— Алло, коллега, помните меня?
— Здравствуйте, кто говорит? — вежливо ответил Клавдий Мамонтов: неужели кто-то из коллег-полицейских все же решил узнать, как его самочувствие?
— Маргулов я, ну, помните, охранник актера Антона Сивакова? Вы меня в морг на опознание трупа красавчика, что с колдуньей Женей жил, выдергивали — вот счастья-то подвалило. Как коллега — коллеге: вы тогда просили сообщить приватно, если клиента моего выпустят из рехаба. Так вот — уже.
— Вашего подопечного выписали из наркоклиники? — уточнил Клавдий Мамонтов.
— Утром. Если он вам все еще нужен, можете приехать потолковать — мы сейчас в фитнес-клубе «Чацкий».
— После рехаба в фитнес-клуб? Молоток ваш актер. — Клавдий окинул взглядом палату и притихшего Макара.
— Он в бане и в сауне с утра — а меня уже за пивом и джином в ресторан при клубе послал. К вечеру снова ужрется. Если нужен он вам — торопитесь, у него ночной рейс в Хабаровск, предложили актерский чес по городам — пять выступлений на Дальнем Востоке.
— Я через час приеду, — объявил Клавдий Мамонтов.
— Клава, Клава… ты чего? Опомнись! — всполошился Макар. — Ты только из реанимации, с таким ранением огнестрельным… Да ты что?!
— Актера в любом случае необходимо допросить. Он дважды по нескольку дней жил у Евгении дома, от запоя лечился.
— Я сам поеду! Сейчас Гущину позвоню, и он тоже…
— Гущин в Бронницах занят, когда еще освободится и до Москвы доберется по пробкам. К тому времени актер уедет в аэропорт. А с тобой охранник не станет разговаривать, он тебя в «Чацкий» даже не пустит — это закрытый клуб для своих.
— Твой коллега со мной в морге прекрасно общался. — Макар уже понял — спорить бесполезно.
Клавдий Мамонтов сгреб с тумбочки таблетки, что оставили ему на день, закинул в рот: обезболивающего надо как можно больше.
Макар помог ему одеться. Они покинули палату, проскользнули незамеченными мимо «аквариума», где дежурила медсестра, и спустились на лифте. Через больничный парк — к проходной.
— Потом ты меня назад в госпиталь вернешь, — бодро объявил Клавдий Мамонтов. Он шел медленно и был очень бледным. Но держался прямо. Полицейские на КПП госпиталя созерцали его руку в перевязи.
— Мне врач разрешил — у меня дома потоп, соседи квартиру залили, — объявил им Клавдий Мамонтов. — Как в фильме, я — туда и обратно.
Макар протянул им свой пропуск, ожидая, что… Ну, Клава…
Однако их выпустили из госпиталя. И они отправились в фитнес-клуб «Чацкий», что скрывался в тихом переулке между Бронной и бульварами.
В «Чацком» Клавдий Мамонтов перезвонил охраннику актера Сивакова, и тот договорился с менеджером, их пропустили. Правда, пялились с удивлением на Мамонтова. А тот — белый, словно принц-вампир, вспугнутый дневным светом из своего вампирского замка. Но Макар откровенно восхищался другом. Все-таки Клавдий… какой же он… Ну, Клава!
В хилом полуголом небритом существе, закутанном в простыню в предбаннике элитной сауны «Чацкого», трудно было узнать кумира фолловеров и фанатов, звезду сериалов «Брат и сват», «Брат и сват‐3», приквела «Просто космос» и многих, многих других Антона Сивакова.
Уже снова под градусом, восседал он в предбаннике в гордом одиночестве за сервированным столом и… жадно сосал из высокого бокала темный «дункель».
— Куда прете? Занято, — буркнул он. — Паша, разберись… Что за морды вломились? Я здесь в частном порядке. Никаких автографов и снимков!
— Полиция, Антон Андреевич, не журналисты, — басом ответил клиенту охранник, возникший за спинами Клавдия и Макара.
— Полиция? Ни фига себе… я что-то такое сделал? Я, между прочим, лечу хрен знает куда… по зову сердца… народ смешить-потешать, из депресняка вытаскивать! — Актер пьяно развел руками и поклонился, едва не ткнувшись лбом в блюдо с «рыбной тарелкой к пиву»
— У нас к вам вопросы по поводу Евгении Лаврентьевой, — объявил Клавдий Мамонтов, усаживаясь с ним рядом. Макар устроился напротив на кожаном диване.
— Кто на хрен такая?
— На, выпей. — Клавдий Мамонтов плеснул в бокал актеру воды из бутылки. — Сполосни мозги. А то и рехаб коту под хвост.
Актер попытался его толкнуть, но Клавдий выставил вперед правое плечо, оберегая свою рану.
— Тихо, тихо… Спокойно. Пара вопросов — и свободен. Уговор?
— Ладно, — пьяный актер покорно кивнул. — А мы с Лепсом летим… Знаете Лепса? И с этим, который из «Табакерки», с Машковым… И еще с нами Саша Петров и Сеня Козлов! Двое из ларца, одинаковых с лица!
— И чудненько, — бледный Клавдий Мамонтов обаятельно улыбнулся ему. — Ну, вспомнил Евгению-шаманку, лечившую тебя от запоя?
— А… тетя Женя… Чего вы к ней? Она баба злая. Хищная.
— Что у нее дома творилось, когда ты у нее лечился недавно? — спросил Мамонтов.
— А… его знает. Я ничего не помню. Я плохой был совсем. А потом меня охрана оттуда забрала. Сказали — мол, больше сеансы не катят, мол, полиция тетей Женей интересуется. — Актер пьяно захихикал. — О времена, о нравы… Меня в результате мой агент — падла — насильно в рехаб засунул. Вытрезвляться.
— Ладно, если не помните, что было полторы недели назад, тогда, может, вспомните что-то про март месяц? — вежливо встрял Макар.
— Март? А ты кто такой? Тоже мент? Что-то не похож… И где это я тебя видел, приятель?
— В Лондоне, но давно. В другой жизни.
— Точно! — Актер нацелился на него пальцем. — Тогда еще все тусовались совокупно, а не порознь…
— Поведай нам правду про март, Антоша, — уже по-свойски попросил его Макар.
— А я не помню… Это… свистят они как пууули у вискааа, — проблеял актер. — Мгновения… глюки… хрень…
— Ну, как проходило твое исцеление у шаманки, это ты помнишь? — спросил Клавдий Мамонтов.
— Как привезли меня — нет. А вот как к кровати в подвале ремнями привязывали… до смерти не забуду.
— В подвале, — перед глазами Мамонтова всплыл подвал в доме Евгении, палата-камера для буйно помешанных алкашей, обставленная аскетично. — А кто тебя привязывал? Охрана?
— Я бы их уволил сразу, сволочей. Нет — сама она, толстуха, и сожитель ее — Макс.
— Маркиз? — спросил Макар.
— Какой еще маркиз? Если он маркиз, то я граф Орлов… Макс ее — они жили вместе, и он ей помогал. Он меня скрутил, а потом еще издевался надо мной, подонок.
— Как издевался?
— Охрану тетя Женя мою спровадила. Я один у них остался в подвале привязанный. Два дня мне так худо было… А потом я очнулся. Макс спустился ко мне и бутылку водки показывает — ржет: налить тебе? Ну, я, конечно, поплыл, заскулил как пес… А он смехом залился. Не развязал меня. Я под себя там — им назло, матрас обмочил. Тогда они с тетей Женей прискакали сразу и отвязали меня. Матрас сменили. Но я уже такой был слабый… Она мне какую-то дрянь велела выпить и потом еще… И я уснул. — Актер замолк, продираясь сквозь туман алкогольных воспоминаний. — Чтобы за свои собственные деньги и такие издевательства терпеть, такую муку, такое унижение. Но мне ее порекомендовали, блин! Мол, запой купирует, мастерица своего дела, хоть и жесть практикует. Порекомендовал мужик один из Газпрома, топ-менеджер — он ее постоянный клиент, она его даже била, ремнем порола связанного за строптивость… Но из запоя вывела. Так он ее хвалил мне! Когда я, наконец, очнулся — сутки целые, наверное, прошли… я пить очень захотел. Изнывал от жажды. Заорал что есть сил. Но никто не явился. Так я встал и вскарабкался по ступенькам… идти не мог, ползком, как собака…
Макар смотрел на него и вспоминал, каким этот тип был в Лондоне, когда они очень давно в прошлой жизни встречались на закрытой вечеринке в Челси…
— Дверь не заперта. Слышу, тетя Женя по мобиле кому-то: «Да, да, мол, сейчас и приезжай, Ань, с ним, сторгуемся… Я своего отослала на целый день. У него проблемы, с долгами он запутался, дрянь такая, нам сейчас очень деньги обоим нужны». Я понял, что отчалил ее Максик куда-то, а она кого-то в гости ждет. Хотел я наверх на кухню ползком, да тут увидел на столе в подвале бутылку с водой. Они мне оставили все же. Ну, я и вернулся. Выпил всю бутылку. И на кровать снова прилег. А потом…
— И что случилось дальше? — Макар внезапно насторожился. Он вдруг почувствовал — не зря они явились к пьянице. Не напрасно раненый Клавдий Мамонтов покинул госпиталь…
— Снова мне поплохело дико. Кишки перекрутило. Я встал в туалет — в подвале санузел выгорожен, как параша тюремная… Но мне не полегчало, наоборот. Я у кровати упал на колени, и меня начало рвать. Я опять заорал что есть силы. Испугался. Дверь подвала грохнула — слышу, тетя Женя, толстуха, спускается. Кричит: «Ну, чего ты… что с тобой опять?»
Клавдий Мамонтов и Макар слушали, не перебивали.
— И голоса — женский и мужской: «Что там у вас? Что случилось?» — Актер потер переносицу пальцами. — А меня наизнанку выворачивает — конвульсии, судороги… Это я плохо помню… Потом чувствую — двое возле меня суетятся, две бабы. Тетя Женя этой другой: «Аня, подожди, так он себе голову разобьет об пол… Потом я с ним не расплачусь за травмы, исками меня закидает по судам…» И слышу — мужской голос: «Что вы делаете? Он так у вас рвотой захлебнется! Переверните его на живот!» Бабы меня стали переворачивать, но… я их рвотой испачкал, они меня отпустили. И тогда тот тип… Гость ее — он сам быстро по ступенькам сбежал, наклонился и перевернул меня на живот. А когда я блевать кончил, он меня на кровать перетащил. Тетя Женя все верещала: «Это яд из него так выходит, отрава… Анька, глянь, что водка с людьми творит!» А вторая баба ей: «Да что ты, Жень, я свою меру знаю…»
— А гость? Он что-то говорил? — спросил Клавдий Мамонтов.
— Он намочил полотенце в раковине под краном и лицо мне вытер от блевотины. Тетя Женя ему: «Ловко как вы справляетесь. Как медбрат». А он ей: «Привык, жизнь меня научила с отцом больным после химиотерапии».
Клавдий Мамонтов и Макар переглянулись.
— Как выглядел гость тети Жени, который приехал к ней вместе с ее сестрой Анной? — спросил Клавдий Мамонтов.
— С сестрой? А та баба была ее сестра? — Актер удивленно поднял выщипанные брови. — Ну да, на прислугу они оба не катили, да и на клиентов тоже. Баба пожилая, тощая… ну совсем простецкая тетка… А парень — молодой, невзрачный. Моложе меня лет на десять. Блондин в альпийском свитере.
— Они не называли его по имени? — спросил Макар, хотя они уже знали имя гостя.
— Нет. Если бы он мне не помог в подвале, я бы его даже и не запомнил. Такой незаметный, самый обычный. Лицо в прыщах, и он их, видно, сколупнул, когда брился. Но если бы не он, я бы блевотиной мог подавиться и задохнуться. И асталависта… Так что он меня, в общем-то, спас.
— Они вас оставили в подвале? — спросил Клавдий Мамонтов.
— Тетя Женя принесла снова свое фирменное пойло, впихнула в меня целую кружку. Они вернулись наверх, а я заснул. И проснулся на следующие сутки уже совершенно другим человеком. Те уехали, а Макс, подонок, вернулся.
Глава 46
Выбор
— Мы его сами возьмем, — объявил Клавдий Мамонтов. — Вперед, Макар.
Макар глянул на друга — они мчались в машине в Бронницы.
— Ты серьезно ранен. А он убил двух человек. Ему нечего терять. И как же Федор Матвеевич? — спросил он.
— Мы ему позвоним оттуда, из дома.
— Клава, Клава… — Макар растерялся, видя, насколько его друг решителен и серьезен. Отчаянная решимость… почти одержимость.
— Я его возьму. Ты меня просто подстрахуешь. Я дал маху на острове, Ева одержала там верх надо мной. — Клавдий смотрел на друга. — Но я тебе докажу сейчас.
— Что ты мне собрался доказывать?
— Неудачник и слабак не может стать бодигардом твоей семьи и твоих детей. Я же к тебе в охрану наняться хочу. Он… Зайцев-младший — мой трофей и ничей больше.
— Клава, ты бредишь, у тебя снова лихорадка из-за раны.
— Я в норме. — Клавдий положил руку на забинтованное плечо. — Гущину ты сразу позвонишь, как только доберемся. Он со своими полицейскими его арестует. Но возьму его лично я. Огнестрельного оружия в их доме нет, в прошлый раз все изъяли. С остальным я справлюсь.
— Ты тоже пока еще полицейский, между прочим.
— Уже нет, Макар.
Дико волнуясь, Макар набрал номер Гущина, как только после долгой дороги они оказались на месте. Он был краток и одновременно путался в словах.
А Клавдий Мамонтов в этот момент уже стучал здоровой рукой в ворота. Им открыла женщина — та медсестра, что делала Ивану Зайцеву уколы в первый их визит. Смуглое лицо ее было заплакано.
— Зачем вы опять к нам? — сквозь слезы простонала она.
— По делу. А что у вас? — спросил подоспевший Макар.
— Иван Петрович утром впал в кому, — ответила, всхлипывая, медсестра. — «Скорая» его увезла из дома. Он в реанимации без сознания.
— Василий в больнице с отцом?
— Только что вернулся, объявил нам: Иван Петрович умирает. Врачи сказали — надежды нет.
— Где он? — спросил Клавдий Мамонтов, освобождая из перевязи раненую руку.
— Они с братом на крыльце, — ответила медсестра и указала на дом под медной крышей.
Сводные братья действительно были на крыльце — сидели на ступеньках. Василий сгорбился, он плакал, Адам обнял его за плечи. Он первым увидел направляющегося к ним Клавдия Мамонтова. Василий их даже не заметил сначала, он рыдал как мальчишка.
— Василий, вставай, — приказал ему Клавдий Мамонтов. — Адам, отпусти его и отойди.
— Отчим умирает в больнице. А вы… почему у вас такие лица? — Адам уставился на них.
Василий Зайцев тоже поднял голову. Лицо его заливали слезы. Столько горя и печали было в его затуманенных глазах, что у Макара невольно защемило сердце…
— Адам, в сторону! — Клавдий Мамонтов решительно шагнул к Василию Зайцеву. — Ты… Мы все знаем. Это ты их убил. Двух сестер, которых до этого сам же нанял, чтобы свести с ума его мать!
Василий Зайцев метнул на него невыразимый взгляд и…
Он схватил Адама за шею, притягивая его к себе. Выхватил из кармана брюк нож — щелк! Выкидное лезвие ножа уперлось в горло мальчика.
— Не подходи! — крикнул он истерически, давясь слезами. — Клянусь, зарежу его!!
Все дальнейшее произошло почти одновременно — раненый Клавдий Мамонтов прыгнул, поворачиваясь вокруг своей оси в прыжке, и ногой нанес мощный удар Василию Зайцеву в грудь. Тот с криком боли опрокинулся на спину, упал с крыльца на траву, выронил свой нож. Адам тоже слетел с крыльца. Он опередил Клавдия Мамонтова буквально на секунду — схватил нож с травы, бросился к Василию, которому Мамонтов своим ударом едва не сломал грудную клетку…
— Нет! Адам, не делай этого! — закричал Макар, которому померещилось, что тот сейчас вонзит нож в грудь сводного брата.
Но Адам не вонзил нож в грудь Василия. Нет! Он заслонил его собой от Клавдия Мамонтова, приподнимая с травы, крича:
— Ну, на, на, зарежь меня! Если так кончится вся эта ненависть — убей меня, братан!
Он совал нож в руку Василия. Тот сжал рукоять, глянул на плачущего Адама и… отшвырнул нож прочь.
Повернулся и зарыдал, уткнувшись лицом в траву.
За забором послышались звуки полицейских сирен.
«Нет, не таким рисовалось задержание убийцы сестер Лаврентьевых», — пронеслось в голове у Макара. Он сам плыл словно в тумане.
От калитки к ним тяжело бежал полковник Гущин, за ним полицейские Бронниц.
Они подняли рыдающего Василия Зайцева с земли, надели на него наручники, повели к машине.
Нож забрал Гущин. Передал эксперту.
У Клавдия Мамонтова сквозь повязку на плече проступила кровь. Его рана вновь открылась — прыжок карате-до дался ему нелегко.
Полковник Гущин приказал Макару снова везти Клавдия в больницу — останавливать кровотечение.
В этот момент зазвонил мобильный Василия Зайцева, который полицейские у него сразу изъяли. Ответил на звонок полковник Гущин.
Из реанимации частной клиники сообщили, что Иван Петрович Зайцев умер.
Полковник Гущин попросил Адама подняться наверх и оставаться в своей комнате. В доме Зайцевых вновь начался повторный обыск.
В хирургии больницы Клавдию Мамонтову сделали дренаж раны, засунули туда тампон. Обезболивающее уже помогало плохо — он скрипел зубами от боли.
Макар умолял его вернуться в госпиталь в Москву. Но Мамонтов наотрез отказался.
— Мы должны Зайцева еще допросить. У нас к нему остались вопросы, — ответил он.
— Гущин его сам без нас допросит.
— А ты разве не хочешь все узнать? Не хочешь найти выход из коридора затмений?
— Очень хочу, Клава… Но я…
— Что?
— Я сейчас тревожусь только о тебе.
— Спасибо. Со мной все хорошо, — ответил Клавдий Мамонтов, поднимаясь с банкетки в хирургии и…
Его резко повело в сторону. Макар подхватил его.
— Он у вас в обморок грохнется. Болевой шок! — Дежурный хирург, делавший перевязку, сунул Мамонтову под нос пузырек с нашатырем.
Клавдий пришел в себя.
Макар понадеялся — может, хоть это его остановит, заставит вернуться в госпиталь…
— Поедем, допросим Зайцева, Макар, — медленно, с усилием повторил Клавдий Мамонтов.
Макар подумал — его друг сделан из железа…
Он снова сказал себе: нет, совсем не так они представляли себе задержание убийцы.
Полковник Гущин, когда увидел их в полицейском управлении, поперхнулся словами: «Клавдий, тебе надо срочно назад в госпиталь», — и лишь рукой махнул.
В результате допрос Василия Зайцева они провели втроем.
«Смерть отца влияет и на убийц», — размышлял печально Макар, слушая, как Василий Зайцев отвечает на их вопросы — отрешенно, почти безразлично. Словно все стало неважным для него, потеряло вдруг смысл. Тогда зачем все это было?! Для чего они сами прошли столь трудный путь, чтобы в конце столкнуться с подобной апатией и… безысходностью…
— В ноябре врачи объявили отцу, что медицина бессильна и теперь ему станут оказывать лишь паллиативную помощь. — Василий Зайцев смотрел в пол. — Меня убило, что папа умирает, что он оставляет меня одного. Врачи давали ему полгода… И он начал приводить дела в порядок. Он объявил мне, что все производство он отдаст… то есть отпишет Еве, потому что она сама бизнесмен и знает, как руководить фабрикой, как удержать ее на плаву. Он словно извинялся передо мной — мол, на фабрике работает много людей, город от нее целиком зависит, нельзя дать ей закрыться, нельзя ее потерять, обанкротить. «Ева справится, а ты, сынок, — нет, не обижайся, твоих способностей не хватит, ты еще так молод, неопытен…» Мне он оставлял только дом и проценты с дохода по акциям, которые теперь просто бумага… А все остальное, главное, ей — жене. И я решил ее убить.
Пауза.
— Не из жадности, — продолжил Василий Зайцев. — А из высшей справедливости. Фабрика была наша с отцом. И моей матери она тоже принадлежала, они вместе начинали дело. Я решил убить мачеху, она не имела прав на нашу семейную собственность. Но я бы тогда первым попал под подозрение. Я это отлично понимал и все искал способ, как убить ее и обезопасить себя. Но не находил его. А тут вдруг Ева свалилась в ковиде, и мы все заболели дома. Я боялся за отца. Но он перенес в легкой форме. Вызвал юристов и завещал фабрику Еве. Она в тот момент лежала в госпитале. Затем она вернулась, но все еще очень больная, и я заметил… да мы все дома заметили, как она изменилась. Она стала нервной, подозрительной, раздражительной. Они с Адамом не ладили с первого дня, как он к нам переехал. Отец и Ева продали московскую квартиру, где он жил, — деньги нужны были для фабрики. И он понял, что мать его фактически ограбила. О том, что она унаследует наше производство, он, наивный, и не думал и бесился… Об этом день и ночь думал я. И внезапно мне крупно повезло — настал тот вечер, когда Ева поскандалила с Адькой, наехала на него как мегера, разбила его игровую приставку… А ночью он из мести ее напугал до смерти. Я рассказывал вам — это случилось в отсутствие отца, его забрали в частную клинику. Я сыграл тогда роль невольного громоотвода, утихомирил Адьку, выкинул из кровати мерзких жаб, которых он матери подкинул. И Ева… она прониклась ко мне доверием. Я успокоил ее истерический припадок, но видел — что-то в ней еще кардинально изменилось. Она напугана и… наверное, так и начинается безумие, психоз. Словно лавина с горы… Все, что я рассказывал вам прежде, — правда. Ева объявила мне вдруг, что Адька ночью пытался ее убить, бросив совок ей в голову. И что он и прежде хотел ее прикончить, мол, убил ее во время родов, когда она пережила клиническую смерть. Мол, это его вина, и он вообще — не ее сын, не человек, а «отродье», зачатый от Тьмы. Вы заметили, сейчас люди вновь стали верить в разный бред — Ретроградный Меркурий, Петнакли, Таро, потому что живут в страхе и неопределенности…
Макар, слушая, вспоминал рассказ Глеба Рауха о событиях в секте Мессалиан-Энтузиастов. Они ошиблись, думая, что Ева действительно вычеркнула те события из жизни, нет, воспоминания о тех днях и страшный конец секты не давали ей покоя… И все это было связано с ее сыном.
— Ева истерила, орала, а я глядел на гримасы ее лица, как оно дергалось, искажалось и… меня вдруг осенило: вот же решение, — продолжал Василий Зайцев. — Не надо мне ее убивать, чтобы затем всю жизнь быть под подозрением у полиции и трепетать в страхе. Все и так плывет мне в руки — можно развить в ней ее истеричность, нервность, подозрительность, ее дикий бред насчет Адама. Можно попытаться выставить ее перед всеми полоумной дурой, и тогда отец… он все увидит своими глазами. Как такая ненормальная может управлять фабрикой, как ей доверить бизнес? Довести ее до точки кипения, лишить ее мозгов… И тогда папа сам изменит завещание в мою пользу — оставит фабрику мне, больше-то некому…
— И вы предложили Еве разузнать все в роддоме об обстоятельствах клинической смерти? — спросил полковник Гущин. — С целью использовать информацию против нее?
— Я предложил, и она была мне так благодарна, что я ей поверил, будто это Адька стал причиной ее клинической смерти. Понятно, я и сам сомневался — прошло столько лет, в роддоме могли все забыть, но… все же клиническая смерть — довольно редкое явление. Я надеялся — может, врачи что-то вспомнят. Ева умоляла меня съездить в Морозово, где она рожала. Но я не хотел светиться, я вообще решил остаться в стороне. Я предложил ей нанять частного детектива для поисков.
— И кого ты ей подсунул? — спросил Клавдий Мамонтов, хотя он в глубине души догадался обо всем еще в клубе «Чацкий», когда актер поведал им о встрече Василия Зайцева с сестрами Лаврентьевыми.
— Себя, — Василий Зайцев глянул на него. — Зачем впутывать кого-то постороннего в столь деликатное семейное дело?
— Но детектива и Ева, и другой свидетель описывали нам как солидного мужчину в возрасте, судя по его голосу, — заметил полковник Гущин.
— А я использовал преобразователь голоса, — ответил Василий Зайцев. — Полезная штука оказалась, в нем несколько программ — и женским можно вещать, и разными тембрами мужского, и даже детским, что выберешь. У нас дома такой есть. Отцу подарили на презентации — фирма, что их производит, в благодарность за офисную мебель нашей фабрики.
Клавдий Мамонтов усмехнулся — сводные братья пользовались сложными электронными игрушками для своих нужд. Адам — ультразвуковым отпугивателем, чтобы проверить храбрость перед стаей собак, а Василий — голосовым преобразователем, чтобы свести с ума мачеху — наследницу бизнеса отца.
— В роддоме мне снова крупно повезло. Ну, наверное, вы все про роддом знаете, раз до меня добрались…
Василий Зайцев опустил голову. Пауза.
— Вы Еве дали сразу несколько телефонов детективных агентств, — заметил полковник Гущин спокойно. — Поясните нам.
— Когда я ее вознамерился убить, я стал готовиться. Решил, что мне потребуются паленые номера, и купил несколько таких по интернету. Я три продиктовал Еве — по какому бы она ни позвонила, она попала бы на детектива по имени Андрей Григорьевич, то есть на меня. — Василий Зайцев впервые за весь разговор тоже криво усмехнулся, словно вспоминая. — Как в шпионском романе. Меня даже заводило это. Такой драйв… И главное — я в стороне от всего. И убивать ее мне не надо. Только раздуть ее психоз как пожар… Короче, она меня сама наняла на свою голову. Я в роддоме получил адрес бывшей заведующей Анны Лаврентьевой, и мне сообщили, что та алкоголичка. Новая удача! И я решил — попробую и ее использовать. С алкашами всегда ведь можно договорится за бутылку, но… Она оказалась не такой, как я ее себе представлял.
— Анна Лаврентьева? — спросил Клавдий Мамонтов. — Какой же она оказалась?
— Хитрой, жадной тварью. Я не сразу под видом детектива начал скармливать Еве информацию. Я решил повременить и сначала встретиться с Лаврентьевой. Приехал к ее дому на машине. Купил для нее бутылку хорошего виски. Хотел было подняться к ней в квартиру, позвонить, раздумывал, как мне ее уговорить на контакт, как вдруг… Гляжу — плетется с сумками, а в одной бутылки с пивом, снег загребает ногами, идет, шатается баба в пуховике… Я сразу решил — на ловца и зверь. И точно — это оказалась Анна. Пьяная вдрызг… Я к ней подошел и — что значит пьяница, как-то быстро мы договорились. Я ей: у меня к вам разговор серьезный. Заработать не хотите? А она: интим, что ли, мне предлагаешь, щенок? И заржала противно… Я смотрел на нее — все же она бывший врач-акушер и роддомом заведовала, пусть и деревенским… Но чтобы так деградировать, опуститься… Мы сели в машину мою, и я ей отдал виски, что привез. Она жадно хлебала из горла. Похвалила: щедрый ты. Я в ответ напомнил ей про роженицу, перенесшую клиническую смерть, которую врачи спасли. И она, несмотря на опьянение, все вспомнила. Мол, такое век не забудешь, хотя лично она и не присутствовала при родах. Я сказал, что та роженица — моя мачеха и что я хочу ее сильно напугать, отомстить ей за развод родителей. Что я хорошо заплачу, если Анна поможет мне пугать ее, лишать покоя. Что, мол, такова моя месть. Не говорить же ей насчет завещания и фабрики, правда? Анна выслушала и сразу мне выложила про сынка своего — мол, он меня тоже ненавидит, так что отлично понимаю тебя, дружок… Спит и видит, как меня со свету сжить, убить хочет за квартиру, потому что женился на сущей проститутке… Сказала, что над моим предложением помозгует — ей, мол, надо посоветоваться с сестрицей, потому что ее помощь понадобится, чтобы сделать все в лучшем виде. И чтобы я ей перезвонил через пару дней. И я тогда уже понял — одной дармовой выпивкой мне помощь Анны Лаврентьевой не обойдется, надо будет ей деньги платить, и немалые.
Макар слушал — видимо, взяв тайм-аут, Анна прикидывала, сколько содрать с Зайцева и как подключить к делу сестру. Возможно, ей тогда уже пришла в голову идея насчет покойной акушерки Малявиной, чтобы не самой светиться, а использовать ее личину. И, наверное, на следующий день между сестрами и произошел столь знаковый разговор про «коридор затмений» для роженицы, пережившей клиническую смерть.
— Я перезвонил с паленого номера в целях безопасности. А позже мы чатились в Signal, я им обеим его порекомендовал.
— Поэтому ты забирал мобильные с мест убийств? — спросил полковник Гущин.
Василий Зайцев равнодушно кивнул. И продолжил:
— Анна потребовала двести тысяч для себя и двести тысяч для сестры Жени, которая, по ее уверениям, сделает все сама в лучшем виде: мол, твою мачеху упекут в дурдом и запрут, так мы ее обработаем на пару. Я согласился им заплатить. И Анна сразу мне: заезжай за мной, вместе махнем домой к сестре, чтобы все уже детально обсудить.
— И вы отправились на озеро Старичное? — спросил Клавдий Мамонтов.
— Сестра Женя оказалась нашей недальней соседкой. Что-то типа экстрасенса — она так на хлеб зарабатывала. У нее в тот момент находился клиент — безумный алкаш… У него начался припадок. Пришлось ему даже первую медицинскую помощь оказать. Женя, правда, мне сказала: он и не вспомнит ни фига на следующий день и тебя никогда не узнает… Но в тот момент это меня не сильно волновало. Я же тогда не собирался никого убивать.
Пауза.
— Пугать Еву от имени акушерки Малявиной, в роли которой выступит Евгения, предложила Анна Лаврентьева? — уточнил Гущин.
— Она. Перед тем, как я им заплатил по двести тысяч. Я им сказал, что Ева свихнулась на том, что Адам не ее сын, и весь ее бред изложил. А они подумали, пошептались и мне свой план выдали. И я счел его гениальным. Если бы Еву даже стали спрашивать — кто ей рассказывает про Адьку потусторонние выдумки, она бы сослалась на Малявину. На покойницу! Разве это не лишнее доказательство ее полного безумия? Сестры деньги мои отрабатывали сначала очень усердно — Ева по полной у них слетела с катушек… Папа все это видел… но он еще колебался. Думал, может, она успокоится, психоз пройдет. Потом девочка маленькая пропала здесь, в Бронницах, затем ее нашли, несчастный случай с ней произошел, но мы и ее приплели — Женя под видом акушерки Малявиной в разговоре с Евой это сделала. Новый гениальный ход с ее стороны. У Евы моментально зародилась новая идея фикс — мол, что Адька не просто подменыш, а что он крадет и убивает детей себе в жертву, что у него логово на островах. Тут уже и папа не выдержал — он начал ее уговаривать, просил ее образумиться. Я за ними наблюдал, думал: еще немного, еще совсем чуть нам осталось — и все можно будет прекратить, послать подальше сестриц. Потому что психическое состояние Евы уже необратимо. И все это понимают — никакое наследство и бизнес ей уже не светит. Но вдруг мое везение… редкое везение оставило меня.
Василий Зайцев поник.
— Сестрицы, видно, почуяли, что я их скоро пошлю. Женя заявила, что за каждый звонок Евы, за каждый их «сеанс ужаса» я ей должен по пятьдесят тысяч. И ей дважды заплатил. И еще пятьдесят отдал Анне. Это помимо того транша по двести тысяч каждой. Я почти все выгреб со своей карточки, что накопил и что отец мне давал на жизнь… А они требовали денег. Анне на бухло нужно было постоянно. Она присосалась ко мне пиявкой — давай плати, не то мачеха нам против твоего вдвое заплатит, если явимся к ней и все ей выложим. Что, мол, ты нас заставляешь ее пугать. Насчет Евы я не особо беспокоился, а вот насчет отца, если бы все выплыло… Он бы мне такого поступка не простил. Он бы завещание в мою пользу точно не составил — отдал бы фабрику государству. Анна же все наглела.
— И ты решил ее убить? — спросил Клавдий Мамонтов.
— Я и хотел, и боялся. А затем подумал — меня ведь с убийством никак не свяжут. Даже ее сестрица на меня не подумает. У Анны давний конфликт с сыном из-за квартиры, и он в самом разгаре. Она мне каждый раз на сына жаловалась. Все решат, что это он ее пришил. Когда она мне чатила и потребовала очередные пятьдесят тысяч, я согласился ей заплатить — мол, привезу деньги налом. Я всегда ведь наличными ей платил. А она мне: давай скорее, а то мне сын телефон обрывает. Скоро заявятся. И я решил — мой шанс.
— Какое орудие убийства вы взяли с собой? — спросил полковник Гущин.
— Стоппер для двери в виде пергаментного свитка, — ответил Василий. — Он как маленькая палица, удобный в руке и увесистый, литой из металла. Партнеры-финны такие нам поставляли на фабрику — как комплимент для клиентов. Стильная штука и для дома, и для офиса. И для пробитой башки. Анна меня впустила — пьяная, расторможенная: «Голодный? У меня лапша на плите кипит», — а сама еле на ногах держится. Я прошел за ней на кухню по коридору…
Когда она повернулась спиной, я ее ударил по голове что есть сил. Она упала. Я думал — она сдохла сразу. Но…
Василий закрыл лицо руками.
Они ждали.
— Она не умерла. Застонала. Ногами стала сучить. И я… схватил кухонный нож. Не знал, куда ее бить, чтобы наверняка, — в сердце слева, но где оно точно… Я встал коленями на нее и ударил в горло. Странное было чувство, когда нож пробил ей шею и вонзился в пол… Ужас и… будто я освободился сразу от чего-то, что не давало мне покоя.
— А кастрюлю с лапшой зачем вы сбросили на труп? — продолжал методично допрашивать полковник Гущин.
— Ну, она же мне сказала — сын вот-вот должен прийти. Я хотел, чтобы тело ее остыло как можно позже — лапша-то горячая. Чтобы решили, что она умерла, когда сын находился с ней.
«Дилетантское объяснение… из ряда фантастики. — Макар созерцал парня. — А мы решили, что так хитрый убийца пытался скрыть свою ДНК…»
— Как вы были одеты, когда явились к Анне Лаврентьевой? — задал новый вопрос Гущин.
— Оделся во все старое — куртка хаки, джинсы и бейсболка черная. Я все сразу выбросил, на свалку ездил. А стоппер был такой удобный, я его отмыл от крови. И оставил себе. Вы его нашли у нас дома?
Полковник Гущин не ответил: стоппер в виде «свитка» значился в списке вещей, которые эксперты лишь «зафиксировали» в доме Зайцевых, однако не изъяли. На стоппер никто не обратил внимания.
— И он тебе еще пригодился. — Клавдий Мамонтов кивнул. — Что было дальше?
— Мое фатальное невезение продолжилось. Вы к нам явились вдруг. — Зайцев обвел их тусклым взглядом. — Ирония судьбы. Нет, такой я от нее удар получил, почти нокаут! Я все сделал, чтобы остаться вне поля зрения полиции, приложил столько усилий! А он… Адька привел полицию по собственной детской глупости прямо в наш дом. Я испытал шок, когда вы приехали. Не знал, что думать, куда бежать. Потом оказалось, вы явились из-за Адькиных проделок на озере… Но все равно я испытал потрясение. Если бы не ваш внезапный приезд, я бы не тронул Женю. Она мне чатила — она была в ужасе, писала, что ее племянник убил Анну из-за квартиры, его арестовали и теперь посадят. И что она не может больше заниматься моими делами, потому как у нее своих по горло теперь — и похороны сестры, и надо племяннику искать адвоката. Она сильно психовала.
«Потому что думала в тот момент о трупе убитого ею любовника Маркиза, закопанного на участке», — решил Макар.
— Она потребовала закончить наши дела, заплатить ей заработанное, окончательно рассчитаться. А я вспоминал вас, как вы, полиция, нагло вели себя с нами в нашем же доме. Я испытал панический ужас оттого, что вы уже обратили на нас внимание, зацепили нашу семью крючком и, возможно, станете интересоваться всем и дальше. И раскручивать, раскручивать… А Женя такой опасный свидетель. Пусть она сейчас обвиняет племянника, но кто ей помешает связать убийство со мной и нашими общими делами впоследствии? Она же умная прожженная баба… И она продолжит меня шантажировать, не отпустит уже никогда… Или донесет вам. Короче, погубит меня.
— И вы решили устранить и ее? — подытожил Гущин.
— Из страха за свое будущее. Идя к ней, я забрал с собой и стоппер, и ножик. Я убил ее в саду. Это далось мне легче, чем убийство Анны.
ПАУЗА.
Они ждали, что он сделает напоследок — в день смерти своего отца и в момент истины — чистосердечное признание.
— Ева утратила остатки разума, отец изменил завещание в мою пользу. — Василий Зайцев словно перечислял, откладывал костяшки на каких-то невидимых своих собственных счетах. — Я не убил Еву, хотя сначала планировал. И добился своего — фабрика отныне моя. Но Ева едва не прикончила Адьку… А я, честное слово, никогда не хотел его смерти. Скончался от рака мой отец. Я, сам того не желая, убил пьяницу и мошенницу, выдававшую себя за покойную акушерку. Первую из-за того, что она меня начала шантажировать, из-за того, что мне с ней перестало везти. А ее сестру я убил… из-за вас.
— Из-за нас? Из-за того, что мы явились тогда к вам домой и ты струсил? — Клавдий Мамонтов жестко усмехнулся. В отличие от Макара он, казалось, не испытывал к парню ни малейшей жалости — несмотря ни на какие обстоятельства. — Ну, ты большой оригинал, Вася.
Глава 47
Five O’Clock
Пролетело десять дней.
Клавдия Мамонтова выписали из госпиталя, и он перебрался к Макару. На профессорскую дачу родителей, где он жил всесезонно, работая в Бронницком отделе полиции, переехали его родители — лето вступало в свои права. Июнь…
В первые же свободные выходные явился и полковник Гущин, известив, что он останется до среды, использует накопившиеся отгулы, и они с гувернанткой Верой Павловной непременно порыбачат.
В пять часов под липами в парке на цветущей лужайке у Макара накрывали вечерний чай на английский манер. Забинтованный Клавдий Мамонтов сидел в плетеном садовом кресле и размышлял, что мир, столь изменившийся на их глазах, отделен от дома на озере невидимой границей. Здесь у Макара все было как прежде. Английский сервиз, расписанный цветами и бабочками, душистый чай, творожное печенье и шоколадный торт, в которые горничная Маша щедро вложила свое кулинарное искусство пополам с затаенной поздней любовью.
— Ты сейчас на больничном, затем тебе положен отпуск — глядишь, и лето прошло. А дальше решишь с холодной головой, не с кондачка, увольняться или нет, — полковник Гущин как ребенка уговаривал Мамонтова. Ему не хотелось, чтобы Клавдий покинул полицию. — Времени на раздумья у тебя достаточно.
Клавдий Мамонтов не желал его огорчать, но он уже все для себя давно решил.
— Через неделю начнешь осторожно разрабатывать плечо, руку, — вещал Макар бодро. — Сначала лечебная гимнастика. Наймем тебе тренера онлайн. Затем будем потихоньку играть в бадминтон, Клава, как в детстве. И Августа с тобой сразится — она ни одного воланчика не пропускает, шустрая! Ну а после перейдешь к своей силовой тренировке и гребле. Еще в боксе с тобой в спортзале кулаками постучим.
Клавдий Мамонтов усмехался — вся фишка заключалась в том, что здесь, в доме на озере, ему уже раньше ломали левую руку, и весьма жестоко. Он вспоминал свой поединок с Циклопом в спортзале-пристройке и его самого… Надо же, какой кульбит сделала жизнь — теперь он собирался занять в семье Макара место, принадлежавшее прежде Циклопу — Дроздову. Стать, как и он, хранителем членов семьи и «родового гнезда»…
Горничная Маша разлила всем чай по чашкам. Румянец полыхал на ее лице. Тучное тело колыхалось под форменным платьем горничной. Она поглядывала на Клавдия украдкой.
А вот Лидочка была тихой-тихой. После страшных событий на острове, разыгравшихся на ее глазах, она все еще не оправилась. Гувернантка Вера Павловна настаивала, что ее необходимо показать детскому психологу. Но Макар психологов не любил — его самого сколько лечили «мозгоправы» и в Лондоне, и в Москве от алкоголизма и депрессий. И неудачно.
— Мы своими силами справимся. Дочке нужно время, — отвечал он гувернантке. — С Августой ведь было то же самое. А теперь она в порядке.
— Все о’кей? — тихонько спросил Клавдий Мамонтов у Лидочки, сидевшей рядом с ним за столом, болтавшей ногой и вяло ковырявшей чайной ложечкой кусок шоколадного торта.
— Не все. — Она глянула на него — глазки голубые и грустные, указала на его плечо: — Тебе болит?
— Иногда. Но не сильно. — Он не врал ей. Дети Макара не воспринимают ни лжи, ни лукавства взрослых. — Скоро пройдет, ты за меня не волнуйся. И не скучай о нем.
Четырехлетняя Лидочка вздохнула.
— А я скучать.
— Он еще вернется. Ему надо сейчас разобраться с собой, понимаешь?
Клавдий разговаривал с девочкой как со взрослой. Они оба знали, кого имеют в виду, не называя по имени. Знал и Макар, слушавший их беседу.
Адама не отправили в детский дом после смерти отчима и ареста сводного брата. Еву перевели в закрытую больницу на время следствия, будущих долгих психиатрических экспертиз и суда. Однако, пока ее не лишили родительских прав, Макар спешно нанял адвоката и за неделю с его помощью решил вопрос с органами соцзащиты — он оплатил Адаму учебу в элитной гимназии-пансионе в Одинцово. Гимназия работала по принципу английских частных школ — учеба с проживанием. Ученики могли находиться в пансионе на полном обеспечении даже летом во время школьных каникул, и Макар этим воспользовался — с согласия Адама он поместил его туда. За лето парню предстояло наверстать учебный курс и сдать экзамены, пропущенные им «по семейным обстоятельствам».
— На его обучение Зайцев-старший выделил в своем завещании достаточно денег, как оказалось, — сообщил Макар полковнику Гущину и Клавдию. — Но они еще пригодятся ему. А гимназию-пансион оплачу я. Мальчишка ведь в будущем собрался стать моим зятем. — Макар усмехнулся. — Должен я ради Лидочки позаботиться о его образовании или нет?
— Считайте, что Лидочка у нас пристроена, — резюмировала гувернантка Вера Павловна в своей обычной бесстрастной манере — не поймешь, шутит она или говорит всерьез. — Весьма харизматичный подросток. Дерзкий, обаятельный и противоречивый. С такой трудной судьбой.
Макар вспомнил, как Адам бросился к брату Василию с ножом и… не убил его. А тот отшвырнул врученный ему нож и… тоже пощадил его…
А еще именно Василий разбудил отца, увидев опустошенный Евой сейф, и кричал на берегу: «Дай мне карабин!» Он и тогда пытался спасти Адама от Евы изо всех сил.
Но при этом он сделал все, чтобы Ева, обезумев, люто возненавидела сына…
И убил собственноручно с крайней жестокостью двух человек.
Синяки на груди Анны Лаврентьевой, когда он, глядя прямо ей в глаза, прижал ее коленями к полу и всадил нож по самую рукоятку…
И забитый грязью рот Евгении. Он хладнокровно наблюдал за ее страшной агонией, когда она грызла землю, истекая кровью…
В каком «коридоре затмений» находился он сам — этот двадцатипятилетний парень? Убийца?
Выбрался ли он из него или обречен существовать в нем до скончания дней? Как Минотавр в Лабиринте?
Мысли Макара прервал Сашхен, восседавший у него на коленках. Он тянулся к полковнику Гущину — желал перекочевать к нему «на ручки».
Полковник Гущин, сразу растаяв, словно кусок сахара в чашке чая, забрал его у отца и поцеловал в лобик.
— Вы любите детей, полковник, — произнесла старая гувернантка Вера Павловна. И круглые очки ее сверкнули — в них отразилось закатное летнее солнце.
— Никогда прежде за собой не замечал. Но в вашем доме все иначе. Старею, наверное. — Полковник Гущин безропотно отдал Сашхену свои модные темные очки-авиаторы, достав их из нагрудного кармана рубашки. Потому что Сашхен желал их получить, чтобы тут же отломить дужку.
На дальнем конце стола, отодвинув от себя и чашку, и двухъярусную этажерку с пирожными, прилежно и безмолвно трудилась Августа. Листы ватмана, россыпь фломастеров…
— Она снова что-то рисует, — шепнул Клавдий Мамонтов Макару. — И хочется глянуть, и… аж мурашки у меня по коже.
— Она сама нам покажет, когда закончит рисунок, — ответил Макар. — А ты становишься мистиком, Клава. Кто бы мог подумать, глядя на тебя?
Над Бельским озером кружили белые чайки, прилетевшие издалека — со Староказарменской свалки.
На заросшем камышами и кустарником острове на пепелище муравьи облепили обугленные «кости» скелета. Полиция не стала их забирать, поскольку еще на месте происшествия выяснилось, что скелет не настоящий, а пластиковый. Но муравьи ползали по ребрам и берцовым костям, воспринимая «наглядное пособие» как падаль, труп…
«Коридор затмений» не имеет границ…
Одно неверное движение — разума, души, чувств, желаний, поступков — и вы внутри…