчас, он заметил, как изменились лица тех, кто присутствовал в комнатке. Пятнадцать минут назад они провожали за ширму себе подобного, нет, ниже – простого наемного работника, почти такого же, как гримерша или уборщица, а теперь видели перед собой… Хоть, в общем-то, видели они клоуна, но все-таки в глазах появилось подсознательное, инстинктивное, наверное, уважение, даже нечто вроде подобострастия… Впрочем, лицо стахеевского зятя очень быстро стало озабоченным, и он, повернувшись к тестю, тихо, на выдохе произнес:
– Побриться нужно ему…
Стахеев, нахмурившись, сделал шаг к Юрию Андреевичу, снизу вгляделся в его подбородок. Кивнул, выскочил, как мальчишка, за дверь.
– Да, побриться, подкраситься, – подал голос лысоватый, но еще молодой толстячок, главный владелец казино, – а так, в остальном – всё ништяк!
– Ништяк-то ништяк, – отозвался другой совладелец, худой, бородатый, напоминающий геолога шестидесятых годов, – но поторапливаться бы надо. Времечко поджимает. Скоро начнут съезжаться.
Зять Стахеева почти испуганно дернул вверх левую руку с большой шайбой часов на запястье.
Юрий Андреевич, раскинув в стороны фалды, сел в кресло.
В шесть вечера побритый (Дмитрий Павлович купил где-то поблизости электробритву «Браун»), загримированный и проинструктированный Губин стоял на верхней ступени перед входом в игровой дом «Ватерлоо» и держал перед собой бархатную подушечку с массивными позолоченными ножницами. За его спиной была протянута красная ленточка, которую в завершение церемонии должен перерезать самый высокопоставленный гость – первый заместитель мэра. А пока что одна за другой лились или натужно выдавливались речи участников торжества.
Юрий Андреевич не слушал. Уставив мужественный взгляд поверх голов собравшихся на площади, расправив плечи и выпятив грудь, он замер в таком положении. Что-то подсказывало ему – не нужно ничего ни видеть, ни слышать, а нужно просто стоять истуканом, с бархатной подушечкой на ладонях. Даже ждать, когда все это кончится, тоже не надо. Когда ждешь, время тянется слишком медленно и болезненно… Просто стоять. И не думать… Так же точно он стоял когда-то давным-давно возле бюста Ленина в фойе родной школы во время государственных праздников; так же с мужественным лицом смотрел в пространство и ни о чем не думал. Только вместо мундира на нем была тогда пионерская форма…
Справа и слева переминались с ноги на ногу руководители города, известные и популярные люди, а внизу, под ступенями «Ватерлоо», на площади, собралась публика. И наверняка все они разглядывали сейчас именно его, его смешную шляпу, мундир и красивые издали звезды-награды. Может, кто-то уже узнал его и сейчас, посмеиваясь, сообщает соседу: «Да это же Губин! Который в институте работает. Ну, древнерусскую литературу ведет… Во дает-то, а!..» Нет, не думать, просто смотреть в пространство. Не думать.
Наконец чьи-то руки осторожно сняли с подушечки ножницы, и она сразу стала пугающе легкой; Юрий Андреевич очнулся, крепко сжал пальцами бархатные края. Повернулся лицом к двери. Первый заместитель мэра, статный человек обкомовского склада, отрезал полоску от красной ленточки, а зять Стахеева и бородатенький совладелец придерживали ее, чтоб не упала.
Дверь открылась, и тут же из-за здания казино вырвались, жужжа и шипя, горящие полосы, стали лопаться в светлом еще, совсем не вечернем небе бледными разноцветными искрами.
Толпа заликовала, отвыкнув за последнюю пару лет от праздников с фейерверками… И, точно бы прикрываясь этим фейерверком, отвлекая общее внимание, городская элита со ступеней втекла в «Ватерлоо».
Ресторан был готов для банкета. Но занятыми оказались лишь с четверть мест – остальные приглашенные не пришли. Расселись за центральным длинным столом тесной и дружной компанией.
Как ему и велели, Юрий Андреевич держался рядом с первым заместителем мэра, открывал для него и его окружения шампанское… Первую бутылку открыл кое-как, обломив проволочное колечко на держащей пробку сеточке, вспотел, мысленно успел проклясть все на свете, но вторая, третья бутылки откупорились хорошо, и Губин теперь готов был заниматься этим сколько угодно, с удовольствием чувствуя, как скопившийся под толстым стеклом газ, точно живой, выдавливает из горлышка пробку…
Правда, шампанское почти не понадобилось. Первый заместитель мэра, лишь пригубив бокал, переключился на водку, а за ним, конечно, последовали все остальные. Быстро захмелели, расслабились. Начались душевные разговоры и шутки, какие обычны между давно знакомыми, симпатичными друг другу людьми.
И вот уже первый заместитель мэра потянул к стахеевскому зятю свое гладкое, румяное лицо, негромко, но внятно спросил:
– А где вы, Денисик, этого молодца-то нарыли? Актер, что ль, какой?
Зять взглянул на Юрия Андреевича, подмигнул ему, улыбнулся как смог приветливей первому заместителю мэра: