— Я знаком с этой особой, — холодно сообщил он. — Она командовала разбойничьим судном большевиков.

— Заметили кучи одежды в углах? — спросил Горецкий. — Здесь раздевают приговорённых к расстрелу. Затем их выводят во двор. Я наблюдал за казнями из окна своей камеры. Знаете, обнажённые люди оказываются просто людьми — не белыми и не красными.

И теперь вообразите участь этой девушки.

Костя тотчас вспомнил о сестре, взятой большевиками в заложницы.

— Ваша протеже совершала военные преступления, — глухо возразил он то ли Горецкому, то ли самому себе.

— Историю творим мы. А женщинам позволено заблуждаться.

— Я должен поговорить с этой барышней, — сдался Костя.

Ляля уже догадалась, о чём беседуют эти двое — интеллигентик с лайнера «Суворов» и бывший капитан нобелевского буксира. Что ж, капитан вёл себя точно так же, как и многие другие мужчины в её окружении.

Костя и Горецкий подошли, и Ляля тоже встала со скамьи. Она стянула с пальца кольцо с алмазом и царственным жестом протянула его Строльману — будто одаряла, а не возвращала украденное.

— Мои палачи его не заслужили, — величественно пояснила Ляля.

— Благодарю, — сухо произнёс Костя, принимая кольцо. — Лично я вас не прощаю, но господин Горецкий хлопочет о вашем освобождении. Могу ли я быть уверен, что вы, покинув эти стены, не примкнёте обратно к красным?

В привычной ситуации соперничества с мужчинами Ляля обретала себя необыкновенно быстро. И подчиниться для неё было неприемлемо. Всё, что получала в жизни, она получала только потому, что оставалась сама собой, — непокорной вопреки даже здравому смыслу. Горецкий усмехнулся.

— Я сделаю как требует долг, — ответила Ляля, будто Жанна д’Арк.

Костя Строльман помрачнел.

— Великодушие не выдвигает условий, — негромко сказал ему Горецкий.

Костя спрятал кольцо, точно взятку, в карман.

— Вы не даёте мне выбора, господин Горецкий, — с досадой признался он.

04

Из Казани Мамедов отправил в Петроград, в Главную контору компании, краткую телеграмму: «Оборудование доставлено точка работы возобновлены точка разведка обещает удачу». Из дворца на Сампсониевской набережной отстучали ответ: «Ждите в Нижнем Новгороде Вильгельма Хагелина».

Пароходы ещё рейсировали, и Мамедов перебрался из Казани в Нижний, в Нобелевский городок, стоящий на берегу Волги возле затихших ярмарочных пристаней. Ждать пришлось две недели. За это время Баку и Казань были освобождены от большевиков. Мамедов понял: жизнь требует быстрых решений, а их можно принимать только на месте, поэтому Вильгельм Хагелин, один из пяти директоров товарищества «Бранобель», едет на Волгу сам.

Господин Хагелин прибыл на пароходе из Рыбинска. Разъездной катер городка национализировали, и Мамедов нанял лодку. По Волге шарахался ветер, лодка разбивала носом тугие волны, и на пассажиров летели брызги.

— Давно я здесь не был, — задумчиво сказал Хагелин, разглядывая кремль на взгорье, просторное устье Оки и Флачную часовню на мысу.

Господину Хагелину было под шестьдесят. Сухопарый и энергичный, с бородкой клином, в пальто и шляпе он напоминал преуспевающего адвоката. Сейчас он руководил сбытом продукции Нобелей в Европе.

— Как дэла у прэдприятья? — спросил Мамедов.

Хагелин взялся за шляпу, чтобы её не сдуло.

— Удивительно, Хамзат Хадиевич, но всё не так уж и плохо. Более того, внезапно открываются весьма многообещающие перспективы. Потеряв Баку, Советы лишились всей нефти и стали более сговорчивыми. Мы предложим им новый нефтяной регион — Арлан, а взамен потребуем концессию и на Арлан, и на те предприятия «Бранобеля», которые Советы национализировали. Так что мы даже расширим свою деятельность, хотя и на концессионной основе.

Там, где сейчас плыла их лодка, до революции располагался ярмарочный рейд. Здесь собирались тысячи судов. Вся акватория была поделена: против пристаней скапливались баржи — пустым баржам запрещалось занимать место у причалов; подальше находилась стоянка буксиров; у Стрелки формировался «железный городок» — караваны барок с металлом уральских заводов; под Моховыми горами болтались сотни мелких паузков для быстрой перегрузки; у Дарьинской косы громоздились гигантские беляны с лесом; у Мочального острова бросали якоря коломенки; на Гребнёвских песках Оки толпились рыбные караваны. Сновали катера речной полиции, «фильянчики» везли на ярмарку подвыпившую публику, грузно разворачивались лайнеры с музыкой. А сейчас от былого столпотворения, дымного и шумного, не осталось и следа.

— Зачем отдавать болшевикам Арлан? — спросил Мамедов. — Нэ проще ли трэбовать концессью в обмэн на нашу нэфт йиз Баку?

Хагелин с пониманием усмехнулся.

— Бакинские предприятия нам вернут, но не позволят сбывать продукцию Советам. Центрокаспий подобен КОМУЧу, там эсеры. Турция — союзница Германии. А Британия берёт нефть у «Шелль», и «Шелль» воспрепятствует нашей торговле. Наши активы в Баку — увы, спящие. Однако Арлан поможет нам вопреки всему осуществить общенациональную экспансию в Советской России, подобную экспансии «Стандарт ойль» в Американских Штатах.

— «Шелль» знаэт об Арлане, — сообщил Мамедов. — Я льиквидировал ых агэнта, который пьитался пэрехватить наше новое оборудованье.

— Следовательно, необходимо поспешить. Успех не терпит промедления.

Казалось, что пустой и ветреный простор Волги здесь словно бы наполнен призраками уже исчезнувших пароходов, и Мамедову странно было слышать о развитии компании. Но он верил людям вроде Вильгельма Хагелина — этим воспитанным господам в сюртуках и шляпах, в пенсне и с тросточками. Нобелевцы умели преобразовывать землю. Там, где они появлялись, вскоре вырастали нефтяные вышки, вытягивались трубопроводы, строились заводы и верфи. Нобелевцы боролись и побеждали. Созидали. При них дикие народы обретали человеческий облик. И Мамедов не знал более благородного дела.

— Повторите, что вам сказал Турберн, — попросил Хагелин.

— Он сказал, что ещё нэ дошёл до нэфтеносных пластов, но ручаэтся, что теорья Губкина вэрная, значит, нэфт там йест.

Хагелин внимательно посмотрел на Мамедова.

— Хамзат Хадиевич, господин Нобель поручил мне довести до вашего сведения наш замысел. Нам необходимо выполнить два условия. Во-первых, большевики должны сохранить территорию Арлана под своим контролем, и поэтому я направляюсь к Троцкому в Свияжск объяснять значение Арлана…

Мамедов знал Хагелина больше четверти века. Бакинские промыслы Хагелин возглавил в 1896 году. Он строил посёлок для работников в Сабунчах и командовал флотилией, при нём компанию Нобелей пытались выкупить Ротшильды. В кровавом 1906 году, когда армяне и азербайджанцы резали друг друга, а черносотенцы резали всех, когда большевики поджигали вышки, а по улочкам Баку скакали казаки, Хагелин получил письмо с обещанием убить его. Убийца глумливо извинялся, если не успеет управиться до Рождества. В Батуме недавно застрелили другого нобелевского управляющего, так что угроза была серьёзной. И Мамедов вывез Хагелина в Петербург. Мамедов помнил ожесточённое лицо Хагелина, когда пароход выходил из Бакинской бухты, и Хагелин глядел на город, затянутый дымами горящих промыслов. Этот швед на себе ощутил первобытную свирепость Азии, которая вдруг вероломно вгрызлась в горло маленькой Европы, возведённой нобелевцами на раскалённых древних солончаках, истекающих бурой нефтью.

Сейчас у Хагелина было такое же лицо.

— А во-вторых, — говорил он, — все геологические материалы по Арлану — все карты, таблицы, схемы и образцы пород — должны быть только у нас. Если Совнарком завладеет этими данными, то возьмёт более удобного партнёра, который ничего не потребует сверх концессии. Например, «Шелль». И вот эту задачу можете решить только вы, Хамзат Хадиевич.

Впереди на берегу уже были видны белые баки с надписями «Бранобель».

— Что я должен прэдпринять? — спросил Мамедов.

— Необходимо снова добраться до Турберна и сделать это раньше, чем большевики. Заберите у Турберна всю документацию и привезите в Главную контору. Документация бесценна. А сам Турберн должен остановить работы, законсервировать скважины и укрыть оборудование Глушкова.

Мамедов усмехнулся:

— Ви думаете, что я всэмогущий, как дьжинн из лампы?

— Да, вы всемогущий, — просто согласился Хагелин. — Поэтому Эммануил Людвигович так на вас и надеется.

05

Лучшие пристани на Волге и Оке всегда были у «Кавказа и Меркурия». В Казани «меркурьевским» дебаркадером служил фигурный и резной плавучий терем с тремя шатровыми башенками — павильон, переправленный сюда после знаменитой Всероссийской промышленной выставки. Георгий Мейрер занял этот сказочный тесовый дворец под штаб своей флотилии.

Мейрер прогуливался по террасе вдоль балюстрады, ожидая прапорщика Фортунатова, особоуполномоченного КОМУЧа. С верхнего яруса дебаркадера Мейрер видел пароходы флотилии. Конечно, ему есть чем гордиться: ещё весной он, молодой мичман, был никем, а сейчас под его командованием почти тридцать судов — вооружённые буксиры, катера разведки и связи, транспорты, госпиталь, мастерская, две батареи на баржах и даже дивизион аэропланов.

Капитаны, вызванные в штаб, подъезжали к пристани на извозчиках.

— Георгий Александрович?.. — услышал Мейрер и оглянулся.

На террасе стоял Горецкий. Мейрер знал его с отрочества — с ним дружил отец, директор астраханского отделения «Кавказа и Меркурия». И Мейреру польстило, что Роман Андреевич называет его теперь по имени и отчеству.

— Хочу поблагодарить вас за спасение из тюрьмы.

— Я не мог не откликнуться, — ответил Георгий. — Уверен, вас арестовали по недоразумению. Чем закончилась ваша нобелевская миссия на «Русле»?

— Успехом, — улыбнулся Горецкий. — Баржу нашли и привели на место.

Горецкий казался Георгию образцом капитана: красивый, уверенный в себе, спокойный, мужественный. Такому на роду написано носить белый китель и вызывать восхищение дам. Георгий хотел быть похожим на Романа Андреевича — но водить не речные лайнеры, а морские военные корабли.

— На самом деле я рад, что вы попали в тюрьму, — добавил Мейрер.

Горецкий в изумлении поднял брови.

— Иначе я не заполучил бы вас. Здесь, в Казани, мне нужны капитаны, в которых я лично уверен. Я хочу доверить вам судно с важным грузом.

— Опять буксир? — наигранно огорчился Горецкий.

— Нет. Теперь — пассажирский пароход. Скорее всего, «Боярыню».

«Боярыня» была одним из лучших лайнеров общества «По Волге».

— А что за груз? — поинтересовался Горецкий.

— Об этом сообщу чуть позже… Всё, Роман Андреевич, нам пора идти. Вижу, явился господин Фортунатов.

Борис Фортунатов, командир дивизиона конных егерей, приехал верхом и попросту — без сопровождения. Возле мостика на дебаркадер он спешился и поставил лошадь к перекладине коновязи рядом с будкой сторожа.

Салон дебаркадера в штабе флотилии служил залом оперативного планирования, на сдвинутых столах были разложены лоцманские карты Волги в окрестностях Казани и Свияжска. На собрании присутствовали сам Мейрер, начальник штаба, офицер из контрразведки, три гражданских капитана — в их числе и Фаворский, командир второго дивизиона бронепароходов лейтенант Федосьев, комендант пристани и начальник казанской дистанции.

Борису Фортунатову, одному из руководителей КОМУЧа, было немного за тридцать. Он выглядел как солдат — в линялой гимнастёрке, бритый наголо от вшей, загорелый, худощавый, с пожелтевшими от табака усами. Трудно было поверить, что он имеет два университетских образования.

Фортунатов внимательно оглядел салон.

— Господа, — сказал он, — я полагаю, что здесь собрались люди чести, к тому же единомышленники в оценке политических перспектив России. Всё, что я сообщу, — секретные сведения, но я вам верю.

В салоне воцарилась тишина; стало слышно, как волна мягко толкается в борт дебаркадера, покачивая солнечные квадраты на стенах, и кричат чайки.

— При штурме Казани к нам попал золотой запас Российской империи.

Фортунатов сделал паузу, чтобы подчеркнуть значение своих слов.

— Большевики не смогли эвакуировать ценности Государственного банка, и в этом заслуга Боевой речной флотилии господина Мейрера.

Георгий покраснел как мальчишка. Он сразу догадался, о чём речь.

Большевики давно почуяли, что им не удержать Казань, и эшелонами поспешно вывозили всё, что могли. Железная дорога шла от города по левому берегу Волги. За несколько дней до штурма Казани Мейрер водил свои суда в рейд, чтобы огнём артиллерии и десантами уничтожить прибрежные батареи врага. Интуиция подсказала ему: надо зайти выше казанских пристаней и разрушить железную дорогу — и не важно, что Каппель этого не поручал.

На «Вульфе», своём флагмане, Мейрер поднялся до села Верхний Услон, высадил десант на левом берегу и начал стрелять по эшелонам. Пробитые снарядами паровозы лопались, будто чугунные пузыри, горящие теплушки лезли друг на друга, цистерны опрокидывались с насыпи вверх колёсами, как коровы вверх ногами. Десант из легионеров подорвал рельсы динамитом. Движение по железной дороге прекратилось. Золотой запас империи остался в Казани.

Каппель тогда отчитал Мейрера за излишний риск, но в глазах Владимира Оскаровича Георгий увидел тайное одобрение. Сейчас он понял его причину.

— Большевики готовят контрнаступление, — продолжил Фортунатов. — Как вы знаете, в Свияжск приехал сам Троцкий. У Красного моста и на Нижних Вязовых копятся крупные силы. Мы должны переправить ценности Госбанка из Казани в более безопасное место — в Самару. Способ у нас единственный — на пароходах. Комитет членов Учредительного собрания просит вас, господа капитаны, вместе с вашими судами принять участие в этой операции.

Три капитана молчали, раздумывая.

— Безусловно, это необходимо, — наконец произнёс Аристарх Павлович Фаворский. — Но и опасно. Почему же вы сделали выбор в пользу товарно-пассажирских судов? У вас немало вооружённых буксиров.

— Пассажирские суда быстроходнее, — просто объяснил Фортунатов.

Фаворский строго посмотрел на Горецкого и другого капитана:

— Господа, я соглашаюсь. Борьба требует и нашего вклада.

Горецкий, подумав, молча кивнул, и другой капитан тоже.

— Я не сомневался в вашем решении, — сказал Фортунатов. — Прошу вас прямо сегодня же начать самую тщательную подготовку судов к рейсу.

Фортунатов сделал ещё одну значительную паузу, выпрямился и одёрнул свою линялую гимнастёрку. Лицо его было очень серьёзным.

— И ещё, господа капитаны. Я обязан вас уведомить, что Комитет членов Учредительного собрания не считает это золото своей собственностью. Более того, он не считает золото собственностью Белого движения. Все ценности, которые попали нам в руки, являются собственностью всего русского народа целиком, и даже той его части, которая сейчас идёт за комиссарами.

06

«Ваня» — пароход комиссара Маркина — шёл из Нижнего Новгорода в Свияжск. Впрочем, название «Ваня» использовали только в речи, а на броне колёсного кожуха было по казённому начертано «№ 5», и всё: то есть пятая канонерская лодка Волжской военной флотилии. Триста сорок вёрст пути Маркин рассчитывал преодолеть за два дня. В Свияжске его ждал Троцкий.

Хагелин остался в каюте, а Мамедов выбрался на палубу и присел на скамейку за надстройкой. В кожухах гулко шумели колёса, над головой несло дым из трубы. Мамедов, щурясь, смотрел на волжский простор — свежий, солнечный и голубой. За орудийной башней артиллеристы играли в карты.

Мамедов отыскал способ доставить Хагелина к Троцкому. Пассажирское движение на Волге было упразднено, и Мамедов пробился в штаб флотилии, под который большевики заняли гостиницу «Россия», лучшую в городе. В роскошных, но захламлённых апартаментах Мамедова принял комиссар — и Мамедов узнал в нём морячка с «Межени». И все затруднения исчезли.

Рядом с Мамедовым нахально уселся мальчишка — помощник машиниста. Это был Алёшка Якутов. Его сжирало любопытство.

— Там в каюте Хагелин? — бесцеремонно спросил он.

— Эй, слюшай, ты откуда эго знаэшь? — поразился Мамедов.

Хагелин — не цирковой борец, чтобы всякие сопляки узнавали его в лицо.

— Видел на фотокарточке в журнале «Русское судоходство».

Журнал и вправду опубликовал статью про Карла Вильгельма Хагелина, когда его имя Нобели дали своему самому большому теплоходу на Каспии. Хагелин руководил разработкой дизельных двигателей нового типа. Алёшка до дыр затрепал все номера «Русского судоходства» в конторе отца.

— Вы работаете на Нобеля, да? — настырно допытывался он. — А правда, что Людвиг Нобель сам придумал танкеры, или это инженеры «Моталы»?

Первый настоящий танкер построили для Нобелей на заводе «Мотала» в Гётеборге. В честь пророка огнепоклонников его назвали «Зороастр». Алёшка читал, что возле нобелевских промыслов в Баку находится древнее святилище огнепоклонников с вечными огнями. Но «Зороастр» спустили на воду сорок лет назад, и Алёшка сомневался, что его собеседник при том присутствовал.

— Нэ знаю, дорогой, — ответил Мамедов. — Нэ моя компетенцья.

Алёшка был разочарован. По его мнению, быть у Нобелей и не заниматься пароходами — всё равно что иметь велосипед и держать его в кладовке.

— А что же вы делаете у Нобеля? — снисходительно спросил Алёшка.

— Командую охраной, — просто сказал Мамедов.

По левому борту мимо проплывал Макарьевский монастырь: невысокие рябые стены и старые липы выше дощатых кровель, хмурые башни с тесовыми шатрами, нахлобученными на стрельницы, ребристая пирамида колокольни, россыпь круглых куполов. Волна от «Вани» побежала к свайному причалу.

Алёшка слышал, что бакинские нефтепромышленники нанимают себе головорезов, которые защищают промыслы от бандитов, революционеров и фанатиков. Говорили, что такие головорезы выполняют задания и пострашнее.

— Это вы убили Рудольфа Дизеля? — напрямик спросил Алёшка.

Знаменитый конструктор погиб пять лет назад при весьма загадочных обстоятельствах: упал в море с борта парохода «Дрезден» и утонул.

— Конечно я, — сказал Мамедов.

Он был польщён и улыбался. Раньше никакой посторонний человек не проявлял интереса к его делам, будто он, Мамедов, — совершенно никто.

Алёшка зорко всмотрелся в толстое персидское лицо Мамедова.

— Врёте вы всё, — догадался он. — Инженеров нельзя убивать.

— Почему? — искренне удивился Мамедов.

— Кто ж тогда всё изобретать-то будет?

Мамедов даже развернулся к Алёшке.

— А инженера Шухова своими глазами видели? — не унимался Алёшка.

Вопрос был словно удар под дых.

— Вьидел, — подтвердил Мамедов.

Эмануил Людвигович Нобель и Владимир Григорьевич Шухов были теми людьми, за которых он отдал бы жизнь без малейших колебаний.

С Шуховым Мамедов познакомился примерно в том же возрасте, в каком сейчас был Алёшка, а Шухову, недавнему студенту, тогда было двадцать пять. Людвиг Нобель предложил ему спроектировать нефтепровод от промыслов в Балаханах до завода в Чёрном Городе. Никто в мире ещё не перекачивал нефть по трубе, а Шухов придумал, как это сделать, и разработал баки для хранения нефти — баков тоже никто ещё не сооружал. Упрямый Шухов сам приехал на промыслы наблюдать за строительством трубопровода, хотя болел чахоткой.

Юный Хамзат Мамедов работал аробщиком. Аробщики перевозили нефть в бочках на больших арбах. Хамзата потрясло, что покашливающий русский инженер одной лишь силой своего разума заменил унылый и тяжёлый труд многих сотен ишаков и людей на стальную трубу не толще руки человека.

Но аробщики не разделяли восхищения Хамзата. Они были недовольны потерей работы — и решили сломать трубу, а русского инженера убить. Хамзат взял винтовку, пошёл к Шухову и предупредил о нападении. Шухов, Мамедов и десяток русских строителей укрылись в развалинах какой-то древней мечети и отстреливались от толпы аробщиков, пока не подоспела помощь от полиции.

После того боя Хамзата взяли в караул при трубопроводе. Так началась работа Мамедова в компании «Бранобель» — и дружба с Шуховым. Владимир Григорьевич научил Хамзата читать и писать по-русски, объяснил, что такое прогресс и кто такие Нобели, а Хамзат не раз спасал своего учителя в смутах неспокойного Апшерона. Когда компанию возглавил Эмануил Людвигович, по совету Шухова была создана служба охраны, и командовать ею назначили Хамзата Мамедова. Со временем он занялся и промышленной контрразведкой.

— Познакомите меня с Шуховым? — дерзко попросил Алёшка.

— Тэбе зачем?

Алёшка возмущённо фыркнул. Шухов — это Шухов! Он революционер! Он создаёт мир будущего! Сетчатые своды, крыши-крылья, стены-мембраны, гигантские суда, маяки-гиперболоиды, мосты, купола — всю эту стальную и кружевную фантастику придумал Шухов! Его конструкции — как перья, как веера, они все на мачтах и растяжках, они сказочно причудливые — но ясные, как нотный стан! Их устройство было словно бы само собой разумеющимся, но никто до Шухова не мог извлечь его из законов физики и геометрии.

— Как зачем?! — Алёшка вперился в Мамедова. — Я тоже буду инженером! Только Шухов изобретает вообще всё, а я буду изобретать корабли!

Конечно, он будет изобретать корабли! Стремительные корабли — на планерах, на электричестве, на огненных ракетах, на солнечном свете!

Мамедов глядел на Алёшку и мял толстыми пальцами мясистое лицо.

— Да кто ты такой, мой голубчик?

07

И не думая прикрываться, Ляля уселась в постели, навалившись голой спиной на стену, взяла со стола коробку папирос и спички, высекла огонёк и закурила. Яркая луна в окошке освещала её круглые плечи, груди и живот. Тикали ходики. Где-то во дворах бабахнул выстрел, и потом принялась гавкать собака. Роман лежал неподвижно, заложив руки за голову, и отдыхал.

— Горецкий, тебе не важно, как меня зовут? Ольга? Елена? Лидия?

— Ляли мне вполне достаточно, — негромко ответил Роман.

— И ты не спросишь, что я делала на «Межени»? Чем я вообще занимаюсь у красных? Вдруг я шпионка? Вдруг я заколю тебя во сне кинжалом?

— Я не Марат, моя дорогая, а ты не Шарлотта Корде.

После освобождения Ляля забрала свой саквояж из номеров и переехала к Роману. Квартиру в доме на Поперечно-Воскресенской улице Горецкий снял ещё до ареста, и хозяйка честно дождалась, когда постоялец вернётся. Ляля не знала, что удерживает её возле этого мужчины, ведь хватило бы и одной ночи. Но она осталась и на вторую ночь, и на третью.

Может, она заскучала по человеку своего круга? Вряд ли: Раскольников уже телеграфировал в Нижний, что скоро приедет во флотилию. Видимо, её, Лялю, притягивали мужчины, которые были к ней безразличны. Так она доигрывала свою незавершённую любовь с Гумилёвым, холоднопламенным Гафизом. Ляле казалось, что теперь, с новым опытом, она может победить чужое равнодушие, но увы: нельзя изменить пустоту — в ней нечего менять.

— Сегодня я ходила посмотреть на обсерваторию, — рассказала Ляля, — и налетели аэропланы. Сбросили несколько бомб.

— Пристани тоже бомбили.

— Я могла погибнуть.

— Под бомбой — маловероятно, — улыбнулся Горецкий.

Ляля томилась от безделья. На пристани к Роману ей соваться не стоило — там её уже один раз опознали, и Ляля просто гуляла по городу. Подальше от центра Казань была такой же, как при большевиках: обшарпанные стены, битые стёкла, обрывки плакатов, телеги, мусор, разломанные заборы, трава на мостовой между булыжников, куры во дворах, обыватели неясных сословий в потрёпанной одежде, студенты, прачки с бельём, бродячие спекулянты, чиновники без места, мальчишки, татары в халатах, пьянь возле трактиров.

— Знаешь, Горецкий, ты ведёшь себя как хам. — Ляля изящно сбила пепел папиросы в грязную тарелку на столе. — Мне не нужны любовные признания. Любовь — смешной буржуазный пережиток, мещанская ситцевая занавесочка перед койкой, на которой физически здоровые самцы и самки насыщают потребности своей природы. Но разговор — это совсем другое. Воспитанные и культурные люди всегда найдут друг в друге пищу для ума.

Горецкий усмехнулся:

— А в моей жизни не происходит ничего примечательного.

— Продолжай, — благосклонно кивнула Ляля.

— Меня назначили капитаном парохода «Боярыня». Это забавно, потому что лет восемь назад я хотел стать капитаном подобного судна, но не вышло.

Десятилетие перед мировой войной было эпохой конкуренции лайнеров. Битву судокомпаний развязало общество «По Волге», жаждущее превзойти «Кавказ и Меркурий». Флагманом «поволжцев» стал новый пароход «Граф», изящный и скоростной; по его образцу общество построило ещё два лайнера — «Графиню» и «Гражданку». В ответ «меркурьевцы» заказали Коломенскому заводу лайнеры «отечественной» серии, винтовые теплоходы с дизельными двигателями: «Бородино», «Кутузов», «Багратион» и «Двенадцатый год».

Общество «По Волге» и товарищество «Самолёт» не поверили в дизеля. Сормовский завод построил для «самолётовцев» колёсные паровые лайнеры «Великая княжна Ольга» и «Великая княжна Татьяна», а для «поволжцев» — колёсные паровые лайнеры «Витязь» и «Баян». Публику потрясли невиданные прежде излишества: фотографические студии, ванные комнаты, почтовые отделения, фонтаны в салонах, картины, ковры и красное дерево.

Попутно компании обновляли весь прежний флот и меняли команды. В обществе «По Волге», где работал Горецкий, без капитанов оказались старые лайнеры знаменитой «вельможной» серии: «Боярыня», «Княжна» и «Царица». Роман был уверен, что ему доверят какой-нибудь из этих пароходов, но ему предложили должность первого помощника на роскошном «Витязе».

Впрочем, разумеется, на «Витязе» Роман познакомился с Катей Якутовой. Брак с Катей обеспечил бы ему протекцию Дмитрия Платоновича, но никакого расчёта в отношениях Роман не имел. Катя ему нравилась сама по себе. И он не мог её забыть, поневоле сравнивая с ней других женщин, и Лялю тоже. Катя всегда искренне интересовалась тем, с кем общалась, будь то отец, разбойный братишка или первый помощник Горецкий, а вот Ляля настойчиво требовала интереса к собственной персоне. Или хотя бы развлечения.

— Почему тебе забавно командовать «Боярыней»? — допытывалась Ляля.

Роман с трудом вернулся к мыслям о лайнере.

Забавного в командовании «Боярыней» ничего не было. До революции капитан парохода, владеющий паями своей компании, мог войти в правление, а со временем и возглавить совет директоров. Должность капитана открывала путь к вершине. И вот сейчас он, Роман Горецкий, всё-таки стал капитаном — однако вожделенной вершины уже не существовало: большевики упразднили все частные пароходства. Предложение Мейрера разбередило былые надежды Романа, и ему было досадно, что в стране всё полетело кувырком.

— Должность капитана «Боярыни» напоминает мне, что я упустил свой шанс, — пояснил Горецкий.

— Революция дала свободу, — возразила Ляля. — Все шансы у тебя в руках.

Роман разозлился. Это заявление — лишь высокомерная демагогия.

— Кстати, дорогая, из-за «Боярыни» нам придётся попрощаться, — с лёгким удовлетворением сообщил он.

Ляля надменно выпрямилась. Сейчас она была очень красива — в густой татарской синеве ночи, обнажённая и оскорблённая.

— Ты меня выгоняешь? — вызывающе полюбопытствовала она.

Роман не хотел ссор, не хотел ничего доказывать или мстить.

— Нет. Просто по приказу КОМУЧа один дивизион флотилии и часть пассажирских судов уходят в Самару. И «Боярыня» в числе уходящих.

— И ты не зовёшь меня с собой?

Ляля не намеревалась связываться с Горецким надолго или ехать за ним куда-то, что за вздор? Но спокойная готовность Романа расстаться была как-то даже унизительна. Такую, как она, может бросить лишь такой, как Гафиз.

— Революция подарила тебе свободу, — не удержался Роман.

Ляля поняла издёвку и вспыхнула — в душе. А внешне сохранила ледяную невозмутимость. Растягивая движения, она соскользнула с кровати и, голая, пошла за одеждой. Пусть Горецкий смотрит — и запоминает её ослепительную наготу. Память об этой наготе обязана мучить его ещё очень и очень долго.

08

Охрана Троцкого носила блестящие кожаные куртки и будёновки.

— Проходи, товарищ Маркин, — разрешил часовой у прохода на перрон.

Комиссара Волжской флотилии здесь хорошо знали.

— А эти со мной. — Маркин по-хозяйски кивнул на Хагелина и Мамедова.

Спецпоезд Троцкого стоял на главном пути станции Нижние Вязовые. Непривычно длинный, он сам напоминал флотилию: два паровоза, клёпаные броневагоны с пулемётами на крышах, пассажирские пульманы и товарные вагоны, штабной вагон и вагон-ресторан, открытая платформа с броневиком. Спецпоезд был настоящей маленькой армией с артиллерией, кавалерией и самокатчиками, с телеграфным отделом, типографией и оркестром.

Троцкий принял нобелевцев у себя в командном салоне с большим столом для топографических карт и столиком стенографистки. Одетый в серый френч, Троцкий сидел в кресле и пил чай из стакана с подстаканником. Мамедов холодно и внимательно разглядывал главнокомандующего большевиков.

— Прошу. — Троцкий указал стаканом на стулья. — Рад познакомиться, господин Хагелин. Мне сообщали, что Гуковский предлагал вам возглавить всю нефтяную промышленность Баку, но вы не согласились.

— Гуковский злоупотребляет кокаином, — непроницаемо сказал Хагелин.

— Это не ответ, — возразил Троцкий. — Вы не верите в социализм?

— Не верю, — спокойно подтвердил Хагелин.

Троцкий быстро усмехнулся с привычной уже снисходительностью.

— С производственной точки зрения не всё ли равно, кому подчиняться — Нобелю или нефтяному комиссариату?

— Не в этом дело… Лев Давидович, не вынуждайте меня вступать на зыбкую почву рассуждений о власти Советов.

— Ничего страшного, — тотчас сказал Троцкий. — Вас не расстреляют.

— Я не верю, что советская власть соберёт достаточно сил, чтобы вернуть себе Апшерон, — вежливо сказал Хагелин. — Чем же мне тогда руководить?

Бакинская коммуна без боя сдала Баку Центрокаспию, военно-морскому правительству эсеров и меньшевиков. А Центрокаспий не подчинялся Москве.

— Центрокаспий — опереточная труппа, — едко бросил Троцкий.

— Однако он обозначил определённую перспективу.

— И какую же? — Троцкий иронично наклонил голову.

— Наш специалист по Баку — Хамзат Хадиевич, — уклонился Хагелин.

— Ну, извольте вы. — Троцкий посмотрел на Мамедова.

За окнами вдруг кто-то заорал, бабахнул выстрел, но Троцкий не обратил на это внимания. Потом мимо окон проехал паровоз, за ним потянулся эшелон с грязными теплушками, и в салоне потемнело. Троцкий включил лампу.

— Цэнтрокаспый нэ защитит Баку, — вдумчиво начал Мамедов. — Через мэсяц «Армия ислама» возьмёт город. А за мусаватистами прыдут турки. Йим достанутся промыслы и Батумский порт. Но это нэ понравится аньгличанам. Они выдвинут из Перьсии экспедицьонный корпус, выбьют турок и захватят Апшерон. И ни турки, ни аньгличане нэ будут продавать вам нэфт.

Троцкий подумал. Видно было, что мыслил он молниеносно.

— Не буду спорить с таким прогнозом, — сказал он. — Тем более что у вас — как передал мне Маркин — есть какое-то особое предложение, верно?

— Фирма «Бранобель» — не враг советской власти, — тщательно взвешивая слова, произнёс Хагелин. — Нобелям чужд марксизм, но они всегда осознавали несправедливость ренты и компенсировали этот изъян экономики, оставаясь приверженцами принципов частной собственности. И сейчас семья согласна принять национализацию своих активов при условии концессии на них.

— На данном этапе концессия — приемлемый компромисс, — охотно кивнул Троцкий. — Судите сами: у нас и в армии служат царские генералы.

— Что же мешает нам наладить сотрудничество?

— У нас коллегиальное руководство, — пояснил Троцкий. — Убедите всех, а не только меня в обоюдной выгоде концессии.

— Наш аргумент — новое богатое месторождение взамен Апшерона.

Троцкий посмотрел искоса, будто не доверял:

— Я не ослышался?

За окном красноармеец протащил по перрону козу, привязанную за рога.

— Вы не ослышались. У нас ещё нет полных доказательств, но скорее всего, наши геологи не ошиблись. Более того, Лев Давидович… Если мы правы, то подтвердится теория господина Губкина, по которой нефть можно будет находить везде, а не только там, где она сама выступает на поверхность земли.

Троцкий, как птица, закинул голову, улыбаясь своим мыслям.

— Наша компания хотела бы получить концессию и на разработку нового месторождения тоже, — завершил Хагелин. — Таковы условия Нобелей.

— А где это месторождение? — спросил Троцкий. — Или секрет фирмы?

— Общие координаты — разумеется, не секрет. Устье реки Белой.

Троцкий вскочил и шагнул к столу, на котором лежали карты.

— Покажите, — потребовал он.

Хагелин тоже поднялся на ноги.

— Вот эта зона. — Он очертил на карте неопределённый круг. — Село Арлан.

— А рядом — Сарапул… — пробормотал Троцкий.

— Ваши сылы Сарапул нэ удэржат, — сказал Мамедов. — Я там был и знаю ситуацью. Сарапул под угрозой ударов ыз Ыжевска, Уфы и Казаны.

Троцкий весело блеснул очками на Мамедова.

— Вы не стратег, любезный друг. Казань падёт со дня на день. Я вышлю к Сарапулу флотилию, и через месяц устье Белой надёжно будет советским.

— Возьмите на пароход Хамзата Хадиевича, — попросил Хагелин как бы невзначай. — Его присутствие на Арлане ускорит нашу сделку.

— Как угодно, — легко согласился Троцкий.

Задумчиво сплетая пальцы, будто перед приятной работой, он прошёлся вдоль стола и замер у окна, разглядывая вокзал Нижних Вязовых.

— Итог, господин Хагелин, — веско сказал он, точно диктовал резолюцию. — Вы предъявляете мне доказательства нефтеносности района, я обеспечиваю вам две концессии. Вы удовлетворены?

— Безусловно, — слегка поклонился Хагелин.

— Что ж, вечером пойдёт эшелон на Москву, сможете уехать с хорошей новостью. Я распоряжусь о месте для вас, господин Хагелин.

Хагелин и Мамедов по очереди пожали тонкую и сильную руку Троцкого.

Возле штабного вагона их ждал Маркин. Он щёлкал семечки и щурился на неяркое августовское солнце, делая вид, что беззаботен, однако Мамедов заметил, как он шарит глазами по сторонам. Красноармейцы, ругаясь, по сходням скатывали с платформы на перрон неуклюжий бронеавтомобиль.

— Нэ видно твоэй подруги? — с ироничным сочувствием спросил Мамедов.

Маркин швырнул на рельсы семечки из горсти.

— Ещё не вернулась из разведки, — ответил он с досадой и тревогой.

А Троцкий в это время звонком вызвал к себе телеграфистку.

— Срочно юзируйте в Пермь командарму-три Берзину, — распорядился он; телеграфистка в кожаной куртке достала блокнот и карандаш. — Текст такой: «Безотлагательно отправьте пароход с вооружённым отрядом для поиска и ареста геологической экспедиции в районе устья реки Белой».

Это решение Троцкий принял мгновенно — едва только Хагелин заговорил о новом месторождении. Игра с Нобелями — прекрасное занятие, однако все козыри должны быть у него.

09

Ночью Ляля пешком дошла от Казани до Арахчинского затона, в караулке растолкала старого бакенщика — связного красных, и тот перевёз её на правый берег Волги. От деревни Печищи разбитая дорога через луга и перелески вела в село Введенское. На полпути Лялю встретил конный разъезд Пролетарской стрелковой дивизии. Ляля сказала, что она политработник Военной флотилии и личный друг Троцкого, и Троцкий её ждёт. Боец уступил Ляле свою лошадь.

Свияжск, ещё недавно ухоженный и уютный, превратился в чудовищный табор. Троцкий собирал здесь армию для штурма Казани. Улицы были забиты обозными телегами, всюду сновали красноармейцы, дымили полевые кухни, для которых сломали все заборы и срубили половину деревьев. Купеческие особняки, старенькие белёные церковки, монастырские корпуса, ремесленное училище и женская гимназия были отданы под солдатский постой.

Ляля не знала, где сейчас находится Троцкий: может, в своём спецпоезде на станции Нижние Вязовые — это в пяти верстах от города? Но откуда-то из-за домов донеслись фальшивые трубы и медные тарелки «Марсельезы», и Ляля улыбнулась, догадавшись, что Лев Давидович непременно на митинге.

Толпа красноармейцев заполнила площадь перед угловатым и кряжистым храмом времён Ивана Грозного. Над шапками и знамёнами торчала гранёная ступенчатая колокольня с куполом. Троцкий стоял на доске, положенной поперёк открытого автомобиля «паккард», а рядом возвышался гипсовый памятник красно-бурого цвета: бесформенный коленопреклонённый человек, срывающий с шеи петлю. На постаменте из брусьев было написано «Иуда».

— Думаете, Иуда — предатель, подлая морда? — кричал Троцкий, словно бы готовый броситься с автомобиля на толпу. — А кто вам это говорит? Попы? Да они сами своего бога давным-давно запрягли как мерина!

Взбудораженная толпа гудела. Троцкий метался и блестел очками.

— Иуда просто взял Иисуса за грудки и сказал ему: тебе с твоими баснями цена в базарный день — тридцать сребреников, больше никакой дурак не заплатит! И сдал чудотворца околоточному, как буяна в трактире!

Толпа недоверчиво смеялась. Троцкий чувствовал себя всемогущим.

— Иуда — первый революционер! Он даже богу не позволил напялить себе на выю верёвку религии! А вы-то почему позволяете, братцы? Вы живёте хуже скота, а попы на ваши деньги вот какие хоромины отгрохали! — Троцкий указал рукой на храм. — И вот какие! И вот! — Троцкий тыкал пальцем куда-то над крышами и липами Свияжска. — Эй ты, в шапке, видишь или ослеп? Отвечай!

Толпа не поняла, у кого Троцкий спрашивает, и каждый решил, что у него.

— Да видим мы всё! — закричали Троцкому. — Долой попов!

Ляля восхищалась талантом и энергией Льва Давидовича. Троцкий не разъяснял, не проповедовал — он нападал, лупил толпу по головам, глумился, и толпе это нравилось. Троцкий ничего не боялся. В нём клокотал напор ярмарочного зазывалы: все чуяли, что их хотят объегорить, но поддавались — весело же, дерзко, ещё посмотрим, кто кого, один раз живём!.. Ляля понимала всю сомнительность аргументации Троцкого, но Троцкого интересовало не просвещение, а побуждение масс. Его правота была поэтической.

Возможно, Ляля и влюбилась бы во Льва Давидовича. Там, в Петрограде, ей нужен был человек, который вытеснил бы Гумилёва. Но надменный Гафиз никогда не боролся за превосходство, потому никто и не мог его превзойти. А Троцкий боролся всю жизнь. И выглядел как уездный счетовод, даже френч и страшный бронепоезд не меняли этого впечатления. И стихов он не писал.

После митинга Ляля в сутолоке потеряла Троцкого, но к ней пробилась девушка в красной косынке и кожаной куртке, подпоясанной ремнём. Лев Давидович возил в своём бронепоезде красивых машинисток и телеграфисток, которых называл «маркитантками половой революции».

— Нарком будет ждать вас в доме Медведева, — зло сообщила девушка.

Дом мещанина Медведева, небольшой деревянный особняк с колоннами, служил свияжской резиденцией Льва Давидовича. Караул пропустил Лялю во двор — её помнили по прежним визитам; на кухне её накормили, и Ляля в ожидании Троцкого заснула в его кабинете на кожаном диване.

Другая «маркитантка» разбудила Лялю почти в полночь.

— Что желаете, Лялечка? Чай? Кофий? Спирт? — за столом весело спросил Лев Давидович. Он по-домашнему был в белой рубашке и офицерских галифе на резиновых помочах. — Впрочем, я вру! Кофия нет, а спирт не рекомендую!

Ляля засмеялась. «Маркитантка» поставила её чашку под кран самовара.

— Я видела вас на открытии памятника, — сказала Ляля. — Вы, Троцкий, как всегда, великолепны. Однако не кажется ли вам, что Иуда — это слишком?

Троцкий задорно сверкнул глазами сквозь стёкла очков.

— Великие свершения производятся великими страстями, Лялечка, — без смущения заявил он. — Стадо не понимает, что значит «террор» или «отделение церкви от государства». А вот Иуда на пьедестале поневоле потрясает!

— Но к чему ведёт это потрясение?

— К освобождению от любых догм!

«Маркитантка» принесла Троцкому тарелку солдатской перловой каши. Троцкий вытащил из кармана галифе платок и протёр оловянную ложку.

— Расскажите же, что у врага выведала наша прекрасная разведчица?

— Увы, ничего, — вздохнула Ляля. — Впрочем, может, кое-что и есть… Белые переводят из Казани в Самару большую группу пароходов. Среди них и вооружённые буксиры, и лучшие товарно-пассажирские суда.

Троцкий опустил ложку.

— Лялечка, вы добыли архиважные сведения!

— Что же в них особенного? — удивилась Ляля.

— Мыслите аналитически, моя богиня! — оживился Троцкий, довольный поводом продемонстрировать свою проницательность. — Неужели вы думаете, что КОМУЧу в Самаре требуются пароходы?

Отнюдь нет, судов там и так до чёрта! Этот рейс нужен для транспортировки чего-то очень ценного!

— Вы намекаете на золотой запас? — тотчас догадалась Ляля.

Командование армии и флотилии знало о потерянном золоте; собственно, только возврат ценностей и объяснял столь долгое присутствие в Свияжске председателя Реввоенсовета республики. Царицын был важнее Казани, однако Троцкий прикатил под Казань, а не в Царицын, потому что потерянное золото предназначалось для выплаты немцам по условиям Брестского мира.

— Лялечка, вы даёте нам шанс спасти революцию! — заявил Троцкий.

Он вскочил и принялся ходить по гостиной. В свете керосиновой лампы длинная тень Троцкого беззвучно перемещалась по стене, оклеенной обоями в цветочек, по задёрнутым на окнах занавескам, по буфету с посудой. Казалось, что это качается огромный маятник, отмеряющий поступь времени.

Троцкий спохватился и оглянулся.

— Останетесь со мной, Ляля? — прямо спросил он. — Пристань неблизко.

У пристани за мостом собирались пароходы Волжской флотилии; там пришвартовался и «Ваня», канлодка № 5, - судно Коли Маркина.

Ляля давно ждала от Троцкого подобного предложения: по её мнению, великие мужчины неизбежно вожделели великих женщин. Удовлетворённо улыбаясь, Ляля произнесла заранее заготовленную на этот случай фразу:

— Троцкий, не смешите, я не стану отнимать вас у истории!

Внезапно стёкла в тёмных окнах задребезжали от дальнего взрыва.