Элата уже стоял в своей лодке, гордый, что у него есть бард, а Ингкел прыгнул в другую лодку, принял Фому и усадил его на скамью.

Лодки отчаливали от берега, лодки окружали плот с мертвецами, лодки плыли по зеленой протоке, и ветки деревьев по обе стороны протоки смыкались над ними. В зеленом сумраке кэлпи казались почти невидимками, даже одежда на них была — серебро и зелень.

Повеяло морем, пересвист зимородков сменился резкими криками чаек. Стая рыбок пронеслась под днищем лодки — серебряные рыбки с темными спинами; морские рыбки.

— Дальше он пойдет сам, — сказал Ингкел Фоме, которого от разрешившегося напряжения била дрожь, — в далекое соленое море, по открытой воде.

— Ты ничего не слышишь, Ингкел? — обернулся к нему Элата, чья легкая лодка держалась рядом.

— Погоди…

— Кажется…. — Элата взмахнул шестом, и закричал: — Назад, все назад!

Но было уже поздно. Течение вынесло плот на открытую воду, закрутило, но, вместо того чтобы вспыхнуть чистым огнем, он окутался бурым дымом, а из соседних проток, из-за плавучих островов, чихая и кашляя моторами, вырывались лодки людей, легкие катера, крытые броней, с пулеметами на носу и на корме. Удар разметал первый ряд лодок кэлпи, остальные рассыпались меж плавучими островками, а отлив уносил, уносил плот все дальше, и кэлпи ничего не могли поделать. Якорь на тросе упал на плот, кошка пропахала лицо мертвеца, зацепилась за легкое бревно, трос натянулся, катер рванул, плот с мертвецами запрыгал за ним на волнах, точно поплавок…

Элата кричал проклятия, воздев кулаки к небу, лодка его была разбита в щепу, и он чудом выбрался на плавучий островок. Ингкел успел увести лодку со своим бардом от удара, подплыл к нему, ловко балансируя шестом, и Элата прыгнул на скамью.

— Господи, услышал ты, всемогущий, мои молитвы, — обрадовался Иван Андреевич, — внял, наконец, Павлуша моим советам и не будет больше гоняться за призраками. Но ведь скажи: какая красавица?

— Они забрали наших мертвых, — воскликнул он, — наших мертвых!

— Не ты ли вчера говорил, что она рыжая?

— Кто? Я? — не поверил писатель. — Быть такого не может. Ниночка — златовласка, как из детской сказки. Так что немедленно тащи ее ко мне. То есть пока не торопись, я должен подготовиться: побриться и в доме прибрать. А еще надо в магазин смотаться: оливки, твердые сыры, вяленая оленина и фуа-гра в моем доме закончились — надо восполнить запасы. А для сказочной принцессы я возьму крымский брют. В шампанское надо добавить мартини и бросить зеленую оливку — и это будет как раз то, что любят принцессы-златовласки в детских сказках. Прости, друг, за наглость. Короче говоря, не спеши пока.

Голос, казалось, ударил с неба.

Павел и не стал спешить. Он завернул в опорный пункт: Францев при виде директора Дома культуры сделал круглые глаза, а Нина удивилась обстановке кабинета участкового.

— Всем такое дают? — удивилась она. — Просто я как-то была в кабинете заместителя министра МВД: там попроще было. И в Генеральной прокуратуре тоже, хотя и там, и там тоже ничего.

— Вы, зеленые твари, — кричал голос, — жабы! Знаете, что мы сделаем с вашими мертвецами? Мы развесим их вниз головой на ограждениях, развесим за ноги, вы, уроды! За каждую подорванную платформу, за каждый школьный автобус, за каждого нашего мы будем вешать вас, твари, и живых, и мертвых! Я вам человеческим языком это говорю! А не поймете, вам же хуже, жабы. Но вы понимаете, я знаю!

— А что же вы там делали в этих уважаемых организациях? — в свою очередь, удивился участковый.

— Сначала меня обвинили в распространении ложной информации, порочащей честь работников Минкульта, а потом интересовались, откуда я заранее знала, что государственные деньги, выделенные на постановку одного спектакля, будут украдены.

Кэлпи взвыли в бессильной злобе и ярости, пулемет на корме катера развернулся, пули веером пошли по кустам, сбивая листья и ветки…

— Какого спектакля? — уточнил Францев. — Просто я как старый театрал хочу знать.

— Они забрали наших мертвых, — плакал Элата.

— Один известный в узких кругах режиссер получил от Министерства культуры двести миллионов рублей на постановку спектакля по собственной пьесе «Сотворение мира». Вся сумма была истрачена на костюмы и декорации. В благодарность режиссер пригласил некоторых сотрудников на премьеру во второй ряд. Мне тоже выпала высокая честь там оказаться. А в первом ряду сидели звезды эстрады — в основном мужчины. Когда подняли занавес, я увидела, что декораций нет. Вместо них на сцене стояли в кадках пальмы, фикусы, туи и даже одна елка. А потом вышли сразу все актеры — исполнители главных и неглавных ролей. На них не было сценических костюмов и вообще никакой одежды.

Три гнезда кэлпи, вернее, те, кто из них остался, плакали вместе с ним.

— Это понятно, — согласился участковый, — ведь дело в раю происходит. Там трусов не носят.

* * *

— Все были без одежды, — продолжила Нина, — Адам, Ева, Бог, Ангелы, Архангелы, Серафимы, Херувимы, Власти, Престолы и все остальные чины ангельские… Только Змей-искуситель, как мне показалось сначала, был в чем-то. Роль Змея-искусителя исполняла спортсменка, на ней нарисовали какие-то пятнышки, чтобы она походила на змею, но она все равно больше походила на пьяную баскетболистку, которая постоянно забывала свой текст, и ей подсказывали все чины ангельские и даже сам Бог, и эти подсказки давали понять, что вся история с изгнанием из ада — это провокация Бога.

В укромном поселении на сваях, обросших мягкими водорослями, глубоко в сердце Дельты, новые мертвые лежали на бревенчатом настиле, вытянувшись, отвернув от живых серые лица. Над свайными постройками смыкались кроны мангровых деревьев. Вдали рокотал прилив…

— Это все твои идеи насчет барда, Элата, — сказал чужой грозный кэлпи. — Эта маленькая бледная лягушка не бард. Это подделка. И песни его — ложь.

И так все исполнители вышли на сцену, подошли к рампе, выстроились в линию, как делают девушки перед началом конкурса на звание «мисс», и начали по очереди читать каждый свой текст. На протяжении всего действия каждый из них оставался на своем месте. Интересная режиссерская задумка, не правда ли? Когда в конце первого акта исполнитель главной роли занялся самоудовлетворением, я не выдержала, поднялась и стала пробираться к выходу. Весь первый ряд обернулся и начал оскорблять меня: «Ты зачем сюда приперлась, торговка дешевая? Тебе не понять красоты чувств! Куда прешь: буфет все равно без нас не откроется!» И это только самые пристойные слова. Кто-то из звезд эстрады даже плюнул мне вслед, правда, попал не в меня, а в начальника департамента поддержки кинопроизводства. На следующий день, когда я пришла на работу, со мной никто не здоровался и боялся заговорить. Начальник вызвал и сказал, что мне было оказано высокое доверие увидеть не только работу, но и душу гениального режиссера. Я в ответ задала вопрос: «А где декорации и костюмы, на которые выделено двести миллионов государственных средств?»

Он подскочил к Фоме и замахнулся, но Ингкел, который был начеку, перехватил его руку.

— Он пил молоко королевы, — сказал он, — он бард!

— Я помню этот случай, — сказал Павел, — за растрату режиссер получил два года условно, но попал под амнистию, как награжденный государственными наградами — за свои новаторские постановки он был удостоен ордена «За заслуги перед Отечеством». Да и потом он почти все украденное вернул: помогли звезды эстрады, но в основном ценящие высокое искусство олигархи. А постановку потом запретили как оскорбляющую чувства верующих.

Я понимаю, что они говорят, думал Фома. Они говорят не по-людски, а я понимаю их. Они говорят, что я не фомор… Но раз я понимаю их, значит ли это, что я уже и не человек? Я не ребенок и не взрослый, я никто. Что я такое, боже мой, что же я такое?

Вожди чужих гнезд поднялись.

— На самом деле она осталась, — просветила Павла директор Дома культуры, — только заменили текст и название. Теперь спектакль стал называться «Алые паруса». Баскетболистку покрасили в красный цвет, и она, размахивая руками с привязанными к ней красными газовыми шарфиками, обдуваемая ветром, исполняет роль алых парусов. Теперь этот спектакль показывают на детских утренниках.

— Трусы, — горько сказал Элата, — отступники. Вам просто понравилось воевать без бардов. Потому что это безопасно. Вам понравилось прятаться во тьме и пакостить по мелочам. Вам понравилось быть трусами.

— Следи за своими словами, Элата. — Его собеседник потемнел лицом и даже сделал движение, будто хотел ударить Элату по лицу, но удержал руку.

— А в нашем народном театре ставят «Чайку», «Утиную охоту» и «Гнездо глухаря», — объявил Францев. Тут же понял, что произнес это некстати, но все равно закончил, — а сейчас они готовят премьеру по западной классике «Пролетая над гнездом кукушки».

— Мы будем драться между собой, — сказал Элата, — но сначала мы будем драться с людьми.

— А за распространение порочащих слухов против меня возбудили уголовное дело и взяли подписку о невыезде, — продолжила Нина, — но потом извинились и дело закрыли. Но с работы меня все равно поперли.

— Бард он или нет, — сказал чужой кэлпи, — но вот что я скажу тебе, Элата. Верни наших мертвых. Верни наших мертвых, и мы пойдем за тобой.

— А здесь-то вы как оказались? — поинтересовался участковый.

Кэлпи попрыгали в свои пришвартованные к сваям лодки, погрузили в них новых мертвецов и оттолкнулись шестами.

— Я же питерская: возвращалась домой к маме и в поезде познакомилась с Уманским. Рассказала ему все, и он пригласил меня сюда — сказал, что место вакантно.

Кэлпи Элаты стояли, озадаченно глядя, как камыши смыкаются за ними.

Вошел Пономарев. Судя по его взгляду, хотел выругаться, но, увидев девушку, удержался.

— Это не твоя вина, бард, — великодушно сказал Элата, — ты пел правильно. Это вина людей.

— Что-то случилось? — обратился к нему Кудеяров.

Но я человек, подумал Фома.

— Народ отказывается содействовать следствию. Вообще! Заговор молчания какой-то! Кто-то в местном чате пустил слух, что убирают свидетелей, а менты бездействуют или просто бессильны. А каждому, кто видел что-то или знает, грозит неминуемая смерть.

Он прижал арфу к груди и ничего не сказал.

— Первоисточник установили?

— У людей что, совсем нет чести? — сумрачно спросил Ингкел. — Мы же сопровождали мертвых.

— Естественно. Источник «Призрак Опера», а на аватарке фотография местного участкового.

Фома перевел дух. Как и в прошлый раз, мир после песни сделался болезненно четким, а каждый громкий звук заставлял вздрагивать и причинял боль. Теперь что, всегда так будет?

— И все? — удивился Павел. — Откуда выходил в Сеть пользователь, кто скрывается под этим ником?

— Наши спецы сказали, что не все так просто. Они пообещали узнать все это, только я думаю, что это ничего не даст. Выявим какого-то шутника, тот скажет, что не подумал и больше не повторит, но народ-то уже закрылся.

— О какой чести вы все время твердите? — спросил он. — Вы же напали на автобус с детьми.

— Это не шутник, — твердо произнес Кудеяров, — это убийца. Преступник, который понял, что мы уже рядом. — Он посмотрел на Нину: — Вы сказали, что можете нарисовать женщину, которую видели тогда из окна.

— Мы положили четверых, — сказал Элата, — за одного вашего.

Францев достал из принтера лист, дал Нине карандаш. Девушка опустилась в его кресло, и очень скоро рисунок был готов.

— У вас действительно талант, — признал Кудеяров, — но как вам самой кажется: похоже изобразили?

— Но автобус был с детьми, — повторил Фома.

Нина пожала плечами и так же, не говоря ни слова, кивнула. Пономарев и Францев внимательно рассматривали рисунок.

— Тут только часть лица, — заметил Пономарев, — а по нему ничего сказать нельзя.

— Но мы не причинили вреда вашей молоди. Мы убили только того, кто вел железку. Потом, у нас тогда не было барда.

— Я могу сказать, что она похожа на мою первую жену, — с удивлением произнес Францев.

Он помолчал и вновь сказал, словно это было самым лучшим доводом:

— У меня с языка снял, — удивился совпадению мыслей Пономарев, — как твою звали? Хотя у моей я был первым мужем и не последним, как теперь выяснилось. Картинка, согласен, хорошая, но ее к делу не пришьешь.

И только Павел ничего не сказал: он долго и внимательно рассматривал рисунок.

— У нас тогда не было барда. А на эту мерзость, которой вы ковыряете Дельту, на ту, что достает со дна горючую грязь, мы напали честно. Мы закричали, мы зажгли огни. Мы щадили людей. А у самих был полный плот мертвецов.

Глава семнадцатая

Он схватился руками за голову и повторил:

Как только они вошли в дом писателя, Иван Андреевич тут же заявил, что гости пришли как раз к обеду. Но Кудеяров попросил подождать немного, взял у Карсавина ключ от особняка Марины и направился туда. Включил котел, потом принес охапку дров и сложил у камина на случай, если Нина попросит растопить его. Огляделся по сторонам, узнавая стены и мебель — ничего здесь не изменилось с того времени, когда он был здесь в последний раз, когда все вокруг дышало любовью. Но сейчас он осматривал знакомое пространство с совсем другим чувством. Словно навсегда прощался со всем этим. Потом зашел в гостевую комнату, достал из шкафа постельное белье. Выглянул в окно, за которым был близкий темный лес. Поднялся на второй этаж, обошел комнаты, заглянул в кабинет Марины. Подошел к рабочему столу и увидел на нем свою фотографию в золоченой рамке. Взял ее в руки, посмотрел на себя, улыбающегося и счастливого, потом вынул снимок, спрятал во внутреннем кармане, а рамку вернул на место.

— Целый плот мертвецов! И теперь они повесят их за ноги! Надругаются над нашими мертвыми! Они просто животные, не знающие чести.

Потом он постоял во дворе, увидел прыгающих воробьев и синичек, снова вошел в дом. В кухонном шкафчике нашел неполный пакет ячневой крупы, вышел с ним и высыпал полностью в пустую кормушку, которую сам же и смастерил пару лет назад. Все тогда было близким и родным: этот двор, этот дом, этот лес, эти птички и Марина — такая любящая и преданная. Но теперь это все далеко-далеко и останется далеким, даже если он будет бывать у Карсавина, до дома которого с полсотни шагов.

Надо же, подумал Фома, и эти тоже. Люди все твердят, что кэлпи просто животные, что у них нет разума, что они в плену инстинктов.

Он вернулся и, когда вошел, услышал голос хозяина:

— А вы хоть раз видели постановки нашего, то есть вашего теперь уже, народного театра? А уже с критикой нападаете.

У кэлпи есть разум. Он сам убедился в этом. Но этот разум какой-то… чудной.

— Да я не критикую, — начала оправдываться Нина, — я просто сказала, что репертуар у вашего народного театра какой-то странный: «Гнездо глухаря», «Утиная охота», «Пролетая над гнездом кукушки»…

— И кто только их надоумил?

— Это потому, что руководитель театра — Витя Корольков — по совместительству еще и председатель районного общества охотников, — объяснил Карсавин. — А вообще пьесы, которые он ставит, прекрасные. Да и сам Витя человек талантливый, он режиссер по образованию и призванию, но не пробился в профессии, не умеет работать локтями. Зато как сейчас делу отдается! Как работает с актерами! Они у него не просто двигаются по сцене, они живут там… Они смеются и плачут по-настоящему, не притворяясь. Желающих попасть в его труппу много. Он никому не отказывает: у него на каждый спектакль по два или три состава. К нему пришла женщина с рынка и сказала, что всю жизнь мечтала стать актрисой.

— Незамерзайка? — удивился Павел.

— Вас изучают, — сказал Фома. — Вы опасны, и вас изучают.

— Нет, Теплушка. Она играла Полину Андреевну Шамраеву в «Чайке». Сначала мне показалось, что она столбом стоит, а потом гляжу, как рыночная торговка Теплушка играет глазами, как она следит за каждым действующим лицом, как сопереживает всем, а потом в нужный момент заплакала, что вообще не по роли… Ей бы стати добавить, и она могла бы играть Гертруду в «Гамлете» в любом профессиональном театре. Господа, друзья, мы не знаем свой народ. Многие из нашего круга относятся к этим, как им кажется, простым людям с высокомерием и пренебрежением. И не знают эти самовлюбленные выскочки, насколько талантлив наш народ, к которому они не хотят себя относить. Они считают себя элитой, таковой не являясь ни в коей мере. Для меня важно, когда простой труженик, который возвращается домой вечером, простояв у фрезерного станка смену, а то и полторы, уставший и голодный, первым делом присаживается к столику пятилетнего сына или дочери, рисует для ребенка какие-то картинки — лошадок или кошечек. И нет для этого гения большего счастья. И для меня нет большей радости, что есть такие люди. Вот они самая настоящая элита. Те, которые растят хлеб, создают космические корабли и лучшее в мире вооружение — ими надо гордиться, а не теми уродами, которые, нанеся косметику на свои распухшие от пьянства лица и натянув колготки, кривляются на сценах под фонограмму. А политики! В девяностые, когда я был в фаворе, один бо-ольшой политик пригласил меня в Москву на свой день рождения. Сказал, что вопрос о присуждении мне Государственный премии практически решен. И тут же попросил написать про себя любимого роман, в некоторой степени биографический, но чтоб людей за душу брало. Он меня попросил… Вернее, ласково приказал: «Напиши так, чтобы и дураку понятно было, какой я великий человек!» Это он свой народ, то есть наш с тобой народ, дураками считает.

— Мы спасем наших мертвых, — сказал Элата. — Мы спасем их, и ты нам споешь. Мы пойдем сейчас. Прямо за ними. Они не ждут нас так быстро.

Иван Андреевич замолчал и вздохнул.

— Написали? — поинтересовалась Нина.

— В этом честь?

— Нет. Тогда же и отказался, сказал ему, что фантастика не мой жанр. А я еще на всеобщее посмешище явился на его праздник в пиджаке, к которому привинтил два ордена Красной Звезды! А там у каждого гостя чемоданы орденов, не понятно за что полученных.

— Успокойся, Ваня, — попросил Кудеяров.

— Честь — чтобы спасти мертвых.

— Да я спокоен как танк. Пройдем в столовую. Обед ждет на плите. Только предупреждаю: ответственности за качество не несу никакой — жратву доставили из местного ресторана.

Павел посмотрел на часы и сказал, что у него план работ на сегодня не выполнен, но он постарается его выполнить в скором времени и вернуться пораньше. На что писатель сказал, что сожалеет о его уходе, потому что собирался собрать сегодня небольшую компанию: пригласить Виолетту с мужем, Борю Гуревича с Любой, но оба банковских менеджера пока еще на службе, а вот Люба готова прибежать в любую минуту.

— Мертвые не нуждаются в спасении, — сказал Фома, — они для него недосягаемы. Живые нуждаются.

— Не приглашай ее без меня, — попросил Кудеяров, — у меня тоже есть к ней интерес.

Лев Николаевич Толстой

— Я скажу ей об этом.

— Ты все-таки не совсем кэлпи, — сказал Элата, — ты еще личинка.

Вторая русская книга для чтения

— Вот только этого не надо, — остановил приятеля Павел, — разговор должен стать неожиданным для нее. Это очень важно.

Он вдруг вытянул руку и погладил Фому по щеке.





— Но ты вырастешь. И споешь нам.

Девочка и грибы

Он вернулся в кабинет участкового и застал того в словесной перебранке с начальником районного следствия.

* * *

(быль)

— Я посмотрел запись твоей беседы с подозреваемым, — негодовал Пономарев, — два часа воду в ступе толчешь. Разговор ни о чем. А потом он еще под запись давится пиццей и жалуется, что у него кончился кофе. И после этого ты его отпускаещь: гуляй, мальчик, ты свободен!

— Будем играть в войну! В войну с кэлпи!

— А кто его записал в подозреваемые?

Ученики выбежали во двор и теперь носились там, размахивая ранцами, норовя треснуть друг друга по голове.

Две девочки шли домой с грибами.

Но просто бегать неинтересно.

— Факты позволяют это сделать. Есть показания свидетелей, утверждающих, что видели, как этот самый Шурик угрожал Черноудовой, он ревновал ее буквально к каждому столбу, и свидетели говорят, что поводы были. Она бросала его, причем делала это в крайне грубой форме, просто посылала его. Потом мальчик ее преследовал, плакал, умолял ее вернуться, и Черноудова снисходительно прощала. А за что она его прощала — за свои измены?

Им надо было переходить через железную дорогу.

— Нет, Фома, ты не будешь командиром отряда. Ты будешь кэлпи! Вонючим кэлпи! И мы тебя убьем. Ты будешь прятаться, а мы тебя найдем и убьем.

— Есть доказательства измен? — спросил Францев.

Они думали, что машина далеко, взлезли на насыпь и пошли через рельсы.

— Я не хочу, — Фома надулся и покраснел, — я хочу с вами. Я не буду кэлпи.

— Нет, — признался Пономарев, — но нам-то это зачем? Неважно, по какой причине молодой неврастеник закатывает истерики и угрожает убийством, главное — результат. А в результате — мертвое тело. Убийство, которое уже месяц как не раскрыто.

— Но подумай сам, — сказал Юхан, самый рассудительный и самый сильный, — если никто не хочет быть кэлпи, с кем мы будем воевать?

Вдруг зашумела машина. Старшая девочка побежала назад, а меньшая – перебежала через дорогу.

— Согласен, — включился в разговор Кудеяров, — подозреваемых пока нет. Угроза убийством — повод для задержания, но только если есть подтверждение этих угроз. У следствия нет видеосвидетельства его угроз, потому что, насколько я понимаю, гражданин Хорошко делал это непублично и при огромном стечении народа, а, скорее всего, наедине.

Старшая девочка закричала сестре: «Не ходи назад!»

— Почему всегда я? — упирался Фома. — Пусть на этот раз кто-нибудь другой будет кэлпи.

— Ничего этого нет, — признался начальник районного Следственного комитета, — но источник очень информированный. Он, например, сообщает, что в постели Черноудовой побывали многие. Даже перечислен список лиц: Эдуард Дробышев, Вадим Катков, Артем Головкин, известный писатель, который, несмотря на свой преклонный возраст, не устоял…

Но машина была так близко и так громко шумела, что меньшая девочка не расслышала; она подумала, что ей велят бежать назад. Она побежала назад через рельсы, споткнулась, выронила грибы и стала подбирать их.

— Потому что никто не хочет играть с тобой за людей, Фома, — терпеливо пояснил Юхан. — Один раз тебя взяли, а ты, вместо того чтобы бесшумно красться со всем отрядом, наступил на ветку, и Александр, который в тот раз согласился быть кэлпи, услышал тебя и вовремя отступил, и обманул часовых, и успел приложить к столбу ладонь, и кэлпи победили… Кто же хочет, чтобы кэлпи побеждали?

— Шестьдесят один год — не преклонный возраст, — вступился за друга Кудеяров, — один и в девяносто лет мужик, другой в сорок уже развалина. Но твой источник, насколько понимаю, анонимный. Тот самый «Призрак Опера».

Машина уже была близко, и машинист свистел что было силы.

— Я нечаянно, — сказал Фома, — я не хотел…

Старшая девочка кричала: «Брось грибы!», а маленькая девочка думала, что ей велят собрать грибы, и ползала по дороге.

— Он самый, — признался Пономарев, — он мне в личку прислал всю информацию. Я решил с ним поиграть в психологическую игру типа веришь — не веришь, и он тут же откликнулся…

— Ты нормальный? — не поверил Павел. — Какие игры и с кем? А не подумал, что это может быть убийца?

Машинист не мог удержать машины. Она свистала изо всех сил и наехала на девочку.

— Но ты всегда так. Всегда с тобой что-то происходит. Помнишь, как ты ловил в луже щитней? И что из этого получилось?

— Я все варианты рассмотрел, в том числе и этот, потому что в условиях, когда у нас нет улик против кого-либо, можно и таким образом докопаться…

Старшая девочка кричала и плакала. Все проезжающие смотрели из окон вагонов, а кондуктор побежал на конец поезда, чтобы видеть, что сделалось с девочкой.

— В первую очередь ты должен установить, с кем общаешься, кто скрывается под этим ником. Что говорят твои компьютерные спецы?

Фома молчал, глядя в землю.

Когда поезд прошел, все увидали, что девочка лежит между рельсами головой вниз и не шевелится.

— Говорят, что это не чайник — его пока вычислить не удается. Идет какая-то переадресовка и ссылки на разные IP-адреса. Первоисточник установить пока не удается. Единственное, что они могли выяснить точно: это местный житель — тот, кто постоянно проживает в Ветрогорске, в «Ингрии» или же в ближайших селах в границах муниципального образования. Деревенских можно не брать в расчет, в «Ингрии» обитают солидные люди, которые не пойдут на мокруху с целью приколоть никому ничем не угрожавшую училку. То, что показала твоя свидетельница с картинкой, — вряд ли правда. Какая-то женщина, не таясь, покинула место преступления, заметив, что за ней наблюдают, показала свидетельнице жестом, что перережет горло. Как-то все надуманно получается: вроде киношного детектива для младшего и среднего школьного возраста. Рисует девушка прекрасно — признаю. Но мы ее версию даже не рассматриваем, ведь правда?

Потом, когда поезд уже отъехал далеко, девочка подняла голову, вскочила на колени, собрала грибы и побежала к сестре.

— У тебя есть другие версии?

— Он дурачок, дурачок! — Роджер высунулся из-за юхановой спины и скорчил рожу. — С ним никто не хочет играть! Он кэлпи, вонючий кэлпи! Мой дедушка был в плену у кэлпи, он говорил, они все такие — точь-в-точь как наш Фома.

Пономарев помялся и кивнул.

Осел в львиной шкуре

— Твой дедушка был в плену у кэлпи? — не оборачиваясь, спросил Юхан. — И чем они там с ним занимались, пока он был в плену?

(Басня)

— По убийствам женщин могу сказать, что они, безусловно, корыстные. У Черноудовой, возможно, в доме была крупная сумма денег, полученная в качестве аванса, деньги эти так и не были обнаружены. Что же касаемо Полуверовой, то у нее был при себе телефонный аппарат — не новый, но стоимость его в любом состоянии никак не меньше двадцати тысяч. Кроме того, накануне в школе выдавали зарплату, и, судя по ведомости, Полуверова получила семнадцать тысяч рублей.

Остальные ученики, с интересом наблюдавшие за этой перепалкой, рассмеялись, потому что Роджера не любили еще больше, чем Фому. Он был просто мелкий пакостник с грязным языком.

— Бедные учителя, — высказал свое мнение Францев, — получают гроши, так их и за эти гроши убивают.

Осел надел львиную шкуру, и все думали – лев. Побежал народ и скотина. Подул ветер, шкура распахнулась, и стало видно осла. Сбежался народ: исколотили осла.

— Ну а что, — продолжал настаивать на своей версии Пономарев, — в моей практике и не такое случалось.

— Ах ты!

Какая бывает роса на траве

— В моем городе таких отморозков отродясь не было! — завелся участковый. — У нас все здесь тихо уже много лет.

(Описание)

Роджер наскочил на Юхана, без толку молотя кулаками. Драться ему не хотелось, но еще меньше хотелось окончательно потерять лицо. Юхан лениво ухватил Роджера за руку, завел локоть за спину. Роджер всхлипнул.

— А теперь успокоились оба, — остановил спорящих Кудеяров, — по поводу версии майора юстиции. Начнем с Черноудовой. Если она получила аванс за дом, то должна была состояться сделка. Если сделка не состоялась по каким-либо причинам, то покупатель вправе требовать возврата аванса, а он так и не объявлялся. И не объявится сам. Сдается мне, что под видом покупателя выступил убийца, которого хорошо знала гражданка Черноудова, потому что в любом другом случае она бы назначила встречу в нотариальной конторе или, скорее всего, в банке, где арендовала бы ячейку до того времени, пока сделка не будет официально зарегистрирована. Кто-то под предлогом покупки дома пришел к ней якобы с деньгами. Кто-то из жителей коттеджного городка, с кем, вероятно, она уже вступала в товарно-денежные отношения. Возможно, кто-то из тех, кто отдавал ей на передержку своего песика.

Когда в солнечное утро летом пойдешь в лес, то на полях, в траве видны алмазы. Все алмазы эти блестят и переливаются на солнце разными цветами – и желтым, и красным, и синим. Когда подойдешь ближе и разглядишь, что это такое, то увидишь, что это капли росы собрались в треугольных листах травы и блестят на солнце.

— Кстати, я об этом тоже думал, — согласился Францев, — потому что, повторяю, в Ветрогорске таких отморозков нет. Есть, конечно, ненормальные всякие, но они по другим статьям у меня проходят. А коттеджным городком я сейчас займусь.

— Ты, Роджер, сам злобная вонючка, — сказал Юхан, — сегодня ты будешь кэлпи.

— Коттеджами займусь я, — сказал Павел, — я половину жителей знаю лично, а потому на пару часиков арендую твой компьютер, чтобы проверить показания некоторых граждан.

Листок этой травы внутри мохнат и пушист, как бархат. И капли катаются по листку и не мочат его.

Оба посмотрели на Пономарева, и тот начал собираться на выход.

И добавил:

Когда неосторожно сорвешь листок с росинкой, то капелька скатится, как шарик светлый, и не увидишь, как проскользнет мимо стебля. Бывало, сорвешь такую чашечку, потихоньку поднесешь ко рту и выпьешь росинку, и росинка эта вкуснее всякого напитка кажется.

— А мои люди сегодня роют по убийству Головкина: сейчас организую большой сбор, и пусть каждый отчитается о проделанной работе. А то второй день — и никаких результатов. Когда еще такое было!

Майор юстиции вышел. Францев посмотрел, как тот прошел мимо окна, и вздохнул:

— Я просто хочу, чтобы все было по справедливости. Ты что, Фома?

Курица и ласточка

— Счастливый человек, всегда свою неудачу можно спихнуть на подчиненных. А у меня сегодня приемный день.

— Я передумал, — сказал Фома, — я не хочу играть.

— Мне хватит и пары часов, — заверил его Кудеяров.

(Басня)

* * *



— Отобьем их, — Элата взмахнул копьем, — или поляжем в бою. И это будет славная битва.

Курица нашла змеиные яйца и стала их высиживать. Ласточка увидала и говорит:

Но он управился куда быстрее и сам был удивлен тем, что узнал.

— Мы поляжем в бою, Элата, — сказал Балор, — потому что они уже успели развесить наших мертвых на веревках. Развесили и поставили гнезда со стреляющими машинками — как они называются, Фома?

— Пулеметами, — сказал Фома.

«То-то, глупая! Ты их выведешь, а как вырастут, они тебя первую обидят».

— С пулеметами. И что ты будешь делать?

Глава восемнадцатая

— Умру с честью, — безнадежно сказал Элата.

Индеец и англичанин

— И кто тебя будет хоронить? Я не пойду за тобой, Элата.

(Быль)

— Как продвигается следствие? — поинтересовался Карсавин, увидев вошедшего в гостиную Кудеярова.

— Ты тоже научился быть трусом? Ингкел?

— Я хочу сначала послушать, что скажет бард, — сказал Ингкел.

Индейцы взяли на войне в плен молодого англичанина, привязали его к дереву и хотели убить.

— Надеюсь, завтра все закончится.

— Люди ждут вас, — сказал Фома.

— Поймаете преступника? — не поверил Иван Андреевич.

Старый индеец подошел и сказал: «Не убивайте его, а отдайте мне».

Одно смертоубийственное предприятие за другим. Они словно мотыльки, летящие на огонь. Все из-за него, из-за Фомы.

Нина хотела тоже что-то спросить или уточнить, но Павел показал знаком, чтобы она промолчала. И сам ответил писателю:

— Не хотите идти, не надо. Трусы. — Элата презрительно подул на сложенные щепотью пальцы. — Пойду один. Никто не скажет, что Элата не пошел за своими мертвыми. Даже ты, бард, не скажешь! Кто хочет идти за мной?

Его отдали.

— Надеюсь, что задержание пройдет без эксцессов.

Кэлпи молчали, переминаясь с ноги на ногу. Потом повернулись к Фоме и посмотрели на него. Все повернулись к Фоме. Все, как один.

— Преступник — опытный рецидивист, — то ли спрашивая, то ли утверждая, продолжал Карсавин, — я представляю, как ты с ним один на один схлестнешься. Тут же будет битва не только за торжество справедливости, но и борьба двух стихий — добра и зла.

Старый индеец отвязал англичанина, свел его в свой шалаш, накормил и положил ночевать.

«Чего они от меня хотят?» — затосковал Фома.

— Все, конечно, будет иначе, — улыбнулся Кудеяров, — к преступнику подойдут специально обученные люди, скрутят его.

— Я не буду петь об этом, Элата, — сказал он. — Это не честь, а глупость. Это самоубийство.

На другое утро индеец велел англичанину идти за собой. Они шли долго, и когда подошли близко к английскому лагерю, индеец сказал:

— Так я знаю, — согласился писатель, — это просто для Ниночки показать хотел, какой ты у нас герой.

Он задумался.

— А я и так знаю, — сказала Лосева и засмеялась.

«Ваши убили моего сына, я спас тебе жизнь; иди к своим и убивай нас».

— Весело тут у вас, — показав на стол, произнес Кудеяров.

Гнездо Элаты научилось воевать по-новому, думал он, и что бы они ни говорили, как бы ни носились со своей честью, со своим бардом, со своими мертвыми, они уже никогда не переучатся… В этом-то все и дело. Люди думают, что кэлпи никогда не изменятся, а кэлпи слишком верят в людскую хитрость и изворотливость… Но люди — это просто такие кэлпи. А кэлпи — просто такие люди. И если люди ожидают, что кэлпи бросятся сломя голову за своими мертвыми, то надо сотворить такое, чего люди не ожидают. Не бить дурацкими палками по дурацким пузырям, не вопить, не размахивать фонарями… И не красться, как трусы… Что-то среднее.

Англичанин удивился и сказал: «Зачем ты смеешься надо мною? Я знаю, что наши убили твоего сына: убивай же меня скорее».

На столе стояла бутылка коньяка, а рядом крымское розовое шампанское и мартини.

— Водяной конь, — сказал он.

— Я только два бокальчика, — призналась Нина, — но мне, если честно, хватило. Просто мы тут договорились с Иваном Андреевичем о том, о чем я давно его прошу.

Тогда индеец сказал: «Когда тебя стали убивать, я вспомнил о своем сыне, и мне стало жаль тебя. Я не смеюсь: иди к своим и убивай нас, если хочешь». И индеец отпустил англичанина.

— Что? — переспросил Элата.

— Творческий вечер известного писателя в сельском клубе, — представил событие Карсавин.

Олень и ланчук

— Да какой же клуб сельский! — возмутилась Лосева. — У нас зал на тысячу зрителей. А можно и увеличить, если дополнительные кресла поставить.

— Водяной конь слушается вас? Вода слушается вас? В этом ваша магия?

(Басня)

— За это надо выпить, — предложил писатель.

Но Кудеяров протянул руку, накрывая свой бокальчик.

— В этом наша магия, — согласился Элата. — О чем ты собрался петь, Фома?

Ланчук [1] сказал раз оленю:

— Не сейчас. Возможно, мне придется еще делами заняться.

«Батюшка, ты и больше и резвее собак, да еще и рога у тебя огромные на защиту; отчего же ты так боишься собак?»

— Я спою вам песню о мертвых, — сказал Фома. — О горящих погребальных пеленах, о воде и дыме…

Иван Андреевич посмотрел на свои наручные часы.

Олень засмеялся и говорит:

— Во дворе темно, как говорится, еще не вечер, но скоро уже ночь. Неужели ночью работать придется?

И он запел.

— Ночь — самое время, — сказал Павел.

«Правду говоришь, дитятко. Одна беда: как только услышу собачий лай, не успею подумать, а уж бегу».

— Время для любви и воровства, — пропела Нина.

* * *

— Какой у вас голос! — восхитился Карсавин. — Можете в своем клубе сольные концерты давать.

Жилетка

— Так она еще и художник замечательный, — просветил приятеля Кудеярова.

— Но мы еще никогда не провожали так наших мертвых, — сказал Ингкел ошеломленно, когда последний вздох амаргеновой арфы замер над плавнями.

(Быль)

— Хватит издеваться, — не выдержала Нина и откинулась на спинку кресла, — что-то меня развезло с двух бокальчиков. Наверное, потому, что я давно не пила… Или от того, что я вообще не пью.

— Я — бард, — сказал Фома, — я спел, и будет так.

— Может, пойдете, полежите? — предложил хозяин дома, но девушка затрясла головой:

— Он прав, Ингкел, — сказал Балор. — Это будет славная битва. И веселое дело.

Один мужик занялся торговлей и так разбогател, что стал первым богачом. У него служили сотни приказчиков, и он их всех и по имени не знал.

— Но есть ли в этом честь?

— В чужом доме никогда. Если вам нетрудно, дайте мне чайку с лимончиком, и я сразу приду в себя.

Пропало раз у купца двадцать тысяч денег. Стали старшие приказчики разыскивать и разыскали того, кто украл деньги.

— Да, — сказал Балор. Он потер рукой твердый подбородок и улыбнулся. — В этом есть честь, ведь мы избавим наших мертвых от позора. А значит, и сами избавимся от позора. Ах, какие песни будут петь про это в Дельте, Элата, ах, какие песни!

Элата молчал.

Пришел старший приказчик к купцу и говорит: «Я вора нашел. Надо его в Сибирь сослать».

— Приходите в себя скорее, — посоветовал Кудеяров, — вполне возможно, что вы поедете со мной.

Потом поднял голову.

Купец говорит: «А кто украл?» Старший приказчик говорит:

— Я надеялся, — сказал он, — что, получив барда, мы вновь станем воинами.

— С вами хоть на край света, — весело произнесла девушка и, смутившись, удивилась своему откровению, — господи, что со мной сегодня? Иван Андреевич, вы мне в шампанское ничего не подсыпали?

«Иван Петров, сам признался».

— Это и есть война, — сказал Фома. — Это не мелкие пакости, не убийства в ночи. Это — честь.

— Только вермута немного налил, на ваших глазах. Хотя — вы правы — я льда в ваш бокал подсыпал. Вероятно, это лед так на вас подействовал. В следующий раз льда не будет.