Лицо Славцева выразило крайнюю степень удивления:

– Я не совсем понял…

– Давайте по-другому… в начале вечера как выглядела Анита Геннадьевна? Как были уложены ее волосы?

Между бровей Натана залегла морщина, он долго молчал, думая о чем-то, а потом потянулся за телефоном:

– У меня есть, кажется, снимок… сейчас… ах, да, вот. – Он протянул мобильный Речковскому, и тот увидел фотографию Аниты с высокой прической, в которой красовалась заколка-канзаши. Лейтенант уже собирался вернуть телефон Славцеву, как вверху экрана всплыло сообщение: «Ну что – все у тебя, могу забрать?», подписанное «Зимин».

Славцев буквально выхватил у него мобильный, но тут же постарался взять себя в руки и скрыть слишком явно охватившее его волнение:

– Простите, одну минутку… это по работе…

«Конечно, по работе, – усмехнулся про себя Речковский. – Только вот на кого ты работаешь на самом деле, паренек? Зимин – один из кандидатов на мэрское кресло, и с чего бы ему задавать тебе такие странные вопросы? Ладно, меня не касается».

– Так о чем мы говорили? – спросил Натан, закончив набирать текст в телефоне. Лицо его стало заметно спокойнее, да и руки прекратили совершать хаотичные движения по подлокотникам кресла.

– Я спросил, не изменилась ли прическа Аниты Геннадьевны в конце вечеринки. Ну не знаю – может, она волосы распустила, еще что-то…

– Волосы? Ах да! – оживился Натан. – Аните Геннадьевне стало нехорошо буквально за час до того, как начали разъезжаться гости, она уходила в дом на несколько минут и вернулась с волосами, собранными в хвост, а не с уложенными, как до этого.

– А праздник проходил во дворе? – уточнил Речковский, записывая ответ.

– Да, мы вызывали кейтеринговую службу, накрывали половину двора тентом на случай дождя, но его, к счастью, не было.

– И гости все время провели во дворе?

– Конечно.

– А была у кого-то возможность войти в дом?

– Разумеется. Там ведь туалетные комнаты, и вход на первый этаж был свободный. Кто угодно мог войти и воспользоваться, как же иначе? Ну вот Люся, например, заходила, подруга Дины Александровны, потом… заместитель Аниты Геннадьевны, жена его… да полно народа.

«Засада, – с жалостью к себе подумал лейтенант. – Придется отрабатывать весь список гостей, а он, как я подозреваю, будет не на три фамилии».

– Если у вас больше нет вопросов, товарищ лейтенант… – начал Славцев нерешительно. – Мне нужно срочно уехать.

– Я вас не задерживаю, спасибо, что уделили время, – Речковский поднялся и вышел вслед за Натаном в прихожую.

Когда за его спиной захлопнулась входная дверь, Илья, движимый скорее любопытством, чем служебным долгом, постоял еще пару минут, прислушиваясь к происходившему в квартире. До него доносились только обрывки фраз, из которых Илья сделал вывод, что Славцев торопится на встречу с Зиминым, которому должен что-то передать.

«Уж не компроматом ли на свою начальницу приторговываете, господин Славцев? – хмыкнул про себя Речковский, спускаясь пешком с пятого этажа. – А прокачусь-ка я следом, мало ли…»

Илья передвигался по городу на мотоцикле, что давало возможность для маневра, и в случае чего он мог легко скрыться с глаз того же Славцева, если тот вдруг обнаружит за собой слежку.



Славцев колесил по улицам, как будто потерялся, Илья старался держаться в двух-трех машинах от него, чтобы не примелькаться. Наконец машина Славцева свернула к тем самым ангарам, где было найдено одно из тел, и Илье стало сложно прятаться. Он повернул за первый ангар, оставил там мотоцикл и бегом направился к следующему, где припарковался Натан. Тот, с кем была назначена встреча, еще не появился, и Илья, прижавшись к стене ангара, постарался максимально приблизиться к объекту, чтобы иметь возможность слышать разговор или хотя бы рассмотреть того, кто приедет.

Ждать пришлось довольно долго. Славцев, видимо, нервничал, то и дело выходил из машины, закуривал и, сделав пару затяжек, выбрасывал сигарету. Наконец с противоположной стороны показалась машина, и Илья, напрягая зрение, постарался увидеть номер. Автомобиль остановился, из него вышел высокий мужчина в костюме и направился к Натану. Но то, конечно, не был Зимин – Илья неплохо знал, как выглядит один из кандидатов в мэры, и это точно был не он. Мужчина приблизился к Натану и что-то сказал, тот попятился к машине. «Так… давайте только без драки, господа политики», – подумал Илья, осторожно выглядывая из своего убежища.

Однако без драки не обошлось, более того – в тот момент, когда Славцев все-таки протянул мужчине какой-то пакет, в руке у последнего оказался десантный нож. У Речковского совершенно не было времени, чтобы сообразить, как сделать лучше, потому он поступил так, как смог – выхватил пистолет, заорал, выстрелил и побежал к упавшему на землю Славцеву. Мужчина, прихрамывая, бежал к своей машине, но пакета в руках у него Речковский не увидел. Автомобиль сорвался с места и унесся прочь с такой скоростью, что запросто мог бы привлечь внимание сотрудников ДПС. Правда, Илья отдавал себе отчет в том, что у водителя наверняка имеется какой-нибудь волшебный документ…

Славцев лежал на боку, прижимая обе руки к правой нижней части живота, и стонал. Илья опустился на колени и спросил:

– Кто это был?

– Вы?! – вздрогнув всем телом, прошептал Натан. – «Скорую»… пожалуйста…

– Вызову, вызову, – кивнул лейтенант, осматривая землю вокруг. – Что в пакете было? Быстро говори, а то передумаю, ну?

– Кассета… и бумаги… банковские документы… – простонал Натан, закатывая глаза.

Пакет обнаружился под колесом машины – видимо, в последний момент Славцев успел бросить его туда, за что и получил удар ножом. Илья сунул пакет за пояс джинсов и набрал номер неотложки.

– Сейчас приедут. Дай-ка я посмотрю. – Он попытался убрать руки Натана от раны, но тот застонал еще громче, и Речковский решил его не трогать. – Это ты, выходит, решил переметнуться? Подсобрал материал на свою работодательницу и решил перепродать? Ну и дурак. За такое не платят. Скажи спасибо, что я любопытный и мотоцикл вожу хорошо, сейчас бы ты уже с ангелами беседовал. Хотя – какие тебе-то ангелы, предатель?

Славцев открыл глаза:

– Это… не мое… я не собирал… эта кассета Зимину принадлежит. И документы тоже…

– Интересно девки пляшут… а как это добро у Аниты оказалось?

– Не знаю… Зимин попросил только достать и привезти ему, обещал хорошо заплатить. Анита не выиграет выборы… а мне куда деваться? Уехал бы…

– Ну вот чуть и не уехал – метра на два вниз. Ладно, молчи пока, не трать силы. Вон уже неотложка…

Со стороны города приближалась, завывая сиреной и мелькая синей мигалкой, машина «Скорой помощи».



Кассету они смотрели втроем, закрывшись поздно вечером в кабинете майора Кучерова. Сделали они это по единственной причине – Анита Комарец исчезла. Ее мобильные телефоны были вне сети, домой ее отвез водитель, но домработница категорически утверждала, что хозяйка будто сквозь землю провалилась – как приехала, видели все, а вот куда и как ушла – никто. Полина попросила Галину Васильевну осмотреть вещи и выяснить, не пропало ли чего, а Кучеров в это время делал запрос на вокзал.

Речковский ходил по кабинету и заметно нервничал – только что майор наорал на него и пообещал, что выгонит со службы за нарушение приказов старшего по званию. Илья за собой вины не чувствовал. Ну да – вместо того, чтобы отправиться в коттедж Аниты за списком гостей, поехал за Славцевым, решившим сделать маленький гешефт – но ведь получилось, что это был правильный выбор, и Натан теперь останется жив, хоть и будет долго лечиться после операции. Однако у Кучерова было другое мнение, каковое он и довел до сведения своего подчиненного, использовав выражения далеко не парламентские.

– Она купила билет на рейс в Москву из соседнего города, – вдруг произнес Кучеров, мониторивший что-то на экране компьютера. – И уже улетела. А в Москве она пересаживается на рейс в Прагу. Мы ее больше не увидим. Что, интересно, ее заставило так скоропостижно бежать?

– Содержимое кассеты, – произнесла Каргополова. – Зимин оказался человеком, который в курсе того, что на ней записано. И Анита не могла допустить обнародования этой записи. Думаю, теперь мы можем это посмотреть.

Запись на кассете была не очень качественной, то и дело полосила, но это объяснялось еще и датой, стоявшей в углу кадра – в буквальном смысле прошлый век. В кадре – большая кровать в совершенно пустой комнате, на кровати сидит миловидная стройная девушка в короткой юбке и облегающей маечке на бретельках. Лица сначала не было видно, но в какой-то момент девушка повернулась к камере, о существовании которой, очевидно, не знала, и Полина с удивлением узнала в ней Аниту Комарец – только очень молодую и с немного иными чертами лица.

– Погодите… – произнес и Речковский, подавшийся вперед, ближе к экрану. – Это не Анита?

– Она, – кивнул Кучеров. – Нос другой и скулы, но это точно она.

В это время на пленке появился мужчина – взрослый, явно старше пятидесяти, и начал раздеваться так буднично, словно пришел домой после трудового дня.

– Порнуха, – со вздохом констатировал Кучеров.

Но все оказалось еще хуже. Как только мужчина, оставшись в трусах, повалил безучастно сидевшую Аниту на кровать, в комнату ворвались трое в масках и принялись избивать его. Анита же только перебралась подальше, к спинке, и поджала под себя ноги. Через пару минут мужчина уже лежал на полу почти без движения, и один из напавших, вынув пистолет с глушителем, выстрелил ему в голову. Двое других стащили с кровати Аниту и несколько раз сильно ударили в лицо – кулаками, с размаху. Она, видимо потеряла сознание, потому что осталась лежать без движения до тех пор, пока запись не оборвалась.

– Ну и кто что-нибудь понял? – спросил Кучеров, закуривая.

– Что тут понимать? – пожал плечами Речковский. – Трудилась наша Анита Геннадьевна в молодости женщиной нетяжелого поведения. Налетели какие-то ребята с разборками, она просто под замес попала, вот и все.

– Нет, не все. – Полина, изучавшая бумаги из папки, показала им счет из швейцарской клиники. – Лицо Аните Геннадьевне поправляли за границей, в очень хорошем заведении. И сумма тут указана немалая. А вот эти бумаги – документы о продаже рыбоперерабатывающего завода в одном из дальневосточных городов. Продавец – Зимин Николай Спиридонович, покупатель – Ярошенко Павел Дмитриевич. Знаете, кто это?

– Нет, – в один голос отозвались Речковский и Кучеров.

– А это, уважаемые, очень крупный в прошлом криминальный авторитет Паша Ярый. А вот что еще тут лежит… – она вынула две фотографии, сделанные на модный в те годы пленочный фотоаппарат. На снимках был изображен мужчина лет сорока в обнимку с Анитой Комарец – но до того, как лицо ее претерпело изменения. – Видите? На коленочках держит. И сдается мне, ребята, что вот этот человек, которого на видео убили, это и есть Зимин. Как, кстати, зовут вашего кандидата в мэры?

– Иван Николаевич, – сказал Кучеров.

– Еще вопросы есть?

– А то! Но ответов на них мы совершенно точно уже не получим. Анита Геннадьевна благополучно долетела до Москвы и торопится пройти таможню в Шереметьево.

– Может, так оно и лучше? – задумчиво сказала Полина, убирая бумаги в папку. – Ушла сама, без скандала и позора.

– Так что – Кику выпускаем? – спросил Вячеслав, открывая форточку.

– Кику выпускаем. А я, пожалуй, поеду в гостиницу и посплю. Слишком много всего сегодня…

– Вы Лагутину-то допросили?

Полина только рукой махнула:

– Ужасно это все, парни… Но давайте об этом завтра, а? Я с ног валюсь, а надо еще разговор этот как-то из головы выбросить.

– Так, может, по коньячку? – предложил Речковский. – По пятьдесят – и по норам? Слово даю – помогает.

Полина переглянулась с Вячеславом, тот пожал плечами, и все трое направились в ближайший бар.

В это время в московском аэропорту Шереметьево Анита Комарец уже прошла регистрацию на рейс и таможенный контроль и теперь сидела за столиком в кафе и наблюдала сквозь оконное стекло за тем, как взлетают и приземляются самолеты. Через полтора часа один из них унесет ее отсюда навсегда – и она забудет все, как ночной кошмар. Забудет маленький поселок на окраине земли, бордель в Южно-Сахалинске, убитого на ее глазах бизнесмена Зимина, оказавшегося отцом одного из ее нынешних соперников на выборах. Забудет собственное изуродованное лицо и несколько пластических операций, слегка изменивших ее внешность. Забудет день, когда Паша Ярый принес ей новые документы на имя Аниты Горской, а также студенческий билет одного из сибирских вузов и документы на квартиру, принадлежащую теперь ей. Пять лет учебы, редкие «подработки» – встречи с нужными Ярому людьми, потом вполне предсказуемая гибель Паши в расстрелянном «Мерседесе». Она в то время уже была адвокатом, помогавшим его людям избегать серьезных наказаний, потому пришлось срочно продавать квартиру почти за бесценок и бежать из города куда глаза глядят – в буквальном смысле. Так она оказалась в крошечном городке под Осинском, купила там скромную квартирку, устроилась адвокатом в одну из частных контор и первые годы отчаянно боялась темных улиц, незнакомых мужчин и медленно едущих по дороге машин с тонированными стеклами. Но ее никто не искал, а кассету и бумаги, прихваченные в сейфе Ярого, она так и не уничтожила, хотя надо было сделать это сразу – именно при помощи кассеты Паша заставлял ее делать все, что ему было нужно. Она была свидетелем убийства, она знала, что случится с Зиминым в комнате борделя, сама заманила его туда по приказу Паши. Но время шло, а за ней никто не охотился, и Анита осмелела, стала появляться на людях, а потом познакомилась с Александром Комарцом, немного странным, но очень перспективным профессором. То, что у него были жена и дочь, сперва не смущало Аниту, но со временем она поняла, что хочет наконец выйти замуж и стать респектабельной уважаемой дамой. Письмо, написанное жене Александра, произвело на ту слишком сильное впечатление. Но Анита и в этом не считала себя виноватой – каждый выживает как может. Да, остался неприятный побочный эффект в виде Кику, но она не видела в этом большой проблемы. Правда, здесь немного просчиталась, и избалованная взбалмошная девка попортила ей немало крови и нервов, однако и Кику теперь нет в ее жизни.

Анита много думала, пока ехала в такси до аэропорта, и пока летела сюда, в Москву, и точно поняла, кто украл кассету у нее. Это была не Кику – той просто нравилось изводить ее намеками, и, брякнув про темное прошлое и получив реакцию, она использовала это потом просто ради своего удовольствия. Кассету же взял Натан. Больше просто некому, а он имел доступ в кабинет и часто там оставался. Для чего ему нужна была эта кассета, Анита не знала. Да и какая теперь-то разница, если все закончилось? Еще несколько часов – и мэр Осинска Анита Комарец исчезнет точно так же, как когда-то Анюта Горюнова, девочка из заброшенного рыбацкого поселка на самом краю земли.

Убийца

Вы помните, о чем мечтали в детстве? Я всегда мечтала иметь отца. Да, я хотела, чтобы мой папа забирал меня из детского сада каждый вечер, а не оставлял на пятидневке, как мама, чтобы он приходил на утренники и водил по воскресеньям гулять. Я завидовала всем, у кого были отцы, даже тем, у кого они появлялись только в выходной, зато проводили с ними весь этот день. Мой папа умер, когда я еще не родилась, и мама не любила говорить об этом. Я росла с мыслью, что меня в чем-то обделили, кто-то злой отнял у меня то, чего мне так не хватало – отцовскую любовь. «Пусть у меня будет папа», – думала я, засыпая в Новый год и накануне своего дня рождения, и это было самой большой моей мечтой, хотя я и понимала, что она, увы, несбыточная.

О том, что мой отец жив-здоров, я узнала случайно. Моя мама не отличалась изобретательностью и, как большинство матерей-одиночек того времени, выдумала историю о погибшем родителе. Правда, не учла, что, став старше, я начну подслушивать ее разговоры с тетей Людой – сестрой, в честь которой меня назвали. И вот однажды в таком разговоре промелькнуло имя «Александр» и название «Осинск». Тетка сокрушалась, что, живя совсем недалеко, «этот козел» ни разу даже не навестил родную дочь, не посмотрел, как она выглядит – не говоря уже о том, чтобы «подкинуть деньжат». Мама возражала, что и без его помощи справляется, а Люсе (то есть мне) вовсе незачем такую травму наносить – ребенок, мол, считает, что отец погиб, пусть так и будет. Помню еще, как тетка возмущенно говорила, что законную дочь «козел», небось, балует, а у Люськи даже туфель праздничных нет. Так я выяснила, что, помимо оказавшегося живым отца, у меня есть еще и сестра. Не могу сказать, что именно испытала в тот момент – шок ли, обиду, злость… Скорее – любопытство. Мне исполнилось десять лет, я выросла в уверенности, что папы у меня нет исключительно по трагической случайности, а теперь нужно было привыкать к мысли о том, что он все-таки есть и даже живет в соседнем городе. Любопытство заставило меня однажды перерыть спрятанную мамой жестяную коробку от печенья, в которой она хранила документы и все, до чего не должны были дотянуться мои руки. На самом дне коробки я нашла конверт – единственное письмо маме от отца, датированное годом моего рождения. С трудом разбирая острый мелкий почерк, я выяснила, что моего появления на свет отец вовсе не хотел, уговаривал маму «избавиться» и отказывался от всех обязанностей по моему воспитанию в случае, если она решит рожать. Я была слишком мала, чтобы понять все до конца, но одно уяснила четко – он не хотел, чтобы я родилась. Он меня не любил. На конверте не стояло адреса, но имя и фамилия отца были написаны полностью – Александр Комарец.

С этого момента, вернув коробку с документами на место, я задалась целью увидеть человека, который отказался от меня, даже не увидев. Я повторяла про себя его имя и надеялась, что, когда он встретит меня, то все изменится. У меня будут сестра и отец. О том, что есть еще две мамы – моя мама и той, второй девочки, я, конечно, не думала. В моих детских мечтах все складывалось по щелчку пальцев, как в сказке – папа видит меня и решает, что ошибся тогда, десять лет назад, а теперь должен восстановить справедливость.

Однажды зимой я совершила совсем уж дурацкий поступок. Стянув из маминой сумки деньги, я купила билет на междугородный автобус, соврав в кассе, что еду в детскую больницу, и отправилась в Осинск. Я уже знала, что следует сделать, чтобы получить адрес, а потому на автовокзале сразу направилась в адресное бюро. Сидевшая в застекленном «стакане» пожилая женщина, похожая на Старуху Шапокляк, долго и подробно расспрашивала меня, зачем я ищу адрес Александра Комарца. Я не знала, что говорить, оказалась не готова к такому допросу и уже хотела сдаться и убежать, но тут за меня вступился какой-то огромный дядька в распахнутой куртке и сдвинутой на затылок волчьей шапке-ушанке:

– Мать, да выдай ты уже девчонке адрес, она вон замерзла вся, аж нос синий. Может, это батя ейный… Только очередь создаешь своими расспросами!

И Шапокляк сдалась, протянула мне бумажку с синей надписью «Справка» и адресом, по которому проживал в Осинске Александр Комарец.

Я немного погрелась на автовокзале и отправилась искать улицу и дом. Осинск вовсю готовился к Новому году, люди метались по магазинам, надеясь урвать к столу что-то, кроме пресловутых «ножек Буша». Мне попались несколько человек, несущих елки, женщина с целым пакетом мишуры… У нас за покупку елки всегда отвечала тетя Люда, но она попала в больницу, а мама, разрывавшаяся между двумя работами, конечно, о такой ерунде, как новогодняя атрибутика, просто не думала.

Дом отца я нашла, когда уже начало смеркаться. Стояла во дворе пятиэтажки и, высчитав по номеру квартиры подъезд и этаж, таращилась на два окна на третьем этаже. Там, за этими окнами, жил он. Наверняка сейчас его не было дома, но зато его дочь, моя сестра, уже вернулась из школы. Возможно, именно сейчас она делает уроки или смотрит телевизор… и у них, конечно, тоже будет елка на Новый год, и подарки, и празднично накрытый стол… Моя мама из кожи вон лезла, чтобы у меня было все, потому я не испытывала зависти к возможным подаркам или каким-то вкусностям, что будут у моей сестры. Меня грызло другое – она встретит Новый год с папой, а я, возможно, проведу праздник у мамы на работе, если тетю Люду не выпишут.

Я простояла под окнами часов до восьми, не чувствуя, что совершенно замерзла, но даже приблизиться к подъезду, а не то чтобы войти внутрь и позвонить в квартиру, так и не решилась. Я была как будто во сне и боялась проснуться, но тут, словно в сказке о Золушке, в моей голове начали тикать невидимые часы, и я очнулась, поняв, что должна немедленно бежать на автовокзал, иначе пропущу последний рейс.

На автобус я успела, плюхнулась на свое место, тяжело дыша, и только теперь почувствовала, как колет кончики пальцев ног и горят щеки. Я терла их тыльной стороной варежки, делая только хуже. В полупустом автобусе мои манипуляции заметила молодая женщина, пересела ко мне, отняла варежку:

– Не делай так! Потерпи, сейчас отогреешься. Ноги тоже замерзли? – я кивнула. – Снимай сапожки, – она сама нагнулась и стянула с меня войлочные сапожки, принялась растирать пальцы, которые уже ничего не чувствовали. – Терпи-терпи, сейчас будет лучше. Ты почему одна так поздно?

– Я… в больницу… в глазную… – пробормотала я сквозь слезы.

– А родители чего же?

– Мама… работает… а папа в командировке, – зачем-то выпалила я и почувствовала, как покраснела, хотя вряд ли мои щеки могли стать еще более яркими.

– Ты, выходит, самостоятельная совсем? Это хорошо. Но так поздно одной все равно не нужно ездить. Ты от автовокзала далеко живешь?

– Две остановки на автобусе в сторону рынка.

– Я тебя провожу, нам по пути. Тебя как зовут?

– Люся…

– А я Мария Семеновна. Тебе лет десять, Люся? Ты никогда танцами не занималась?

– Нет.

– А хотела бы? У тебя ножки очень хорошо гнутся. В балет, конечно, поздно, а вот в эстрадные танцы – вполне.

– У нас нет такого кружка…

– Я знаю, – улыбнулась Мария Семеновна, и я, перестав стесняться, начала рассматривать свою попутчицу.

У нее была очень короткая стрижка, а волосы выкрашены в пепельно-белый цвет. Одета Мария Семеновна была очень модно и ярко, в красную короткую шубку и темно-синие джинсы, на ногах – красные же дутые сапожки, в таких ходила у нас в школе дочка директора универмага. От женщины пахло какими-то удивительными духами – нежными, цветочными.

– Я живу в Осинске и веду кружок современного танца во Дворце культуры, – продолжала она. – Может быть, твои родители смогли бы привозить тебя на занятия?

– Нет, – сразу сказала я, представив, как моя и без того замученная мама везет меня на автобусе в другой город на занятия.

– А если я договорюсь с ними и буду возить тебя на своей машине?

– У вас есть машина? Тогда почему вы едете на автобусе? – удивилась я.

– Потому что я еду в гости к своей маме, а машина нужна сегодня и завтра моему мужу, – улыбнулась Мария Семеновна. – В общем, если ты не против, я бы поговорила с твоими родителями. Мне кажется, ты будешь хорошей танцовщицей.

Внутри меня разлилось что-то теплое – посторонние люди никогда не говорили мне таких слов, и я очень захотела, чтобы эта красивая и яркая женщина пришла к нам домой и уговорила маму разрешить мне танцевать.



Дома меня ждала такая трепка, о которой я даже подумать не могла. Мама, придя с работы и не обнаружив меня, пошла по всем подружкам – никто меня не видел, а школу я, разумеется, прогуляла. Бедная мама носилась по всему городу, с ужасом оттягивая момент, когда придется идти в милицию и обзванивать больницы и морги. Мы столкнулись с ней у подъезда, и мама, схватив меня за воротник искусственной шубы, так встряхнула, что я клацнула зубами:

– Ты где была, дрянь такая?! Я же весь город, весь город!.. Что думать – не знаю! Я с тебя сейчас всю шкуру спущу!

Мария Семеновна наблюдала за происходящим с легким изумлением, но решила все-таки вмешаться:

– Простите, пожалуйста… меня зовут Мария Захарцева, я руководитель танцевальной студии «Юность»… мне бы хотелось поговорить с вами относительно будущего вашей дочери.

Не знаю, что так подействовало – то ли мягкая, интеллигентная речь Марии Семеновны, то ли ее фамилия, но мама отпустила меня, выпрямилась и заправила под шаль выбившиеся пряди волос:

– Захарцева? Вы не Евдокии Алексеевны дочь? Маша?

– Да, – улыбнулась Мария Семеновна. – А вы знаете мою маму?

– А кто в нашем городе не знает вашу маму? Половину детишек она принимала. Вы извините, что я так расшумелась… Люся с утра в школу ушла, а учительница говорит – не было ее, и весь день где-то шастала, я весь город на уши поставила…

Я умоляюще посмотрела на Марию Семеновну, и та еле заметно кивнула – мол, я тебя не выдам.

– Я приехала маму навестить, а заодно присматриваю девочек в коллектив, у нас после Нового года всегда добор. Вот познакомилась с вашей Люсей, хочу у вас разрешения попросить трижды в неделю возить ее в Осинск на занятия.

– В Осинск? – По маминому лицу промелькнула тень недовольства. – Да как же я ее буду возить, когда у меня две работы?

– Этого не потребуется. Я буду возить ее сама. У вашей девочки отличные данные, ей необходимо заниматься.

Теперь мой умоляющий взгляд устремился уже на маму – мне безумно хотелось, чтобы она разрешила. Я буду ездить в Осинск, и кто знает, может, в один прекрасный день столкнусь там с отцом. Или он увидит меня на каком-нибудь концерте и узнает…

– Мамочка… – Я сложила руки в варежках под подбородком. – Мамочка, пожалуйста… я буду все-все делать дома! Я полугодие без троек заканчиваю!

– Но я же не могу вот так… – пробормотала обескураженная мама. – Незнакомому человеку… это ведь другой город. Да и беспокойство такое, и бензин…

– Это все не имеет значения, – сказала Мария Семеновна. – Давайте сделаем так. Если можно, я бы зашла к вам завтра вечером, и мы бы обсудили все более детально.

Я вцепилась в мамину руку и даже ногами затопала от нетерпения:

– Мамочка! Ну пожалуйста!

И мама сдалась.



Свой первый день в студии «Юность» я до сих пор помню в мельчайших подробностях, потому что именно тогда я впервые столкнулась лицом к лицу с Кику. Так вышло, что мы были одного роста, и меня поставили с ней в пару на танец, где мы изображали орешки от большой кедровой шишки. Мария Семеновна подвела меня к светловолосой девочке в синей юбке и белой футболке и сказала:

– Дина, это Люся, она будет танцевать с тобой. Люся, пока посмотри, какие движения выполняют девочки, а когда запомнишь, становись в пару к Дине Комарец.

Комарец! Услышав эту фамилию, я застыла на месте и не сразу сообразила, что мне нужно отойти к стене и посмотреть начало танца.

– Отойди! – зашипела Дина, потому что я мешала ей, и я отшатнулась, прилипла спиной к холодной стене.

Я не сводила глаз с тонкой фигурки Дины, кружившейся в общем хороводе, мне казалось, что она здесь лучше всех – а как же могло быть иначе, ведь она моя сестра…

Мы подружились не сразу – своенравная, взбалмошная Дина не стремилась общаться со мной, я была моложе на два года. Но постепенно, стоя в паре на «Орешках», мы стали общаться. Дина с удивлением выслушала историю о том, что Мария Семеновна возит меня на своей машине в соседний город, что мы познакомились в автобусе – о том, почему оказалась в нем, я, конечно же, умолчала. Дина не сразу поверила в эту историю, но постепенно убедилась, что я не вру. Она стала помогать мне учить те связки и танцы, которых я не знала, и я очень быстро догнала группу. Способности у меня действительно были, и Мария Семеновна вскоре решила поставить танец, где я буду солировать. Это, к моему удивлению, очень разозлило Дину – оказывается, до моего появления местной «звездой» была она. Мне стоило больших трудов убедить ее в том, что я ни о чем не просила Марию Семеновну, я даже пробовала отказаться от сольного номера – настолько важны были для меня отношения с Диной, только-только начавшие налаживаться.

На первый концерт мама приехать не смогла, зато Динкины родители сидели в первом ряду. От волнения я едва не забыла все движения – с первого ряда на меня смотрел мой отец. Я узнала его сразу, Динка была очень на него похожа…

Когда в самом конце мы все вышли на общий поклон, я не могла заставить себя не глазеть на того, кто даже не подозревал о моем существовании. Отец был выше среднего роста, темноволосый, с густыми бровями, сходившимися к переносице, когда он хмурился. В руке он постоянно крутил небольшой браслет из бусин, украшенный красной кисточкой. Мать Динки я не рассматривала – она меня совершенно не интересовала, как будто была каким-то побочным продуктом.

Когда концерт закончился, Дина потянула меня за руку:

– Идем, я тебя с родителями познакомлю, – но я, поняв, что не смогу произнести ни слова и буду выглядеть дурочкой в глазах отца, замотала головой, вырвала руку и убежала в туалет, где, запершись в кабинке, рыдала до тех пор, пока меня там не обнаружила уборщица.

Домой меня отвезла Мария Семеновна. Она уже знала, что никакого отца у меня нет, что я все выдумала про его командировку в тот день, когда мы познакомились. Знала, что мама так устает на работе, что крайне редко заглядывает в мой дневник, но при этом учусь я хорошо, почти на одни пятерки. Познакомилась я и с ее матерью, которая оказалась врачом и работала в родильном отделении нашей небольшой больницы. Я стала часто бывать в ее квартирке, помогать по хозяйству, ходить за хлебом и молоком, а взамен получила доступ к библиотеке, где, помимо медицинской литературы, оказалось еще множество прекрасных интересных книг.

Отношения с Диной становились все более дружескими, но я наотрез отказывалась от всех ее предложений зайти в гости – это казалось мне чем-то немыслимым, я почему-то была уверена, что отец непременно меня узнает, и неизвестно, чем это закончится. Мне даже в голову не приходило, что он понятия не имеет о том, что я существую.

В их квартире я оказалась в тот день, когда отравилась Динкина мать. К этому времени моя мама устроилась на цементный завод, и мы, обменяв свою квартиру на меньшую, перебрались в Осинск, что, конечно же, облегчило мою жизнь. Мы с Диной стали практически неразлучны, я пошла в ту же школу, где училась она, и на переменах мы непременно секретничали в уголке, вызывая недоуменные взгляды моих и Динкиных одноклассников. Два изгоя сошлись и вцепились друг в друга, чтобы как-то выжить среди сверстников, не прощавших мне то, что я новенькая и пришла в середине года, а Динке – ее характер и странность. Но нам никто и не был нужен.

В тот мартовский день со мной случился неприятный казус – в школьном дворе меня толкнул в растаявшую снежную кашу одноклассник, здоровенный второгодник Гавриков. Я растянулась во весь рост, намочила и пальто, и колготки, и даже шапку. Пока дойду до дома – простыну, и Динка, жившая через дорогу, предложила зайти к ней и все быстренько почистить и высушить.

– Моих все равно дома до вечера не будет, – объяснила она, когда я в очередной раз заупрямилась. – Мама на работе, а папа куда-то с утра уехал, сказал, что будет поздно. А ты в таком виде еще и насморк подхватишь, а то и похуже чего, а у нас концерт через две недели.

Словом, выбора у меня не осталось, пришлось идти…

Впустив меня в квартиру, Динка небрежно сбросила прямо на пол у вешалки дорогую белую дубленку – страшную редкость в нашем городке – и пошла куда-то вглубь квартиры, велев мне раздеваться и проходить. Я замешкалась, пытаясь расстегнуть верхнюю пуговицу на пальто, но петля-резинка закрутилась намертво и не поддавалась. Я крутила ее во все стороны и вдруг услышала истошный визг Динки. Мгновенно сбросив сапоги, я побежала на голос и замерла на пороге спальни, пораженная увиденным. Динка стояла на коленях перед кроватью и, закрыв ладонями лицо, раскачивалась из стороны в сторону и выла, а на кровати, аккуратно заправленной красивым красно-коричневым покрывалом с кистями, лежала ее мать, одетая в странную одежду, и, казалось, спала. Рядом на тумбочке лежало несколько пустых упаковок от таблеток. Мне было всего двенадцать, но я в ту же минуту поняла, что мать Динки мертва и причиной наверняка стали таблетки.

Динка выла все громче, я зажала уши, совершенно не понимая, что делать, и в этот момент в дверь позвонили. Я вышла в коридор и, подойдя к глазку, спросила:

– Кто там?

– Это соседка. Что там у тебя происходит, чего ты орешь, как дурная?

– Это не я…

Я с трудом отперла замок и впустила женщину в теплом длинном халате. Она удивленно оглядела меня с ног до головы и спросила:

– Ты кто?

– Я Люся…

– А Динка где?

– Она там… в спальне… мне кажется, что ее мама умерла…

Тетка секунду смотрела на меня, приоткрыв рот, а потом ринулась в комнату, откуда заорала не хуже Динки. Мне стало так страшно, что я забыла о своем мокром насквозь и грязном пальто, о захлестнувшейся петле, о промокших колготках… Сунув ноги в сапоги и подхватив портфель, я кинулась вон из квартиры, даже забыв закрыть за собой дверь. Я бежала, не разбирая дороги, не понимая, куда вообще мчу, и абсолютно потом не помнила, как попала домой, открыла квартиру… Меня долго рвало в туалете, потом я, как могла, застирывала пальто, пришивала разорванную петлю и все время чувствовала себя предательницей. Я убежала и бросила Динку в тот момент, когда, наверное, была ей нужна…

На следующий день Динка не пришла в школу, а мы с мамой сразу после уроков поехали в наш родной городок навестить тетю Люду. Пока взрослые суетились в кухне, накрывая стол, меня послали в булочную за хлебом. Завернув за угол дома, я вдруг увидела знакомую мужскую фигуру и даже приостановилась от удивления. Но глаза меня не подвели – это действительно был отец. Он быстрыми шагами приближался к подъезду, держа в руках букет тюльпанов, а у двери его ждала невысокая темноволосая женщина в накинутой на плечи светлой дубленке. Отец поцеловал ее, отдал ей цветы и, обняв за плечи, повел в подъезд. Меня опять затошнило, в глазах потемнело, но нужно было идти в булочную… Я еще не до конца понимала то, свидетелем чего стала только что, но в том, что отец ведет себя чудовищно, была уверена. Его жена умерла, Дина там, наверное, с бабушкой, они готовятся к похоронам – а он в соседнем городе целует другую женщину и идет к ней в гости с букетом… И тут меня осенило – да ведь и к моей маме он приезжал, наверное, так же, говоря, что едет в командировку. Дарил цветы, целовал ее – а дома его ждали жена и маленькая Динка… Пришлось спешно свернуть к ближайшему дереву, где меня основательно вывернуло наизнанку.

Весь день до самого отъезда домой я тихо просидела в комнате тетиной крошечной квартирки, листала журнал с моделями вязаных свитеров и все пыталась избавиться от стоявшей перед глазами картины. Отец врал. Он врал всем и всегда – своей жене, Дине, моей маме, этой женщине, к которой приехал… Может, даже хорошо, что в моей жизни он никакого участия не принимал, мне хотя бы не будет так больно, как Динке, если она узнает.

С похорон матери Динка изменилась. Выйдя из больницы, куда попала с нервным срывом, она, во-первых, запретила всем, в том числе и мне, звать себя по имени, и стала Кику – так кликал ее отец. Во-вторых, перекрасила волосы в черный цвет и стала собирать их в высокий пучок и закалывать странными заколками в виде тонких палочек, украшенных то цветами, то камнями, то какими-то красивыми свисающими по волосам нитками. Когда я спросила, что это, она небрежно, с оттенком легкого превосходства объяснила:

– Хана-канзаши. Это заколки, которые придумали гейши.

– А кто такие гейши?

– Гейша – это женщина-праздник. Она украшает жизнь мужчины, может развлечь разговором или танцем. – Кику сделала изящный жест рукой. – Ради гейши мужчина может решиться на что угодно.

Это было слишком сложно для моего понимания, да и из уст четырнадцатилетней Кику звучало странно и даже как-то неприлично.

– Зачем тебе это?

– Затем! – сузив глаза, прошипела она. – Затем, что я никогда не буду такой, как мама! Я не буду сидеть и ждать, я буду получать все, что захочу.

И мне вдруг показалось, что она знает все о своем – ну и моем тоже – отце.

Анита Геннадьевна появилась в их квартирке ровно через сорок дней после похорон, и Кику вообще понесло. Она стала ярко и странно краситься, научилась курить и почти все свободное время пропадала в танцевальном кружке. Я то и дело заставала ее с какой-нибудь книгой о Японии, Кику просто бредила факультетом восточных языков и учила японский и китайский, совсем запустив школу. Мне казалось, что она сошла с ума… Аните она наедине грубила, а в присутствии отца называла «матушкой» и строила из себя смиренную овцу, однако стоило тому закрыть дверь, как Кику превращалась в фурию и изводила Аниту. Та терпела и даже не жаловалась, но, мне кажется, с облегчением вздохнула, когда Кику поступила учиться и уехала в Москву.

Мы с ней переписывались, на каникулы она приезжала домой, тогда мы много времени проводили вместе, и я видела, как она изменилась внутри. Мужчин Кику ненавидела, но причину этой ненависти не объясняла даже мне. У отца к этому времени появилась очередная любовница в соседнем городке, потом еще одна. Не знаю, подозревала ли его Анита – скорее всего, у нее не было на это времени, они переехали в новый дом, она стала депутатом местного городского совета, словом, двигалась в политику. Отец же в какой-то момент начал стремительно стареть, однако кобелиного инстинкта не утратил. Когда Кику уехала в Японию, случилось самое отвратительное, что я вообще могла себе представить. Отец решил приударить за мной. До сих пор не понимаю, как ему не приходило в голову присмотреться ко мне повнимательнее – я ведь была даже похожа на них с Кику…

Я училась в медицинском институте, домой приезжала на выходные и каникулы – всего два часа электричкой, а маме требовалась помощь, она уже болела и с цементного завода ушла, устроилась киоскером и торговала газетами и журналами в ларьке на вокзале. Мы еле сводили концы с концами, я работала сперва санитаркой, потом после практики устроилась на «Скорую» фельдшером – в то время это было можно. И вот в одну из таких поездок домой я и наткнулась в магазине на отца. Поздоровалась, поинтересовалась, как дела у Кику, а он вдруг пригласил меня в ресторан. Я сперва не заподозрила ничего – ну как же, он же отец моей подруги, мой отец, в конце концов, хоть и не знает этого… Но в ресторан он явился с букетом, поцеловал мне руку, а за столом завел разговор о том, как давно присматривается ко мне, какая я красивая и умная, как мне необходима другая жизнь, как он может мне в этом помочь… Я никак не могла взять в толк, чего именно он от меня хочет, в свои двадцать я еще не имела никакого опыта в отношениях с мужчинами – так, редкие свидания с однокурсником, а тут взрослый человек, отец подруги… И когда он, провожая до дома, вдруг прижал к стене и полез целоваться, от омерзения меня вывернуло прямо на него, я оттолкнула его обеими руками, бросила букет и убежала, захлебываясь слезами. Мерзость, какая мерзость… как он вообще мог…

Я уехала на следующий день и старалась теперь обходить все места, где могла столкнуться с ним случайно. Этот человек для меня умер. Но оставалась еще одна проблема – Кику. Я не знала, как мне поступить, рассказать ли ей об этом или лучше молчать, чтобы не портить отношений. Я понимала, что Кику знает об отце все, но выдержит ли еще и такую правду?

С этого дня со мной начали твориться странные вещи. Я плохо спала по ночам, мне постоянно снились мужские руки, прижимающие меня к стене и лезущие под юбку. Руки всякий раз были разными, а вот лицо всегда было его – моего отца. Я вскакивала с кровати, падала на пол и отжималась до тех пор, пока не валилась на коврик в полнейшем изнеможении. Я пыталась отвлечь себя фильмами, книгами – ничего не помогало. Я пристрастилась к снотворным, но в какой-то момент поняла, что такая зависимость вот-вот превратится в патологическую, а это значит, что я не смогу работать. Нет, терять профессию не хотелось, и я прошла двухнедельный курс детоксикации. Помогло – но только от лекарственной зависимости. Очистить память не мог никакой детокс. Один из институтских приятелей, с кем я общалась в интернете, предложил курс гипноза, но от этой идеи я отказалась сразу же, поняв, что наговорю в процессе такого, о чем потом буду жалеть. Нет, я должна была справиться сама.

Тем временем отец серьезно заболел – об этом рассказала Кику. Она страшно злилась на Аниту, которая отмахивалась от ее предложений заставить отца уехать лечиться в Москву или хотя бы пройти полный курс обследования. Сама же Кику уговорить его не смогла – как многие мужчины, напуганный до смерти перспективой мучительного угасания, отец решил все по-своему и покончил с собой. Утром Кику нашла его в гараже висящим в ременной петле. Не могу себе представить, что она испытала, пройдя через подобное второй раз. Сперва мне было очень жаль ее, но потом это чувство сменилось каким-то отвратительным по сути, но верным по содержанию чувством – справедливость восстановилась, теперь отца нет и у нее.

Я не пришла на его похороны, не могла заставить себя сделать это. Кику, ставшая вдруг богатой наследницей, по-прежнему приходила ко мне и даже одолжила денег, когда я решила открыть свой частный кабинет. Говорят, что в психологи и психотерапевты идут люди, неспособные самостоятельно разобраться с собственными тараканами в голове – ну это точно про меня. Я так самозабвенно копалась в себе, подводя под это научную базу, что совершенно отрешилась от окружающего мира. Мама к этому времени уже умерла. Меня же не интересовали ни отношения, ни встречи, ни что-то еще. Правда, я тоже в какой-то момент унаследовала кое-что от тети Люды и, выгодно продав старинную икону и восемь золотых монет царской чеканки, а также ее квартирку и нашу с мамой, смогла купить себе неплохую двушку в новом доме и даже съездить в Испанию. А потом дела в частном кабинете пошли в гору, и финансово я стала чувствовать себя неплохо, да и запросов особых у меня не было. Мои «тараканы» бодро маршировали в голове, заставляя придерживаться идеального порядка, педантично вести дела и поддерживать всюду идеальную чистоту. Для мужчины в моей жизни места просто не оставалось.

Кику жила как канарейка, которую никогда не запирают в клетку – летает где хочет, щебечет песенки и ни о чем вообще не беспокоится. Она завела огромную оранжерею, покупала редкие сорта цветов, наняла садовника. Выглядеть она стала еще более странно, чем в подростковом возрасте, – наносила этот ужасный макияж «под гейшу», одевалась в старинные кимоно, в своей половине дома переделала все на манер японских жилищ, завела раздвижные ширмы, футоны на полу вместо кроватей, низкие столики, возле которых можно сидеть только на коленях… Я почти перестала бывать в их доме, но Кику появлялась сама – в офисе, в моей квартире, совершенно не заботясь о том, рада ли я ее видеть. А мне она с каждым разом все больше напоминала отца – и внешне, и манерой говорить, и все чаще во мне поднималась обида за то, что у нее папа был – пусть даже такой, как наш, а у меня – нет. И она для него была дочерью, которую он любил и баловал, оставил ей кучу денег, дорогущую коллекцию и половину прекрасного дома, а меня он отверг еще до того, как я вообще родилась. И единственное, что он попытался сделать, так это залезть ко мне под юбку… мерзость. Воспоминания о том вечере становились острее всякий раз, когда я видела Кику, и мне больших трудов стоило потом вытеснить их из головы.

Кику все доставалось просто и без усилий, и это с каждым днем злило меня все сильнее. Я вынуждена часами разбираться в чужих проблемах, иметь дело с психически нездоровыми людьми, чтобы заработать себе на какие-то свои «хотелки», а Кику достаточно просто пойти в банк и снять со счета необходимую сумму. Она легко тратит бешеные деньги, выписывая со всего света чахлые кустики, чтобы потом разгуливать по оранжерее и любоваться цветущими хризантемами, а я бьюсь с сумасшедшей бабой, которой в видениях является покойный муж. Все это заставляло моих «тараканов» хаотично бегать, а не маршировать, и от этого беспорядка в голове мне становилось все хуже.

Кику, словно нарочно, продолжала порхать по жизни, заводила мимолетные романы, которые обрывала ровно в тот момент, когда ее партнер начинал настаивать на чем-то серьезном, а у меня с мужчинами не складывалось. Не скажу, что я не пользовалась вниманием, вовсе нет, но… я не могла преодолеть в себе тот ужас, который испытала, когда отец пытался поцеловать меня. Не помогали ни сеансы самовнушения, ни работа над собой – в каждом мужчине я видела отца. А уж если у него была при этом семья и дочь… Как назло, мной интересовались в основном женатые, желающие завести необременительную связь на стороне. И в какой-то момент количество таких желающих превысило то, что я могла стерпеть.

Я зарегистрировалась на сайте знакомств, использовав имя Кику и ее старенький смартфон, который она оставила мне, купив более современную модель. Почтовый ящик завела тоже на ее имя – не хотела светить собственное. Надеялась, что там все пойдет иначе… Но куда там! Вот уж где открылись бездны…

С каждым письмом во мне росло раздражение. Таких, как мой отец, оказалось великое множество – «да, не скрою, я женат, но с супругой уже нет никаких отношений, живу только ради ребенка, бла-бла-бла». Как будто им всем раздали образец, и теперь это больше напоминало рассылку, чем общение. Никто не хотел серьезных отношений, все рассчитывали на необременительные постельные удовольствия – и все. Я долго не соглашалась на встречи, но в конце концов одному из этих мужчин удалось уговорить меня. Его звали Максим Колыванов, мы долго переписывались, и он показался мне вполне адекватным на фоне остальных. Кстати, и единственным, кто не говорил о семье – похоже, женат не был. Переписка, которую мы вели около двух месяцев, была какой-то очень теплой, спокойной, ничто вообще не предвещало каких-то неприятных сюрпризов. На встречу с Максимом я накрасилась почти в стиле Кику – пришлось, так как в переписке я соврала, что увлекаюсь Японией, и он попросил продемонстрировать, как выглядит гейша. Кимоно у меня, конечно, не было, да и глупо было бы приходить на свидание в таком виде, а вот макияж я решила сделать – все равно договорились, что я встречу Максима на вокзале на своей машине. Пудру и помаду у меня забыла Кику после одной из своих ночевок, но мне необходима была заколка, и я не придумала ничего лучше, как украсть ее у подруги – просто взяла с полочки под зеркалом в ванной во время празднования дня рождения Аниты, куда меня пригласили тоже. Честное слово, я не собиралась никого убивать… Если бы Максим не схватил меня и не попытался изнасиловать прямо на капоте машины, ничего бы не произошло… Но случилось так, как случилось, и единственное, что я успела, – это вырвать из пучка волос заколку и всадить ее между ребер напавшего. Когда Максим мешком упал на землю и задергался в предсмертных судорогах, я очень испугалась. В моей руке была зажата заколка, и я как зачарованная наблюдала за упавшей с ее кончика на землю каплей крови. Почти не соображая, что делаю, я воткнула ее обратно в волосы, села в машину и поняла, что нужно срочно что-то придумать. С одной стороны – кто может заподозрить меня, Людмилу Лагутину, в том, что я вообще была знакома с этим Колывановым? На сайте я называла себя Кику. А с другой… реальная Кику в последнее время стала совсем невменяемой, так что вполне могла и убить кого-то, почему нет? Главное – организовать побольше улик. Идея с цветком хризантемы пришла мне в голову, когда я ехала из карьера, куда выбросила труп Максима, домой. Пришлось завернуть в коттеджный район, благо, часто бывая в доме Кику, я знала и код от ворот, и то, как расположены фонари во дворе, что дало мне возможность пробраться в оранжерею, сорвать первый попавшийся цветок. Оставалось только вернуться и сунуть его в карман куртки Максима. Мне уже не было страшно – в его бумажнике я нашла фотографию молодой женщины и маленькой девочки и все поняла. Он был такой же, как другие. Изменник, предатель и к тому же насильник. Не о чем жалеть.

Дома я сразу залезла в душ и скребла себя жесткой мочалкой так, словно хотела содрать кожу. Мобильный телефон, который я вытащила из кармана Максима, спрятала под ванну, задвинула в самый дальний угол. Я еще не совсем твердо решила, что буду делать дальше, и, возможно, если бы Кику не позвонила утром и не сообщила, что собирается лететь на выставку хризантем в Японию в конце сентября, я передумала бы так жестоко наказывать ее за все свои детские и юношеские обиды. Но тут в моей памяти всплыло все – праздники, которые устраивал ей отец, где я присутствовала в качестве совершенно чужого человека, просто подружки. Ее красивая и модная одежда, украшения, косметика – все, чего у меня никогда не было. Ее легкая и беззаботная жизнь. Доставшиеся ей совершенно ни за что все деньги отца и права на его изданные книги по японскому искусству. Меня же он не хотел сразу и так никогда и не узнал, что на самом деле девочка Люся, появляющаяся в их доме, вовсе никакая не «младшая подружка» его обожаемой Кику, а его родная дочь. В моей голове словно взорвался огненный шар, и сотни мелких осколков впились в мозг, причинив такую невыносимую боль, что терпеть ее не было никаких сил. Деревянным голосом пожелав Кику счастливой поездки и положив телефонную трубку, я уже не сомневалась ни в чем.

Выбирала я всегда мужчин женатых, из соседних городов и с детьми – с дочками. Подсознательно я видела в них отца и Кику, людей, из-за которых, по моему мнению, моя жизнь сложилась не так, как могла бы. Двух остальных – Константина и Игоря – я убила уже легко, не испытывая никаких угрызений совести. Обнимала, прижималась – и всаживала заколку между ребер. Я ведь медик, я знаю анатомию… Нет, мне уже не было страшно.

Связку ключей я вытащила из ее сумки в тот день, когда Кику в очередной раз осталась ночевать у меня. Они пригодятся мне, когда я буду подбрасывать улики – я уже решила, что мобильные телефоны закопаю в оранжерее. Теперь я имела туда доступ, могла обставлять все сразу так, чтобы тень подозрения упала на Кику. В тот момент я даже не знала, что украла заколку Аниты, а не Кику – отец заказал две таких, они отличались лишь цветом жемчуга. Я просто перепутала их, увидела у зеркала в ванной и взяла. Клянусь, я не заметила разницы. К Аните у меня не было никаких претензий, она прожила страшную жизнь и не заслужила, конечно, того, чтобы ее подозревали. Ей, как я понимаю, хватит своих скелетов в шкафу. А Кику… Почему ей все, а мне ничего? Только потому, что она рождена в браке, а я – нежеланный плод интрижки? Это несправедливо. Убив этих троих блудливых козлов, я отомстила отцу, а его дочь должна была понести за это наказание. Возможно, я как-то неправильно понимаю значение слова «справедливость»…

К несчастью, сразу после Колыванова я познакомилась на сайте с Владом Лушниковым – и не смогла его убить, потому что он меня зацепил. Даже не как женщину, а как профессионала. Я увидела в нем что-то родное, думала, что смогу помочь. Я так и не поняла, зачем он вообще регистрировался там – никаких намеков на близость и разговоров о чувствах. Он просто выговаривался мне, выплескивал свою боль, пытался понять, как впал в зависимость от женщины, которая его полностью подавила и уничтожила. Я хотела помочь – но так и не смогла. И в том, что Влад убил себя, тоже есть моя вина, так что можно считать и его моей жертвой. Я убила его не физически – но тем, что не смогла помочь, и это куда страшнее, чем все остальное. Именно его смерть заставила меня прийти с повинной. Если бы не Влад… но он стал являться ко мне по ночам, стоял в углу комнаты, склонив набок голову, и молча смотрел с укоризной во взгляде. Это стало невыносимым…

Нет, мне не жаль этих троих, разве что их жен и дочерей, но лучше жить и знать, что твоего отца убили, чем выяснить, что он изменяет твоей матери.

Я откажусь от психиатрической экспертизы, мне не нужны никакие поблажки и уловки. Я признаю то, что совершила, и наказание за это тоже понесу, как положено. Так меня научила мама – всегда отвечать за свои поступки, как бы тяжело и горько это ни было.

Четыре месяца спустя

Полина закончила обвинительное заключение, встала из-за стола и взяла сигарету. Не было ни ощущения радости от законченного дела, ни чувства удовлетворения. Людмила Лагутина, абсолютно спокойно рассказывавшая о том, что совершила, и обыденно показывавшая все свои действия на следственных экспериментах, вызывала у Полины не ненависть, не презрение, не страх, а жалость. Как к больному ребенку, за которым в больнице никто не ухаживает. Внешне благополучная и даже успешная, внутри она сожгла себе всё своей ненавистью к отцу. Возможно, если бы Александр Комарец не проявил к ней интереса как к женщине, Людмила не решилась бы на убийства. Но выходило, что он ее предал дважды – сперва отказавшись от отцовских обязанностей, а затем решив сделать любовницей. Этого перенести она уже не смогла. И решение подставить Кику, виновную лишь в том, что она была законнорожденной дочерью Комарца, конечно, было продиктовано той завистью, что родилась у Людмилы еще в детстве.

Вот так, сам того не зная, Александр Комарец сломал жизни своих дочерей.

Анита тоже не была ангелом, судя по записи на видеокассете. Правда, за давностью событий ей и предъявить-то нечего, она не убивала бизнесмена, хоть и присутствовала при этом. Живет теперь где-то за границей, и ей совершенно нет дела до всего, что осталось здесь, в Осинске.

Полина же испытала облегчение от того, что дело завершено, можно ехать домой, где она не была четыре с лишним месяца. Правда, на Новый год Лев привез детей, и они чудесно провели все праздники, катаясь на лыжах и санках на базе, куда их отвез Слава Кучеров. Полина сперва переживала, что возникшая между ними после того поцелуя неловкость может как-то выплеснуться, но ничего не произошло – Слава играл со Львом в шахматы, спорил с Инной о преимуществах местных театров, словом, пришелся «ко двору».

Поездку в Москву, которую Лев обещал дочери, они отложили на весну, но никто об этом не пожалел – Новый год и каникулы прошли отлично, а теперь, завершив все формальности, Полина сможет вернуться в Хмелевск.

Дина Комарец, выйдя из изолятора, совершенно не изменилась, разве что стала больше времени проводить в обществе Виктора Индикова – Полина не раз встречала их в городе, и Кику казалась совершенно нормальной, обычной женщиной.

Видимо, от Индикова же Кику узнала, что Полина уезжает, и пришла неожиданно к поезду, принеся большой букет хризантем и красный бархатный футляр, в котором оказалась заколка-канзаши с головкой в виде разноцветной ракушки.

– Берите, Полина Дмитриевна, это от чистого сердца, – сказала она, вкладывая футляр в руку Каргополовой. – Спасибо за то, что разобрались во всем.

– Скажите, Кику, а вы знали, что было на той кассете? – спросила Полина, мучившаяся этим вопросом несколько недель.

– На какой кассете? – вскинула вверх тонкие брови собеседница.

– А… извините, это я так…

Проводница в красном берете и синем форменном пальто громко объявила, что пора занимать места в вагонах, поезд отходит через две минуты. Сунув Полине в руки букет, Кику еще раз пробормотала:

– Спасибо вам, – и Полина вздохнула:

– Вы же знаете, Кику, что Людмила практически явилась с повинной.

– О ней я не хочу говорить вовсе, – отрезала Кику, но Полина от Кучерова знала, что она навещает подругу в изоляторе, носит ей передачи и даже наняла адвоката, от которого Людмила в конце концов все равно отказалась. – Хотя… знаете, как говорят японцы? Прощай другим, но не прощай себе. Я простила.

Она повернулась и пошла к вокзалу мелкой семенящей походкой. Полина проводила ее взглядом и вошла в вагон, положила букет на столик и повторила негромко:

– Прощай другим, но не прощай себе. Пожалуй, это правильно. Другим – нужно, себе – нельзя. И Людмила себе тоже не простила.

Поезд медленно тронулся, вокзал поплыл, оставаясь где-то позади. Через несколько часов Каргополову встретят муж и дети.

И наверняка – новое дело.