А потом выяснилось: никакого папы-цеховика нет и в помине, а деньги она занимает у кого попало, не отдаёт, хитрит и виляет, что-то продаёт и перепродаёт, не гнушаясь мелкими кражами и прикрываясь то больной матерью, то сестрой, попавшей под трамвай. Кока поскандалил с ней. Она как будто притихла, а на самом деле, обобрав всех своих знакомых, начала тайно занимать деньги под Кокину семью: дескать, у Гамрекели бабушка больна раком, срочно нужны деньги на операцию, только никому об этом не говорите, неудобно, они скрывают. Многие сололакские старожилы знали семью Коки, давали деньги, но одна старушка позвонила узнать, как здоровье бабушки. Тогда и вскрылись все пружины и винтики этих грязных обстоятельств, после чего брезгливый Кока заплатил за лгунью долги, но больше желания встречаться с ней не имел, хоть и понимал, что делала она всё это для того, чтобы казаться важной и нужной Коке и его друзьям…

…Поздно вечером дверь лязгнула. Какун сурово позвал:

– Одумался? Ещё драться будешь? Вперёд!

В камере его встретили с уважением: усадили за стол, начали кормить бутербродами, поить чаем. Замбахо накинул ему на плечи свою куртку:

– Замёрз наверно? Кожак согреет! Мы тебе подгон подослали!

– Спасибо, друзья! Всё в ёлочку! – отвечал растроганно Кока, пил горячий чай, ел бутерброды с бастурмой и думал: какое счастье сидеть в светлой камере с людьми за столом! На радостях он заключил мир с Рудем – тот через силу повинился за мат, что было милостиво принято: понятно, вырвалось, понятно, не хотел, понятно, сболтнул, всё ясно, хоккей! Проехали!..



Как-то в кормушке возникла жирная морда Сала.

– Гамрик, ты же вроде во Франции жил? По-немецки шпрехаешь?

– Ну.

– А подь сюда. Понимаешь, какое дело. – Сало говорил, стоя у открытой двери (все насторожились). – Тут немчик попался, ни слова по-нашему не сечёт, балакает что-то на своём, никто не волокёт. Чего-то возмущается, слюной брызжет. Чего ему надо, прошу, узнай!

– Раз просишь – узнаю! – сурово сказал Кока, вылезая из-за стола.

На втором этаже они подошли к камере под номером 22.

Сало сказал что-то в кормушку, отпёр дверь. В коридоре появился щуплый, всклокоченный, как воробей в луже, парень европейского вида в дорогой куртке с пятнами крови и удобных шузах на застёжках. Он щурился, мигал глазами.

– Я понимаю по-немецки. Меня зовут Кока. Вы кто? В чём дело?

– Ну, слава богу, хоть кто-то! – обрадовался парень. – Я – Ингольф Хёффель, спелеолог, знаете, что это такое? Изучал на Кавказе карстовые пещеры. Вечером сидел у костра, пил чай. Появились какие-то пьяные монстры, деревенские дылды, отняли камеру, фонари, каску с лампой, порвали тетради с записями, избили зачем-то, очки растоптали, а потом сами вызвали милицию, что-то ей наговорили, я же ничего не понимаю и не вижу без очков, у меня минус семь диоптрий! Меня забрали, переводчика нет. Они что-то спрашивают, я не понимаю. Вот бумагу дали. Что тут написано, будьте добры пояснить! – с надеждой подал Ингольф мятый лист. – Здесь сидеть невозможно! Это какой-то ад! Срут там, где едят! На что это похоже? У нас свиньи лучше живут!

– А вы какой немец? Осси или весси?

– Какая разница? Сейчас всё едино. Весси. Из Бремена. Что там написано?

– Написано, что гражданин Ингольф Хёффель, будучи в нетрезвом состоянии, ругал Россию и осквернял пещеру, мочился на стены, а на замечания молодёжи вести себя прилично набросился на них с кулаками, они вынуждены были обороняться. Таким образом, действия гражданина Хёффеля Ингольфа подпадают под статью “Хулиганство”, часть вторая, до пяти лет…

Кока перевёл, как мог. Ингольф обомлел:

– Что? Они хотят меня тут пять лет держать? Я требую консула!

Кока сказал об этом Салу, тот захлопал глазами.

– Где ж я ему консула найду? Завтра начальник придёт – разберётся. Пусть он главначу про консула цынканёт, а наше дело маленькое: выпустил-повёл-привёл. Переведи, пусть до завтра тихо сидит и не буянит, не то сокамерники ему шею намылят будь здоров. Мигом под телеграфный столб отшлифуют!

Кока перевёл и это. Ингольф в отчаянии схватился за голову:

– О, готт! Что это? Как? Говорила мне Марта – куда тебя несёт к русским, ты что, сдурел? И она была, как всегда, права! Я, дурак, поверил, что тут перестройка, демократия, русские стали цивилизованными, вышли из-за железного занавеса и всё теперь будет, как у нас на Западе! И вот результат! Конец! Конец! Тут нормальный человек выжить не может! Это какое-то Средневековье! И очков нет!

Сало дождался конца монолога и указал дручком на дверь:

– Давай! Нах хаус, на хрен! Партизанен! – Ингольф, опустив плечи и голову, ощупью ушёл в камеру, а Сало, запирая дверь, ворчал: – Последнее дело – с фирмо́й связываться! Тут сидел один французик, так тоже покоя не давал доёбками про грязь и тараканов, пока зэки его не отоварили за милую душу – тогда заткнул хлеборезку!



С немцем так просто не кончилось. Наутро Коку вызвали переводить к главначу. Туда доставили Ингольфа – тот затравленно и уныло топтался, оброс кустиками щетинок.

– Русская тюрьма – это ад! – перевёл Кока его первую фразу, но Евсюк, щекастый, брылястый, задиристым воинственным тоном парировал:

– Не хуже ваших концлагерей, где вы людей жгли! Ладно. На что жалуется?

– На всё.

– Ясно. – Евсюк побарабанил по столу, пододвинул немчику печенье и бутерброды: – Угощайтесь!

Но немчик смотрел подозрительно, еды не брал и нудил про разбитые очки, про консула и правозащитников – сейчас перестройка, не тоталитаризм, почему его держат в скотских условиях? Где адвокат, переводчик? Как заказать новые очки? Никто не хочет разбираться, а он сидит ни за что! Его обокрали, избили – и он же ещё и виноват?

– Эк куда его занесло! Скажи ему – перестройка всё, капут, кончилась! Теперь обычная мозгостройка пошла! Спроси лучше, зачем наших пацанов отбуцкал? В деле всё чёрным по белому написано! – Евсюк отдулся после доброго глотка чая.

Немчик пыхнул губами:

– Пф-ф… Кого я бил? Меня избили!

– Суд разберётся.

– Он просит перевести его в другую камеру. Думает, будет без тараканов.

– Без тараканов не бывает! Зэки ж постоянно хавают, крошки в камерах, – вздохнул Евсюк (а Кока подумал: “Врёшь! Есть чистые камеры – одну такую недавно видел, где тепло, светло, зелёная лампа, телевизор и ореховое варенье!”). – К бабам на этаж его, что ли, перевести? Там коридоры почище, зэчки сами убирают, – вслух подумал он. – Переведи ему: я уже известил начальство о консуле. Адвокат ему тоже будет предоставлен. Когда? А я нешто знаю?.. Пока там канцелярские менты разберутся… Знаешь что – бери его к себе в камеру! У вас там потише и порядок есть, – вдруг предложил главнач. – И успокой его ради бога! Мне эти заморочки вовсе не нужны! Будь добр, помоги! И Замбахо от меня скажи, чтоб приголубил фрицёнка!

– Обязательно. Давайте. У нас ещё пара мест свободна, – благосклонно согласился Кока, чем вызвал радость у Евсюка, приказавшего завернуть в салфетку бутерброды для пацанов в хате.



Так Кока вернулся в камеру не один, а с обалдевшим немчиком. Объяснил братве, в чём дело. Немчику дали место, полку в “телевизоре”, угостили чаем, объяснили, что матрас и прочее он получит завтра, сейчас склад закрыт. Своих вещей у него не было. Замбахо спросил, за что его взяли. Кока вкратце рассказал.

– Да, не повезло бундесу – в наше дерьмо попал! – сокрушался Тёща, предлагая немчику печенье с маслом, отчего у того затряслись руки от благодарности.

Хаба спросил, где он сидел, почему так зашуган?

– Тамь, тамь сидьель! Ин камер! – пытался по-русски говорить немчик, тыча пальцем в пол и уплетая вместе с печеньем хлеб с колбасой. – Инферно! Сьюмащечи дом, грязни хат!

– А он думал – ему шницели подавать будут? – рассмеялся Трюфель, подкладывая оголодавшему немчику сыр и галеты.

– Я, я! Шницель! Наш турма давайт! – ответил Ингольф (его сразу прозвали коротко – Гольф).

– А он откуда знает? Сидел?

Оказалось, что Гольф видел по телевизору, как арестанты в немецкой тюрьме на обед могут выбирать между шницелем, фрикадельками и гуляшом, а гарнира – пюре, тушёных овощей, риса или жареной картошки – бери сколько влезет.

– Как ему наш борщ? – шутил Тёща.

– Боршт? У! Хорор-фильм! Шреклих! Унд дас… Кашья кушаль!.. О готт, – перешёл на родной язык немчик, – что едят эти русские!.. Кому мы проиграли войну!..

Кока этого не перевёл – Лом и Рудь и так смотрели на Гольфа злобно и нарывисто, зачем обострять? – но немчика тихо предупредил:

– Ты потише с такими речами, за них и отхватить можно… Вы, кстати, потому и проиграли войну, что мало “кашья кушли”…

Когда Гольф узнал, что Кока и Замбахо – земляки великого Сталина, то стал жать им руки и хвалить вождя: Сталин нам помогал, посылал металл, танки, самолёты, а глупый фюрер напал на него.

– Сталин от фашизма мир избавил! И всех советских держал за железным занавесом, дал нам отстроить Европу, на ноги её поставить!

Потом Гольф доверительно сообщил Коке, что он из солидной бременской семьи, отец и дед – зубные врачи, деньги есть, только как их сюда, в Россию, переправить? И кому дать, чтобы покинуть это инферно? В прежней камере говорили, что можно дать деньги и выйти – так ли это?..

Надо подумать. Посоветоваться. Сам Кока малосведущ в таких вопросах. Замбахо тоже не умел с финансами обращаться. Зато Гагик был тут как тут.

– Очень пр-ростой, бана! – начал каркать он. – Здеся откр-рывай счёту и пер-реводи, эли, откуда хочесь, хоть с Север-рной полюсы!

– Как из тюрьмы счёт открыть? И кому переводить? Кто-то же должен их получить?.. – вздыхал немчик.

Гагик сделал умное лицо.

– Да, пр-р-роблем, бр-рат… Но ничего, эли! У меня есть в банке знакомый! Он сам счёту откр-роет, сам получит, сам закр-роет…

Немчик обрадовался, но Кока, заметив нехорошие отблески в чёрных глазах Гагика, по-немецки отсоветовал Гольфу поручать такое дело неизвестно кому. А Гагику сообщил, что немчик не рискует отдавать деньги в незнакомые руки.

– Эли, как незнакомые? Это Напик, Наполеон, тёти Сир-р-рануш племянник, ар-ра! В банку пашет как звер-рски! – начал было Гагик, но Кока махнул рукой, и Гагик замолк.



Гольф прижился в кавказском углу. Со всеми вместе клеил коробочки и кораблики к Новому году, поднося рукоделие близко к лицу. Или писал что-то в тощей тетрадке, низко склоняя голову к странице. Или шатался, как сомнамбула, по камере, натыкаясь на стол и нары, хоть Тёща от души предлагал ему свои очки, не желая понимать, что у него очки для чтения, а Гольфу нужны для дали. Немец даже выучил несколько главных русских слов и часто повторял их (будучи уверенным, что язык надо учить в диалогах и вслух):

– Началнык! Турма! Борщт! Кашья! Лошка! Тариелка! Сол! Объед! Ужынь! Водька! Миасо! Хлиеб! – И совсем неизвестно откуда: – Микоян-котльет-великан!

Особое оживление начало царить в тюрьме перед Новым годом. Этого праздника ждут все – и зэки, и вертухаи, и начальство. По камерам, как обычно, пошли разговоры об амнистии.

– Сталин всегда к Новому году выпускал. И Берия большую амнистию делал. А от этих сук разве дождёшься? – ворчал Лом, налаживая гирлянду из конфетных фантиков (нанизывал иглой на нитку, закреплял узелками).

– Умный очень ты! Сталин, значит, сперва сажал всех, а потом кого-то выпускал? Что с чеченцами сделал этот усатый сволочь? – грозно спрашивал Хаба, и все качали головами: “Знаем, выселил!” – Он шайтан был! Эти, которые сейчас, – шайтанята, а он был настоящий сатана!

– А за что он вас выселил? За то, что чёрного скакуна и золотую шашку подарили гауляйтеру! Хлебом-солью фашистов приняли! Вот за это! – зло ввёртывал Лом.

– Ты чурбаноид! Немцы до Северного Кавказа вообще не дошли! Какие шашки? Какие кони? – кричал Хаба.

– Ну, не подарили, не дождались, но хотели же подарить! – не сдавался Лом, расправляя и растягивая гирлянду.

Гагику поручено было составить список продуктов к празднику, подкупить вкуснятинки. Он рьяно принялся за дело, пообещав самолично приготовить настоящий зэковский торт. Выпивкой заведовал Али-Наждак: сам не пил и прятал бутылки к празднику, а на просьбы дать растопыривал ладонь:

– Не сейчас, брат. Яхши? Аллахом заклинаю, не проси! На праздник дам!

Вертухаи были оживлены не меньше зэков. Для них наступали сытные времена: у сидельцев появляются к празднику деньги на покупки. Многим к Новому году шли посылки и передачи, скапливались в почтовом закуте, их надо открывать, шмонать, брать из каждой самое вкусненькое. А что скажешь? Кому жаловаться? Начальнику Евсюку, что лососину икрой заедает?..

К Новому году зэки учили стихи и тосты, украшали камеру, радуясь по-детски удачно повешенной гирлянде из конфетных фантиков или иконе – её прислала Тёще простившая его терпила-тёща. Икону водрузили на видное место и часто крестились на неё.



31 декабря Гагик с утра принялся готовить зэковский торт, утверждая, что сейчас по всем зонам готовят это лакомство. Первым делом соорудил из фольги противень. Поручил Трюфелю наломать на мелкие кусманчики три плитки шоколада, а Тёще – высыпать в миску два кулька песочного печенья и перетереть в порошок. Смешал эту сладкую муку с двумя пачками сливочного масла. Выложил слой массы на противень, залил сгущёнкой. И так ещё два слоя, прокладывая их кусочками шоколада. Готово! Торт отнесён на подоконник – самое прохладное место в хате, а Трюфелю и Тёще дозволено “уважать свой труд” и долизать из миски восхитительно-сладкую смесь.

Этим же утром немчику пришла благая весть. Сало вкинул письмо на немецком языке – это родители давали о себе знать через следака: обещали прислать племянника Фридриха с деньгами, он уже оформляет экспресс-визу, пусть Ингольф держится и не забывает, что его дед и дядя тоже прошли русский плен: “Это испытание, которые нам даёт Бог за наши грехи, его надо перебороть!” Гольф обрадованно потрясал письмом:

– Herr Gott sieht alles! Hört alles! Versteht alles![195]

Целый день 31 декабря тюрьма радостно гудела, перестукивалась, обменивалась “конями” и малявами с поздравлениями всем достойным пацанам. Во всех камерах начали пить, не дожидаясь вечера. Главнач издал приказ – прогулки в этот день отменяются, пусть все сидят по камерам. На всякий случай вызвали омоновцев – они в дежурке украдкой прикладывались по очереди к плоским фляжкам.

Вертухаи тоже на взводе – на стуки и зовы из камер не шли, собираясь по этажам, где опорожняли и поедали всё, что выудили из зэковских передач.

Стол в хате накрыт. Гагик, оглядывая его, строго выговаривал Тёще:

– Колбас ещё нар-режь… Сыр-р-р пока хватит, балик-джан… Что только нет!.. Вот ещё икр-ра с моя сторон!..

На что Тёща отвечал, украдкой подъедая хвостики от колбасы:

– Сделаем, Робинзонович, в лучшем виде, не боись!

И он вытащил из-под подушки две банки красной икры и любовно разглядывал их, пока Тёща искал в “телевизоре” открывалку. Трюфель раскладывал разные сорта колбасы, которые Гольф украшал на ощупь веточками петрушки. Для мусульман припасена холодная говядина с чесноком. И в довершение – разные сладости и конфеты, коих, как известно, должно быть на Новый год в изобилии – тогда и весь год будет сладким. Лом подсовывал их Трюфелю:

– Поешь сладенького, ты же любишь конфетки! – На что Трюфель разражался серией мата по адресу и конфет, и конфетной фабрики, и того фасовщика-подлеца, что сдал его… Хотел сделать приятное жене на день рождения – вот и сделал!..

Кока с Замбахо, сидя отдельно, вспоминали, как раньше в Тбилиси первого января, отоспавшись, все вылезали из домов с карманами, набитыми шоколадом, конфетами, мандаринами, раздавали их знакомым, те тоже дарили конфеты, мастырки или что посильнее – кто чем запасся. Все были добры и благостны. И все куда-то бодро шли – к родным, друзьям, любимым… Счастье!.. Не ценили!.. Думали, так будет всегда: в тёплой и светлой квартире запах хвои, ёлка, блеск игрушек, спокойные родные лица, по телевизору новогодний “Голубой огонёк”, а на столе сациви, оливье, холодец, жареный поросёнок, балык, холодная осетрина, соленья, сыры, хачапури, домашнее вино и деревенская чача, а в духовке скворчит индейка с яблоками и черносливом по рецепту прабабушки…

– А если иногда ещё снег был – тогда вообще сказка! У нас в Сололаки все на санках катались! В снежки играли! – вспоминал Кока свой город, о котором бабушка как-то сказала, что Тбилиси зимой похож на белые полотна Модильяни…



Со стуком открылась кормушка, оттуда глядели бессмысленно-оловянные глаза Хари.

– Гамрикелка, сюда ходь! Собирайсь! С сиськами и сосисками!

“Опять? Куда ещё? Какие сиськи? Опять перегоняют куда-то?”

Оказалось, пьяный пупкарь так шутит – в коридоре его ждал Нукри. Как всегда, хорошо одет, гладко выбрит и надушен. Они обнялись.

– Как сидишь?

– Нормально. А ты?

– Тоже. Был у Тархана? – спросил Кока.

– Был. Старый и насквозь больной… А мы, дураки, даже легенду с тобой не разработали! – покачал Нукри головой. – Так бы ты на свободе остался.

Кока возразил:

– Почему я? Если б этот опер не сказал, что камера открыта, то я бы взял сумку… Да и не мог я сказать, что тебя не знаю… Язык не повернулся. Эх, ладно! Было свидание с отцом?

– Да. Денег дал. Тебе надо? – полез Нукри в карман.

– Нет, мама дала на свидании. Она говорила, что у тёти Софико из соседнего двора брат работает в Пятигорске в коллегии адвокатов, ищут пути к нему.

– Да, знаю. Ничего, прорвёмся, – твёрдо сказал Нукри. – Мой отец подключился. Может, что и выйдет.

– Тебе, случайно, статью не поменяли? – вспомнил Кока. – А то мой следак узнал, что я пятнадцать суток за анашу сидел, грозил статью на до пятнадцати лет перекинуть, как рецидивисту.

Нукри поджал губы, вздохнул:

– У тебя следаком этот мудак с верёвочками?

– Да, коняга в очках.

– У меня тоже он. А я на допросах вообще молчал, ни слова не говорил, как немой. И ничего не подписывал! А ты?

– Я один раз, в начале, что-то подписал… Но я готов идти на зону! – сказал Кока правду.

– Я тоже. Если такая судьба – что поделать? – Нукри развёл руками.

– Я Господа прошу каждый день помочь, – признался Кока. – Библию читаю.

– Дай Бог. Аминь! С праздником тебя! Братве привет! – кинул напоследок Нукри, когда Харя подогнал его:

– Двигай поршнями! Новый год на носу, а они сопли разводят!

И Кока пошёл в камеру, думая о том, что часть его души уже смирилась с предстоящим – а что остаётся делать? – но теперь ожила другая часть души: в ней зрела пусть слабая, но надежда. И он начал мелко креститься, со страхом думая: неужели в самом деле кому-то ведомы эти его кресты? – и одновременно не веря, что есть некто или нечто сущее, сущий Сущ, что может уследить за всем живым на земле…



Дело шло к вечеру. В камере – оживлённый разговор. Две пустые бутылки стоят под раковиной.

Но Замбахо вдруг сказал, что такой хаотный блудняк не пойдёт: вот Кока будет тамадой, его слушайтесь!

Неожиданно. Но что делать?

Кока перебрался на главное место. По левую сторону сидят Замбахо, Хаба, Али-Наждак, Гагик, Гольф, по правую – Трюфель, Тёща, Лом и Рудь. Лебский остался на нарах. Придурок молчал возле параши, для него праздников нет, хоть Кока и намекнул, что в старину цари на Рождество ходили по тюрьмам, раздавали еду и мелкие деньги.

– Тебе надо – ты и раздавай, но к нам потом не садись! – предупредил Хаба, и Кока оставил свою затею, чтоб самому не запачкаться о чушкаря. С какой стати? Человек сам довёл себя до скотского вида. Хаба, прочитав Кокины мысли, сказал:

– Не стыдно упасть, стыдно не встать, да простит аллах наши грехи!

– Иншаллах, – подтвердил Али-Наждак.

– Аминь! – Кока поднял стопку. – Братья! Надо проводить старый год! Проводить с почестями, чтобы он напоследок нам не нагадил! – вспомнил, как дед-охотник на Новый год веником мёл пол в открытую дверь, приговаривая: “Уходи всё плохое!” – Уходи спокойно, старый год! Уноси с собой всё плохое, нехорошее, что случилось с нами и нашими близкими! А хорошее оставь, оно нам понадобится! Оно нам очень нужно!

Тост оказался в жилу – у всех год паршивый, с арестами и тюрьмой, поэтому пусть скорее уходит!

– Кыш отсюда, проклятый!

– Пора шампаниолу открыть! Вдову с клюкой!

– Ананасы-бананасы тащи!

Дальше Кока вспомнил о тех людях, которые покинули мир в этом году. У каждого свой покойник. Пожелали им светлую память и землю пухом, не чокаясь.

– Третий тост, как всегда, за братву! Достойным по жизни всего хорошего пожелаем, а гады пусть сами с собой разбираются! – разошёлся Кока. – Пусть нас не пачкают, будут от нас далеко! Бог их простит, но мы запомним!

– Верно! С чушками не яшкаться!

– Да, бог не яшка, видит, кому тяжко!

– Ворам по масти, ментам по пасти!

Опять с почестями провожали старый год, причем Кока запретил его ругать: его нельзя костерить, чтобы напоследок он не выкинул чего худого (хотя куда уж хуже – сидеть в камере и ждать приговора?!).

– Хоть год был плох, но чтоб новый хуже не оказался! – пьяно буркнул Лом.

Хаба не пил, но другим подливал. Али-Наждак тоже тянул фанту. Гагик налегал на бастурму, Замбахо даже пошутил:

– Гагик-джан, эта уважаемая бастурма у тебя в постели растёт? Сколько там её у тебя на плантации? В каком районе Армении делают самую лучшую бастурму, а? Что говорит ваш мудрец, Сосун Давидский?

– Не Сосун Давидский, ахпер-джан, а Давид Сасунский! – поправил Гагик, но Замбахо упрямо повторил:

– Нет, правильно будет Сосун!

А простодушный Али-Наждак, увидев, что Гагик обиделся, решил его поддержать:

– Гагик-джан, ты хоть и подлый армяшка, но хороший человек! – Чем привёл Гагика в полное недоумение: то ли обижаться, что подлый армяшка, то ли радоваться, что хороший человек?..

Замбахо перевёл разговор:

– Братва! А мы забыли за тамаду выпить! Удачи тебе, Кока! Ты отличный пацан! Веди наш стол так же достойно, как сам сидишь!

Незаметно день перетёк в вечер. По тюрьме катился гул. Всюду шла гулянка. Где-то гремел транзистор. Поющие голоса. Хохот. Весёлая ругань. Пьяные выкрики. Даже бренчание гитары в коридоре!

За их столом хаос тоже нарастал, и Коке с трудом удавалось добиться тишины, однако стук ложки о миску пока действовал.

– Достойные сидельцы! Приближается Новый год! Он вот-вот родится! Вступит в свои права! Я уверен, он принесёт нам счастье! Каждому – своё!

– Дядя Мор-р-роза на Новый год, эли, мешок денег нам пр-р-ринёс, бана! – поддержал его Гагик, уже заметно пьяный.



В двери вдруг залязгал ключ, в камеру ввалились вертухаи: Сало с накладной дед-морозовской бородой и Харя в какой-то юбчонке (очевидно, Снегурочка). Они с трудом стояли на ногах, но всё ж таки сумели сделать неверный круг по камере, кривляясь и виляя задами. Выпили по четверти кружки водки (поданых услужливым Трюфелем) и удалились – по грохоту соседних дверей стало ясно, что вертухаи залезли теперь туда, чтоб исполнить танец маленьких лебедей и тяпнуть на дармовщину.

– В конце коридора уже спать будут! – пьяно кивнул Тёща.

– Лучше такие, чем этот зверь нерусский, Какун, – ответил Лом с набитым ртом. – Вот почему в жизни так получается – чем народ тупее, беднее и глупее, тем больше у них детей? В Европах – один-два, в Африках – десять. Или в нашей Африке возьми, у бородатых папуасов…

Хаба услышал.

– Это какая наша Африка? Какие бородатые папуасы? Опять за своё? – вперился он в Лома, но тот глаз не отвёл, хоть и вильнул:

– Да я про Какуна… А что, и в природе так! Скажи, Кока, ты же рассказывал, что у львицы рождается два львёнка, а у крыс – сотни крысят…

– Я тебе покажу крыс – рад не будешь, клянусь аллахом! – угрожающе поднялся Хаба, но Замбахо усадил его на место:

– Садись, брат, успокойся. На Новый год не надо спорить!

Коке пришло самое время сказать:

– Друзья, Новый год у дверей тюрьмы! Солдаты с башен ему грозят! Вертухаи-гады его не впускают! Пропуск требуют! Но он настойчив! Он силён! Он своего не упустит! Добьётся! Желаю, чтобы и вы всегда добивались своего! Новый год к нам стучится – скоро всё хорошее случится!

– Правильно!

– Мир вам и милость аллаха!

– За всё хорошее!

Трюфель сказал стишок, выученный к празднику:

Пускай желанья вмиг свершатся!Снежинки в деньги превратятся!Скорей в мешок их собирай!Пусть будет жизнь наша, как рай!

От него не отставал Тёща:

– Выпьем, чтоб денежек было, как иголок на ёлке, жизнь сияла, как гирлянда, а любовь была сладкой, как торт!

– О, в сладком у нас хорошо Трюфель разбирается! Мастак! Поддерживаем! – шутили в ответ.

Выпили за то, чтобы дорога у молодого нового года была гладка и чиста, чтоб он не запачкал сапожков, чтоб не оступился, не упал, чтоб добрался до нас, убогих сидельцев, и удивил чем-нибудь приятным!

– За Новый год! Скоро, скоро всё будет по-новому, по-хорошему!



Незадолго до полуночи начались первые пьяные стычки. Вначале полаялись Рудь и Тёща за место за столом: Рудь чуть не столкнул Тёщу со скамейки, но тот удержался. Потом Али-Наждак ни с того ни с сего наорал на Гагика, потрясая у него перед носом лапами-лопатами:

– Вы – подлые выгодники, задницу даёте каждому, кто вам бабки даст! Правильно турки вас порезали! – А Гагик возмущённо каркал в ответ, уклоняясь от шершавых лап:

– Вы сами жопочники! Из нашего Кар-рабаха как бар-ранта бежались, эли, а сейчас у Тур-рция сосёте!

– Карабах – наш! Молчи, Пздян, не то кизды дам!

– Не Пздян, а Бздоян, скольки раз сказать! Вы, татары, где были, когда Великий Армения был?..

Но Замбахо строго осадил их:

– Харэ гнилой базар нести! Не то распишу вам табло! Здесь войны нет! Здесь мир и дружба! У нас всех общий враг – менты!

Али-Наждак, бормоча проклятия, ушёл смотреть, охладилось ли шампанское, лежащее в раковине под проточной водой. Но Гагик не унимался, стал теперь цепляться к Лому:

– Змей, бана, без р-руков, без ногов, без зу́бов, без ушов – и на охот ходит. А если тебе, Лом, р-рук-ног обр-р-рубить – ты чего делать будешь?

– Себе руки-ноги руби, меня оставь в покое, – огрызнулся Лом.

– И кто выходит умный, эли? Ты или змей? – не унимался Гагик, пока Лом не замахнулся на него:

– Хлебало залепи, ублюдок, пока кондратий тебя не обнял! Отхватишь, обезьяна бесхвостая!

– А ты – бычар-р безмозглая, клянусь мамой-джан!

– Ты, чурка, знай своё место, а то русскому человеку уже места нет на своей земле! Всё захватили черножопые! Вас колючей проволокой отделять надо! – закипятился Лом.

– А, за Р-р-русь уср-русь, да? – закричал Гагик, жестом разрывая на груди рубаху, как партизан перед расстрелом. – Ты злой, бана, как мар-ркиза де Сада!

Замбахо поднял голос:

– Хватит собачиться, не то в нюх дам, кто за нацию или веру всякую херню вякать будет! Ясно? – Потряс складным тонким ножом, оставив его на видном месте на столе, а Гагика, уже мирным тоном, попросил посмотреть, как там зэковский торт – остудился ли?

Время шло к двенадцати. По тюрьме волнами плыл шум – камеры гудели, вопили, пели. Вспоминали, как смешно вертухаи с бородой и в юбочке крутили и вертели задами, а сейчас, верно, уже беспробудно дрыхнут, если по дороге не попадали с лестниц.

– Хоть бы упали, ноги поломали, руки вывихнули!

А Коке вспомнилось, как однажды в Ленинграде, в весёлой поездке, полной курева, таблеток и девок, он полез, в стельку пьяный, принимать душ перед свиданием, поскользнулся, упал и вывихнул руку… Адская боль, горячая вода хлещет, он намылен – кого звать на помощь?! Пришлось самому вправлять, отчего боль из сильной превратилась в адскую: он дёргал обвисшую руку так и эдак, пихал её куда попало, и эта мука продолжалась до тех пор, пока кость случайно не встала на место. Но молодость и алкоголь!.. Даже после получаса мучений он, проклиная свою чистоплотность, всё-таки домылся и поволокся на свидание, во время которого, повесив больную руку на шейный ремень, кое-как управлялся свободными членами, иногда даже забывая, что недавно чуть не окочурился от болевого шока!..



Вдруг вспухла перепалка между Хабой и пьяным в дупель Ломом: тракторист, упрямо тряся головой, опять зло заговорил, что Сталин правильно делал, что чеченцев выселял.

– Вы со своим Дудаевым – предатели, и больше никто! Чуть что – тут же отпрыгнуть норовите! Когда весь народ воюет, вы гауляйтера фашистского хлебом-солью встречаете! Правильно Берия провёл операцию “Чечевица”!

Хаба, играя желваками, отвечал:

– Опять завёл свой поганый язык? Вы – главные позорники! Триста лет нас воюете – завоевать не можете, хоть вас миллионы, а нас – десятки. Вы все пьяницы, и бабы ваши шлюхи, клянусь аллахом! Скоро уберётесь с Кавказа! Понял, баран рогатый?

– Кто баран? Черножопый, фильтруй базар! – закричал Лом, набычившись и угрожающе двигая плечами.

Хаба с гримасой передразнил:

– “Фильтруй… базар…” Ты кого, козёл, черножопым назвал?

Лом мотал головой, размашисто рассыпая слова:

– Я – русский! И тут всюду – мой дом! А вот вы кто такие – никто не знает! Только с пальмы соскочили – и давай свои законы всюду ставить!

У Хабы задрожали руки.

– Какой это на хер твой дом? Это Кавказ, наш дом, храни его аллах! Это вы на деревьях сидели и дерьмо жрали, когда тут жизнь цвела! Вы, дикари, пришли и всё обгадили, как и всюду, куда нос свой вонючий суёте, да покарает вас аллах!

– Вас уже покарал, ёб вашу мать! – огрызнулся Лом.

Трудно уловить, кто первый ударил, но вдруг полетели миски и бутылки, Хаба вскочил на стол и кинулся сверху на Лома. Тот отбивался, как мог, сумел вывернуться, вскочить на ноги, но Хаба вцепился зубами ему в щёку. Кровь с лица Лома лила обильно, однако он не обращал внимания и всё кидался на Хабу. От его удара чеченец полетел спиной на “телевизор” – со звоном посыпалась всякая мелочь из ячеек.

– Ар давехмарот?[196] – с волнением спросил Кока, видя, что Али-Наждак ручищей удерживает Рудя (тот тоже порывался в драку), но Замбахо обронил:

– Твитон изамс![197] – хотя на всякий случай взял со стола свой складной нож.

И правда – Хаба, оттолкнувшись от “телевизора”, сбил Лома с ног и молотил его так, что во все стороны летели кровавые ошмётки. А когда тракторист сумел как-то подняться, Хаба схватил со стола хлебную заточенную ложку и со всего размаху ударил ею Лома в задницу.

Крики, суматоха! Хаба стоял с кровавой ложкой, тяжело дыша, озираясь, как волк в загоне, но никто к нему не лез. Стало так тихо, что слышно было, как потрескивает зэковский торт, растекаясь по полу, – его в сумятице уронили с подоконника, и все труды Гагика пошли насмарку.

Замбахо кинулся к Лому (тот, сидя на полу, весь в крови, зажимал рукой порванную щёку):

– Эй, Лом! Скажешь, на гвоздь напоролся! Понял? Тёща! Трюфель! Сюда! Перевяжите ему лицо! С жопой ничего не случится, ложка чистая была. Но тоже перевязать!

После чего пьяно стонущего тракториста кое-как уложили на нары возле удивлённого Лебского.

Замбахо приказал придурку срочно отмыть всюду кровь, что тот и стал делать, украдкой подъедая с пола рассыпанную еду. Гольф, ретировавшись на верхние нары, подслеповато щурился оттуда и спрашивал, путая русские и немецкие слова:

– Was ist los? Чтьо драк? Warum[198] драк? Зачема so etwas[199]? – Но никто не отвечал – не до него.

Замбахо поднял голос над ухом Лома:

– Лом, слышь! На гвоздь напоролся! Никакой драки! Новый год, то-сё! Выпил! Понял, нет? На гвоздь напоролся сам, по пьяни…

– Лучше говорить, что бутылка разбилась, – предложил кто-то, но на него шикнули: опера не идиоты, понимают, что бутылка не живая, прыгать сама от лица до задницы не может, да и нет в тюрьме стеклянных бутылок (этого правила вертухаи придерживались строго, после того как широкой “розочкой”, обломком банки из-под огурцов, были зарезаны два зэка и ранен вертухай).



Из коридора тем временем зазвучало транзисторное новогоднее пипиканье, отсчёт секунд до заветной полуночи:

– Десять!.. Девять!.. Восемь!.. Семь!.. Шесть!.. Пять!..

И вся тюрьма вторила грохотом и эхом, а ровно в двенадцать заколотила кружками и мисками по дверям, стоякам, батареям, трубам.

Под этот адский грохот в камеру ввалились красный распухший Сало с бородой, надетой наоборот (борода висела сзади, на спине), и длинный Харя, в порванной юбочке, с кружкой в руке кланяясь во все стороны.

– С Новым годом, жулики, бандиты, аферисты, воры! Размножайтесь! Родитесь! Сидите! Без вас нам не жизнь! Салям!

– Сало, одного надо на больничку отправить! По пьянке на гвоздь напоролся, – прокричал сквозь шум Замбахо, но Сало отмахнулся:

– Хули там гвоздь!.. Гуляй, Вася!.. Больничка закрыта. Докторша бухая с утра. Завтра! Веселись, народ зэчный, но чтоб без месилова!

Проделав круг по камере, не обращая внимания на кавардак (кровь успели замыть), пупкари удалились поздравлять другие хаты, а Замбахо поручил Тёще и Трюфелю перебинтовать Лому лицо и задницу и дать снотворное – пусть спит. На замечание Коки, что снотворное на алкоголь может плохо кончиться, пожал плечами:

– Ай дарди, ам чем пехебс![200] Пусть кончится! Не видишь, что за пассажир? Он и в зонах на наших бросаться будет! Лучше его здесь, на месте, вырубить!

Кока возразил:

– Зачем поднимать шум? Начнётся следствие, кто убил, почему. Хабу повяжут, срок добавят. Лома его судьба и так найдёт в зоне, там и не такие, как Хаба, сидят. Надо будет – уберут, нам зачем такой порожняковый переполох? – Что вызвало у Замбахо улыбку:

– В зонах!.. Сидят!.. Ты откуда знаешь, как там, на зонах? Но думаешь правильно, по понятиям!

Сам Хаба залез на верхние нары, предварительно согнув и кинув в мусорное ведро ложку-заточку с кровью.

Позвав Гагика, Замбахо дал ему задание вызвать завтра врача для Лома: с задницей его поганой ничего не случится, там один жир, крови почти нет, а на лице лучше зашить.

– Если что, скажешь врачихе, что бутылка с полки упала, по лицу попала.

– А в жоп как влетелся этот бутылька, балик-джан? Что сказать – космический бутылька, эли? – сопротивлялся Гагик неприятному заданию, но Замбахо отрезал:

– Что хочешь говори, Робинзонович, но чтоб всё тихо было!

Гагик предложил, чтобы не поднимать шума, дать вертухаям бабки: пусть они принесут йод, мазь какую-нибудь.

– Какую мазь? Ему надо морду зашить! – возразил Замбахо, а Кока заметил, что если бабки давать, то лучше прямо докторше, долларов сто.

– Сто – много, бана, полтиннику хватит, ба вонц, – сопротивлялся Гагик, но Замбахо приказал:

– Нет, дай сто. Так вернее.



Али-Наждак начал собирать со стола остатки неудачного пиршества. Хаба наверху молчал. Рудь поглядывал сверху, как Тёща с Трюфелем и Гольфом кое-как, полотенцами, перевязывают бормочущего в водочном угаре Лома. Придурок делал вид, что убирает, а сам незаметно подъедал остатки с пола, не забывая запускать пятерню в сладкое месиво торта и облизывать паучьи пальцы.

Вдруг Рудь воскликнул:

– Придурок шматок щоки поив! Думав, ковбаса! Клянуся, сам бачив! Ось погань квёла!

Придурок отбежал в паршивый угол. Видя, что Рудь собирается спрыгнуть с нар и навалять ему, Кока попросил его сейчас этого не делать – и так переполох, пусть придурок сначала хату как следует уберёт, а разборки потом. Сожрал кусок щеки – ну и чёрт с ним! На здоровье! Был чушкарём – стал людоедом.

Наконец всё кое-как улеглось. Лом вырубился. Тёща и Трюфель раскладывали по ячейкам то, что слетело из “телевизора”. Придурок отскребал торт от пола. Кока с Замбахо оказались вдвоём за столом.

– Да, неудачно встретили… Теперь весь год таким будет! – с сожалением сказал Кока.

Замбахо налил две стопки.

– Главное, сам знаешь, не Новый год! На него всегда пьянки и драки случались. Главное – Бедоба, день Судьбы, второе января! Его мы уж точно проведём тихо-мирно!

И правда – второе января прошло тихо и благостно: Замбахо запретил в этот день ругаться, играть на деньги, говорить про плохое, жаловаться и ныть. Называя себя дымнадзором, гонял зэков курить к окну, хотя какое отношение сигаретный дым имеет к судьбе, не объяснял. Но к Кокиной судьбе дым уж точно имел отношение, да ещё какое!.. Гашиша без дыма не бывает!.. И впору было приговаривать вслед за немногословным Али-Наждаком: “Машаллах, выживем!” – на что Хаба отвечал: “Должны, храни тебя аллах!”

А тюрьма всю новогоднюю ночь гудела до тех пор, пока ОМОН, сам в дупель пьяный, не прошёлся по этажам, приказывая всем спать:

– Новый год закончен, придурки! Всем на боковую, дрыхнуть!

Последнее, что услышал Кока, были гнусавые слова Лебского:

– Новое станет старым, а старое – новым! – но понять их не было сил.

35. Ключи от рая

Дело шло к середине февраля, а новостей нет как нет. Это и плохо, и хорошо. Взвешиванием всех за и против Кока занимался обычно перед сном, понимая: плохо, что адвоката нет, но хорошо, что следак, коняга в пенсне, не вызывает – значит, пока ещё не усилил статью, не перекинул на “до пятнадцати”…

В камере жизнь размеренная: встал-лёг-завтрак-лёг-обед-лёг-прогулка-лёг-ужин-лёг-сон. В настоящее движение камера приходила к вечеру, когда начинались чифири, игры, байки, шашки, “чапаев”, нарды. Кавказский угол постоянно играл в карты на деньги, но без споров и обманов, по-честному.

Взяли на больничку Лебского. Долго не могли понять, что с ним, его бормотаний было не разобрать.

– Всё. Чего не было, не будет. А будет, что было! – И с этим диагнозом его увезла на каталке докторша с испитым лошадиным лицом и чётким солдатским шагом.

Одно из развлечений – чтение объебонов (обвинительных заключений). Недавно принесли Лому – сам он, с повязкой на лице, лежал на боку (порез в заднице не позволял лежать на спине), а щёку ему заштопала за стольник всё та же мосластая докторша. Лом не сдал операм, кто его покалечил, и Замбахо с Хабой решили оставить его в покое. Тракторист целыми днями копался в своих блокнотах, касатках и жалобах, с другими зэками мало контачил, но, как полагается, объебон дал на общее прочтение.

– Будучи в нетрезвом состоянии, проник на территорию гаража… Увёл трактор… Загнал в свой сарай… Разобрал… Полученные преступным путём части и механизмы продал неизвестным лицам возле пивного ларька… Цену не помнит, так как в тот же день пропил все деньги, после чего в пьяном виде разбил кирпичом витрину магазина “Велосипеды”, выкрал велосипед марки “Орлёнок” и пытался на нём кататься по улице, но был задержан сотрудниками ППС…

Скоро морозным утром и самого Лома увезли на суд, а потом по тюрьме прошёл слушок, что ему дали семь с половиной лет за порчу имущества и грабёж с применением технических средств, хотя кроме невесть откуда взявшейся здоровущей отвёртки у него при аресте ничего не обнаружили. Но отвёртку приравняли, до кучи, к холодному оружию, пусть даже Лом и отбалтывался тем, что он тракторист, механизатор, всю жизнь носит с собой отвёртки, щипцы и другой инструмент. В камеру он больше не вернулся.

Самым неожиданным оказался объебон придурка. Тёща со смехом взялся читать, но скоро осадился, да и было из-за чего.

– Гражданин Кирнос Абрам, 1973 года рождения, обвиняется в том, что он после распития спиртных напитков в садике имени Девятого января в городе Пятигорске убил ударом по голове потерпевшего, с которым распивал спиртные напитки, после чего скрылся, оставив на месте преступления бутылку из-под портвейна с отпечатками пальцев… Статья от восьми до пятнадцати…



Все молчали. Охота шутить пропала.

– Чего же ты скурвился, если такой лихой? – спросил Замбахо.

– В карантине петух зашкварил, а за что – не знаю, – смиренно отвечал придурок Абрам со своего места, не смея без разрешения подойти к столу.

– Ну, ладно. Сиди там. Дайте ему объебон! Ты смотри! Убийца! А с виду скажешь – ларёк подломил, вафли украл!

(Но с этого момента к придурку стали относиться осторожнее: меньше ругали, без дела не били, да и он не давал поводов, исполняя всё порученное истово, с какой-то оживлённой активностью, словно что-то решил или на что-то решился).

А в Кокином деле никаких подвижек. Неужели никак не могут найти этого таинственного адвоката, брата тёти Софико?

Несколько раз возникала мысль о дяде Ларике, но мама Этери сказала, что Ларик окончательно ушёл в отставку – перестройка смела многих старых советских милицейских чинов (некоторых даже в тюрьму загнала). И дядя Ларик окучивает теперь грядки на своей даче под Мцхета, ругая, по обычаю, всех подряд: коммунистов, капиталистов, социалистов, империалистов, звиадистов, эдуардистов, джабаистов, космонавтов, педерастов, спекулянтов, официантов, наркотистов и всю другую сволочь, что людям жить не даёт.