Я встал.

— Еще один круг? — предложил Принц, но я попрощался и двинулся в обратный путь, который казался мне таким долгим теперь, когда я упустил Радхику.



Утром я читал книгу на крыше, когда со двора донеслось шуршание велосипедных шин. У меня сердце подпрыгнуло: неужели кто-то рассказал Радхике, что я ее искал? Но, подойдя к лестнице, я увидел: это был всего-навсего мой дядя Джай. Он поддернул штанины и неуклюже слезал с седла. Только после того как я спустился, он наконец оторвал взгляд от дома.

— Прямо как новый, — сказал он. — Да и ты тоже.

— Мне помогали, — сказал я.

Он так осторожно кивнул, будто это слово не годилось для описания того, что здесь происходило.

— Прости, что не навещал тебя. Сначала работой завалили, потом у Соны был кашель.

Упоминание о кашле заставило его прочистить горло.

— Я заказал тебе обратный билет.

Он вынул мутно отпечатанные билеты на самолет, скрепленные сбоку, как лотерейная книжечка.

— Через неделю. Я работаю, но ты можешь вызвать такси до автобуса в город и… Да ты сам сообразишь, я уверен.

Он взял велосипед за руль, пнул подножку и взгромоздился на седло.

Я стал было его благодарить, но он сердито сказал:

— Не стоит развлекать в моем доме этого господина. Хорошенькая благодарность за гостеприимство.

И уехал. Я не выдержал, вышел за ворота и отправился, взбудораженный, по грунтовке в сторону Сунры, где жил Танбир.

Если в деревню я уже зачастил, поговорить с прохожими или купить еды на рынке, то в другую сторону еще не ходил. У ворот Сунры я выбрал дорожку, которая шла между двух строек, и оказался на каком-то холерном болоте, в котором увязли куски гофрированной жести и сидела по пояс гипсовая статуя четырехрукого Шивы. На дальнем краю печально хлебали воду коровы, вокруг них висели устрашающие тучи ос, и над всем этим стоячим водоемом поднималась вонь от навоза и газа. Я обошел болото, причем коровы перестали пить и следили за каждым моим шагом, и свернул на длинную извилистую тропу, которая представляла собой две бурые колеи и облезлую ленту желтой травы между ними — как будто взлетная полоса для птиц. Оказалось, тропа огибала деревню; слева тянулись дома с плоскими крышами, справа — обширное кукурузное поле. Поскольку Танбир меня не ждал, я не спешил и даже с удовольствием бродил наугад, поэтому вздрогнул от негодования, когда с ближней крыши донесся окрик:

— Заходи, заходи!

Какой-то знакомый старик, думал я, приближаясь к дому. Место было темное и тесное, вдоль пустого дверного проема шел сухой водосток, и мне пришлось подниматься по лестнице пригнувшись.

— Слыхал, ты в карты играешь.

Теперь я узнал его: это был Лакшман, только по пояс обмотанный простыней в качестве саронга и с голым торсом, ребристым, как аккордеон.

— Шулер твой Принц.

— Ему не дали визу. Придется что-то еще придумывать.

Я посочувствовал ему.

— Сейчас это не так легко.

— Да, для некоторых из нас нелегко.

Пристыженный, я посмотрел на кукурузное поле и спросил, не его ли это владения. Лакшман расхохотался от одной мысли об этом. Нет, поле не его, а вот попугаичья ферма принадлежала одной семье, которая давно эмигрировала в Канаду, в Суррей.

— А там есть попугаи? — спросил я, глядя в небо, как будто они могли появиться там как по волшебству.

— Чушь. У старого хрыча, который купил эту ферму, был огромный нос, вот и все.

Лакшман пожал плечами, как бы удивляясь глупости этого человека.

— Уже давно как помер, а название прилипло. Видишь, там хижина? Я вообще-то думал, ты туда идешь. Хижина Любовников.

Он протянул руку через мое плечо. Я увидел вдалеке лачугу из желтых кирпичей.

— Почему ее так называют?

Он помолчал.

— Не хотелось бы трепать имя твоих предков.

— Вы про Мехар Каур? Можете рассказать о ней что-нибудь? Мне интересно.

— Да это просто старая сплетня, — сказал он. — Она гуляла с братом мужа. Потом он ушел, а она осталась.

Лакшман аккуратно снял полотенце, сушившееся на стене, и сложил его.

— Хотя кто его знает.

— Он ее бросил?

— Так говорят. Пустился в путь и не вернулся. Хотя я слышал и другое, что он умер и мать похоронила его пепел под деревом бодхи.

Лакшман беззубо улыбнулся.

— Чего только не наплетут!

— И ее заперли в той комнатке?

— Да кто его знает, — снова сказал он. — Теперь уже некому рассказать, как все было.

Я молча кивнул, гадая, что из услышанного правда и можно ли вообще так рассуждать, и все равно чувствуя боль за ту женщину, свою прабабку, которую даже не знал.

— А все-таки, что тебя привело в нашу деревню? Маловата и скучновата для тебя, нет?

Я посмотрел на него.

— Где живет учитель? Танбир-джи?

Лакшман подвел меня к противоположному краю крыши и описал широкую дугу над домами, остановившись на большой черной спутниковой тарелке «Эйртел».

— Видишь красное здание рядом? Это родной дом твоей тети. За ним улочка, и там живет учитель.

Он сказал, что туда легче всего добраться, перепрыгивая с крыши на крышу и не выпуская из виду тарелку. Так я и сделал — проложил себе путь над крышами: прыгал, перелезал, подныривал под веревки с бельем, осторожно ступал на старые мостики, изогнувшиеся над мощеными улочками. По дороге несколько раз мне встретились хозяева, и я просил разрешения пройти, но, казалось, никому нет до меня дела. Тарелка, когда я до нее добрался, смотрелась так, будто была из другого мира, и я представил себе, что ее запрокинутое лицо ждет сигнала с небес.

Родной дом моей тети выглядел так, словно в нем не жили много лет: мутные стекла, заколоченная дверь. Я подошел к краю плоской крыши и стал высматривать Танбира. Вскоре я заметил его скутер во дворе дома как раз за тетиным. Наверное, они вместе росли. Я стал быстро вспоминать. Слова дяди в первый же вечер («сосед в той деревне, откуда она родом»). Расспросы Танбира о Куку. Наша с ней встреча около банка и боль в ее голосе («это с ним у нее шашни, с учителем?»).

Я в волнении перегнулся через бортик крыши, чтобы лучше видеть его двор. Там стоял квадратный столик, заваленный книгами. А на одном из трех стульев лежал шарф Радхики — тот самый, с узором из красных чешуек. Мой взгляд упал на мешковину, закрывавшую вход в дом. Из-за нее выглядывал руль велосипеда Радхики. Я почувствовал сразу и горечь, и смущение и понял, как был слеп. Потом мешковина приподнялась, и наружу вышла Радхика — и тут я повернулся и побежал назад по крышам, боясь, что меня засекли.



Я надеялся, что она еще зайдет и я все объясню, но она не зашла, а потом оказалось, что у меня всего пара дней до отъезда. Однажды утром, отчаянно желая сделать хоть что-нибудь, я пошел на базар купить книжек — ее идея, — и меня окликнул парикмахер:

— Племянник Джая!

Я посмотрел через дорогу, но заговорил клиент парикмахера, через клубы пены для бритья:

— Твоя докторша тебя ищет.

С недобрым чувством я зашел в клинику. Радхика складывала настольную лампу, чтобы убрать ее в коробку, полную серых учебников. Снаружи стоял скутер Танбира, но его самого видно не было.

Лицо Радхики смягчилось. Она отложила лампу, подошла, обвила меня руками и прижала к себе. Я тоже обнял ее, но неуверенно, едва касаясь ее рубашки, как будто чувства внутри этого объятия были слишком хрупки.

— Ты уезжаешь прямо сейчас? — спросил я.

— Меня вызвали раньше, чем собирались. Не хватает кадров, — сказала она, возвращаясь к своим коробкам. — Видел бы ты старика Дуггала. Скачет от радости.

— Реально сейчас?

Она вздохнула.

— Уезжаю.

Я принялся благодарить ее, неуклюже и обиняками, снова не в силах сказать то, что хотелось, а может, впервые понимая, что это не всегда и нужно, а затем появился Танбир, поприветствовал меня кивком и протянул Радхике бутылку воды.

— Спасибо, — ласково сказала она, и он снова кивнул.

Была ли у них любовь? Просил ли он ее остаться? Просила ли она его уехать с ней? Я так и не узнал.

Радхика посмотрела на свои руки, чуть-чуть одернула юбку на коленях, взглянула на меня и улыбнулась. Потом подняла коробку.

— Помочь тебе нести? — спросил Танбир, не двинувшись с места и избегая ее взгляда.

— Ничего, — сказала она, — мне не тяжело.



Я тоже должен был уехать до выходных, но прежде на ферму нагрянула моя тетя — попрощаться. Помню, я развешивал выстиранные напоследок вещи; позади лежал раскрытый чемодан.

— Так что, уехала твоя подруга докторша?

Она выглядела довольной, но какой-то нервной.

— Ее работа кончилась, — сказал я.

— Значит, никаких больше посиделок. Ни ей, ни тебе, ни этому учителю.

— Очевидно.

— Вы, наверное, оба расстроились, что она уезжает?

Я поставил пустую корзину на пороге комнаты и повернулся к Куку, чтобы посмотреть ей прямо в глаза. Великолепная была сила воли у этой женщины, которой не дали выйти замуж за соседского юношу, а выдали за нелюбимого — моего дядю, пока Танбир заводил романы с кем вздумается. Он разлюбил ее и двинулся дальше. А ей не дали возможности сделать то же самое.

— Я расстроился, а насчет учителя не знаю.

— Наверняка они друг на друга набрасывались, как на собачьей свадьбе.

Порыв жаркого ветра принес облако пыли со двора, и я спросил себя: всегда ли отступает боль, если разлюбить? И принял решение защитить нас обоих.

— Вот уж не думаю, — сказал я.

— Нет?

Она сделала паузу, а потом быстро спросила:

— Разве они не сошлись?

— Насколько я знаю, нет.

Не знаю, поверила ли она мне. Вряд ли; может, еще и угадала мою попытку пощадить ее.

— Можно вас спросить?

Я оглянулся на комнату.

— Вы когда-нибудь задумывались, что было с моей прабабушкой? Что-нибудь о ней знаете?

Она тоже заглянула внутрь, но сказала только:

— Я знаю хижину.

Стоя на крыше, я смотрел, как она возвращается в деревню, с каждым шагом гоня и отталкивая от себя Сунру. Над ней маячила гигантская статуя Кришны. Он действительно играл на флейте, как того хотела Радхика, и под этим огромным небом я на миг заглянул в будущее, и меня охватило чувство, что отныне все будет иначе, что я больше не приму ни дозы, что я поеду в Лондон, у меня будут друзья, будут любимые и я построю жизнь так, как мне хочется. Сегодня я вспоминаю его с улыбкой, восемнадцатилетнего и не желающего признавать порядок вещей; он не мог знать, что дважды сорвется и дважды завяжет, что подспудная боль никуда не уходит и за ней можно только следить. Когда сигналит такси и он застегивает молнию на чемодане и переворачивает его на бок, в воздухе разлита пронзительная грусть расставания, и оттого, наверно, ему кажется, что чьи-то глаза наблюдают, как он выходит из комнаты и пересекает двор. У ворот он даже поворачивается лицом к дому, почти надеясь увидеть фигуру в окне. Конечно, никого там нет, только полоска красной флажной ткани, принесенная откуда-то ветром и свободно плывущая над крышей.

40

В день побега Сурадж приходит на конную ферму и выбирает коня, который в точности соответствует его идеалу. Это мощный махагониево-красный зверь с благородной белой звездой от лба до самых ноздрей, из которых пышет горячий пар. Сурадж гладит и гладит изгиб его спины, что-то шепчет в розовые складки его уха. Обернувшись, окликает свистом хозяина.

— У наших колодцев рыщут какие-то бродяги. Ничего, если я объеду ночью поля, а утром верну его тебе?

Толстяк с густыми клочковатыми баками, чье пузо еле сдерживает оливковая рубаха, идет вперед мелкими шажками, как при больной спине.

— Этого? — выдыхает он в конце долгого странствия.

— Да, самое то.

— Точно справишься с ним?

— Две?

— Скорее десять.

— Десять!

Но торговаться некогда. Конь будет его. Он вынимает еще три монеты из нагрудного кармана и протягивает хозяину.

— Грабеж среди бела дня, — говорит он, не сдержавшись.

Хозяин указывает на туго набитые седельные сумки.

— В них просо. Свежемолотое. Не смей кормить его всякой дрянью.

— Не беспокойтесь, дядя. Буду беречь как своего.

Выводя коня под уздцы, Сурадж шепчет, придвинувшись так близко, что касается носом вибрисс на лошадиной морде:

— Лети как стрела, прошу тебя.

Хозяин стоит руки в боки и наблюдает, как они идут к полю.

— Как любовницу отдает, — бормочет Сурадж, садясь в седло.

Его тотчас охватывает чувство силы и власти — и он пускает коня рысью.



Рядом с хижиной он спрыгивает. Чтобы коня не заметили из деревни, стены которой виднеются вдалеке, Сурадж заводит его за хижину. Он целует коня, тот опускает голову в короткую тень и щиплет траву.

Сурадж идет к двери; кожаная сумка со сбережениями уже спрятана внутри. Торговец обувью так восхитился новой вывеской, что щедро заплатил сверху. Теперь у Сураджа достаточно денег, чтобы снять комнату, пока он ищет работу. В Лахоре ведь тоже нужны оформители вывесок. Сурадж оглядывается на коня, который застенчиво отворачивает морду к очередному кустику травы, а потом переводит взгляд на деревню вдалеке. Его Кала-Сангхьян. У него мелькает мысль пройти вперед и взглянуть напоследок на ферму, но он решает не нежничать — в конце концов, больше всего на свете он хочет забыть это все: амбар, навоз, плоские крыши, храмы с колоколами, белые купола всех до единой гурдвар. В Лахоре они заживут по-новому. В этот момент, стоя у двери в ожидании ночи и гадая, придет ли Мехар, он словно прозревает. Только теперь, перед самым побегом, потрясенный, он осознаёт, что ничего не хочет делать без нее и, хотя это не входило в его расчеты, без памяти ее любит.



Через несколько часов, в середине ночи, Мехар слышит, как кто-то отпирает ворота. Она бросается к окну и успевает увидеть Джита, уезжающего на велосипеде. Может, опять что-то случилось на колодцах. Мехар тихо вдевает ноги в шерстяные тапочки. Она думала, что будет нервничать сильнее — такое впечатление, что страх усох и превратился в какое-то твердое оружие, принуждающее ее двигаться вперед. Зато это самые хорошие тапочки, думает она. Самые недырявые. Могут выдержать долгую дорогу. Нечасто она позволяет себе их надеть, эти тапочки. И они ей как раз по ноге. Или она все-таки нервничает? Затаив дыхание, она закутывается в шаль и встает.

— Это кто там?

Она не сразу узнает голос.

— Я. Спи. Еще ночь.

— Тебе пописать надо?

Это Харбанс, в ее голосе беспокойство, и Мехар понимает по звуку, что сестра села на кровати.

— Ложись. Я быстро.

— Не глупи. Сейчас вокруг опасно.

Мехар не спорит, боясь вызвать подозрения, и они идут через двор. У колонки их останавливает Май: выйдя за порог, она спрашивает, куда они собрались.

— По нужде, — говорит Мехар, решив теперь идти по большаку, чтобы Май не увидела, как она идет назад на грунтовую дорогу.

— Обе? Плохая ночь для прогулок.

— Но ведь такая темень, — говорит Харбанс.

— Я же не захочу потерять вас обеих, правда? Харбанс, иди спать. Я подожду ее сама.

Харбанс явно недоумевает и не желает подчиняться, поэтому Мехар говорит: «Не волнуйся», — и ласково дотрагивается до ее руки, надеясь, что Харбанс вспомнит этот жест. Когда начнут спрашивать, кто видел Мехар последним, отзовется Харбанс. Мехар подумала об этом, еще когда они выходили из комнаты, и порадовалась. Харбанс всегда была добрее других женщин.

Под влиянием нахлынувших чувств Мехар снимает свадебную шаль, которая сразу так восхитила Харбанс, и отдает ей.

— Думала, будет прохладнее, — объясняет она.

Потом Мехар бросает взгляд на Май, но та молчит. Может быть, ей оттуда было не видно.

— Я быстро, — говорит им Мехар и делает шаг в поле. Она идет, пока не упирается в высокий тростник. Ее сердце полно, как луна, заливающая светом хлеба, такая низкая, что еще несколько шагов — и можно пройти прямо через нее. В небе россыпи звезд. Быстро плывут рваные облака. Лохмотья ночи. Чутко прислушиваясь, Мехар встает на колени и нащупывает холщовую сумку, в которую последние несколько дней складывала свою и его одежду. Она вытягивает шнурок из пары своих шальвар, привязывает сумку за спиной, а сверху накрывает чунни.

Теперь она снова прокладывает себе путь, пригнувшись, раздвигая стебли. Беззвучно молясь, ускоряет шаг и сжимает в кулаке подол туники, чтобы не мешался. В ее ступни впиваются камушки. Красная галька. Острые ракушки. Не думай. Не надо. К дороге. К дороге, а потом к нему, он уже ждет ее на лошади. (Почти: он лежит на крыше хижины и высматривает, не покажется ли кто в поле, не покажется ли она. Внизу неподвижно стоит конь и видит сны.) Трава становится короче, укрыться больше негде, луна беззаботно освещает все далеко вокруг, и Мехар чувствует опасность, хочет сделать передышку, однако ноги несут ее дальше, прежде чем она успевает что-то сделать, и вот она уже ступает на теплый асфальт и мчится по дороге, отбросив вуаль, растаптывает расстояние, атакует ночь, вдыхает ее всеми легкими. Берет влево, потом срезает по длинной прямой и на полной скорости, задыхаясь, добегает до соседней деревни. Мерцают гладкие камни мостовой, по краям улочек ромашки, зажмурившие лепестки. Она жмется к домам, где темнее всего, и наконец пересекает грунтовую дорожку, бежит через последнее поле, через траву по грудь высотой, прорезая локтями что-то колкое и жесткое, все ближе и ближе к нему, и он вдруг замечает темную полосу, рвущуюся через поле, спрыгивает с крыши, бросается навстречу и втягивает ее в хижину.

— Как ты долго. Скоро светает.

Почему-то ей трудно признаться себе, что она смогла, успела, и пока они готовятся к выходу, у нее вертится мысль, не упущено ли что-то важное, о чем нужно ему сказать, — возможно, в поведении Май, в том, как легко она дала ей сбежать. Ее тревожит чувство, будто она утаивает какую-то важную деталь, которую ей никак не ухватить, но это чувство она не хочет и не в силах анализировать. Она кладет руку на живот. Поскорее бы уйти отсюда. Она спокойно берет мешок с одеждой и привязывает к седельным сумкам.

— Пересечем поле и выедем через дальние ворота.

— Май меня ждет. Пришлось сказать, что мне нужно в поле. По внешней дороге лучше не ехать.

— Не поедем.

— И надо ехать очень тихо.

— Правда? А я надеялся забрать барабан.

Она улыбается, он разворачивает свое покрывало, спрашивает, где ее шаль, и отдает ей покрывало — и она закутывается в него с головой, так что видны только глаза. Он тоже готов и помогает ей забраться на коня, удивляясь, какая она легкая, и даже немного перебарщивает, и слышит, как она смеется, цепляясь за гриву, чтобы не кувырнуться с другой стороны. Он взлетает на коня перед ней. Она смыкает тонкие руки вокруг его талии. Ее сердце колотится ему в спину. Он думает об их ребенке, о них троих, о трех сердцах.

— Мне жалко сестер. Надеюсь, они простят нас.

Она чувствует, как он кивает, а потом дергает поводья — раздается громкий стук копыт. Ей приходят на ум печальные строки, старое свадебное причитание: «Звезды жалости не знают, жеребенку не помочь, девушки дом покидают, мокро от слез крыльцо».

— Держи, — говорит Сурадж, передавая назад фляжку.

Резиновая пробка выскакивает с гулким звуком, и Мехар поднимает фляжку ко рту, но та полна до краев, вода течет с подбородка — и на шерсти коня расплывается темное пятно. Мехар вытирает рот и проводит пальцами по намокшей лошадиной спине, делая мягкие бороздки. Едва заметные бороздки, думает она, маленькая копия их пути.

Высокая поступь коня, его большая важная голова — в их движении через траву есть что-то убаюкивающее, с каждым шагом они поднимаются и опускаются, снова прижимаясь друг к другу, одной пригнанной волной. Черные глаза коня вобрали в себя ночь; вся Вселенная в этих ярких овалах, ведущих Мехар и Сураджа через старое поле. Им встречается большая белая мышь, которая села на задние лапы и что-то азартно грызет. Рядом лениво разворачивает свои кольца змея и подползает толчками, хвастливо махнув хвостом. Облачный занавес расступается, и следующим номером появляется освещенный луной панголин, который что-то вынюхивает в земле. Он поднимает голову и следит за движением любовников — они для него не более чем чужой запах в знакомом мире ночи. Мехар представляет себе уже не в первый раз маленькую деревню, забранную в рамку из вечнозеленых нимов. Сначала одна буйволица. Даже это пока мечты. Но со временем будут и животные, и дети. Может, участок земли побольше. Ничего лишнего. Им не нужно лишнего. Она сама будет делать чарпои. По крайней мере это она умеет. И шьет уже лучше. Пшеница шепчет, зерна летят в потоке воздуха и падают куда им вздумается. Тени то грозят, то гладят, подчиненные бегу облаков. Где-то позади раздается резкий радостный крик совы: наверное, успела схватить мышь раньше змеи. Да, шьет она точно лучше, чем раньше. Надо взяться за шапки и рукавицы: когда он родится, будет уже середина зимы. Она уверена, что это мальчик. Небо пульсирует в обычном ритме, материя продолжает свое безличное дело: сталкиваются планеты, распадаются галактики, черные дыры величиной в дюжину солнц вращаются с такой фантастической мощью, что их воздействие скажется через миллионы лет, и да, сначала рукавицы, и она отнимает фляжку от губ и затыкает пробкой.

У края поля широкая деревянная калитка, закрытая на серую веревку. Сурадж спешивается, тяжело ступает по грязи, которая расплющивается под его ногами, снимает веревочную петлю и раскрывает калитку так широко, будто тащит по полю корову. Он смотрит на Мехар, в ее глаза, сияющие и ласковые, но внезапно распахнутые от ужаса, и уже хочет спросить, в чем дело, когда двое с винтовками за спиной валят его ничком и удерживают на земле. Ничего не соображая, он пытается кричать, но его вдавливают лицом в грязь, а потом рывком ставят на ноги, так что он не успевает отдышаться. Моргая и отплевываясь, он различает колеблющиеся огни, между деревьев появляются люди с факелами — жестокое пламя в предрассветном сумраке.

Какая-то женщина — судя по походке, Харбанс — помогает Мехар слезть с коня и придерживает ей голову. Май тоже здесь. Потом она видит и братьев. Но первым заговаривает Тегх Сингх — обладатель итальянских усиков и бороды, которая уже маленькими пучками распространилась на щеки. Он старше Сураджа не больше чем лет на пять, и ему еще многое нужно доказать делом.

— Это наш?

Май выступает вперед и говорит ясным голосом:

— Можете его забрать.

Сурадж яростно выворачивается, но его жестоко одергивают. К ветерку примешиваются капли дождя, они забираются под покрывало Мехар — его покрывало, еще полное его запаха. Она чувствует капли, дрожащие на верхней губе, чувствует капли внутри, под его покрывалом, и оставляет их лежать там, в целости и сохранности.

— А эта сестра? — спрашивает Тегх Сингх. — Это его жена?

— Моя, — говорит Джит.

Он кладет на землю велосипед и выходит вперед, стараясь не смотреть на Сураджа.

— Когда мы узнали, что он собирается сбежать сегодня ночью, я отправил ее поговорить с ним. Думал, он ее послушается. Я представить не мог, что он попытается забрать ее с собой.

Тегх Сингх колеблется.

— Это правда? — спрашивает он Сураджа.

Двое мужчин, которые держат Сураджа, стискивают его руки за спиной крепче, и еще крепче, пока юноша не произносит, клокоча от бешенства:

— Я хочу говорить с братом.

Тегх Сингх поворачивается к Мехар:

— Он забрал тебя силой, сестра? Или ты поехала добровольно?

Что она может сказать? Она ищет взгляд Сураджа, но тот намеренно не смотрит на нее, и в этом нежелании встречаться с ней глазами она читает отказ, а в отказе — свою глупость.

— Ты не первая женщина, которая меняет мужа, — говорит Тегх Сингх.

— Не позорь меня, — говорит Джит с оттенком угрозы. — Я дал тебе человека. Бери его.

И затем, уже обращаясь скорее к Сураджу:

— Если он погибнет, это будет достойная смерть. Я ему обещаю.

— Сбежать тайком! Насильно увезти женщину из дому!

Тегх Сингх приближается к Сураджу и наклоняется так близко, что тот чувствует его дыхание и воображает, будто поры у него на носу шевелятся.

— Надеюсь, она того стоила, потому что тебя приперли к стенке, — тихо и доверительно говорит Тегх Сингх.

— Май! — выговаривает Сурадж, выпрямляясь, чтобы посмотреть на нее из-за плеча предводителя.

— Ты сказал достаточно, — говорит Май Сингху, а потом переводит сверкающий взгляд на Сураджа и отчеканивает так, чтобы ему запомнилось: — Ничего, бывает.



Неделю спустя Мехар стоит в фарфоровой комнате, а на фоне до боли чистого синего неба Джит снимает черные лакированные ставни и устанавливает на их место железные прутья. Он не объяснит зачем, а Мехар не спросит. Она будет молча следить, как он заливает известью карниз, отмеряет и распиливает металл, а потом будет считать прутья, как они появляются один за другим, заколачиваются в раствор, запечатывают ее внутри.

Она не узнает, что перед тем Джит навестил в камере Сураджа и передал ему молитвенник — священную гутку.

— Слышал, завтра ты уезжаешь в Дели. Я помолюсь за тебя вечером.

— Я могу вернуться домой, если выживу? — спросил Сурадж.

— Не советую. Но земля по-прежнему твоя.

— А ребенок — по-прежнему мой?

— Об этом старайся не думать, — ответил Джит.

Сурадж фыркнул и сказал, что найдет способ вернуть себе свободу, после чего попросил брата удалиться.

С этого момента годы потекут дальше, как у них заведено. Харбанс родит девочек и напоследок мальчика, а Гурлин уедет с новым мужем в предместье большого города, где будет тиранить горничную и больше ни разу не упомянет свой первый брак. Она не приедет на похороны Май, к моменту которых первенец Мехар уже сам женится и у него родится собственная дочь, которую выдадут шестнадцати лет за тихого юношу, уже в Англии, и они станут вместе строить жизнь для себя и для меня. Придет изобилие, но для Мехар над фермой всегда будет тяготеть отсутствие Сураджа. Жив он или нет? Близко он или нет? Думая, что так лучше, Джит не расскажет Мехар о своем визите к Сураджу в камеру и о его словах: ни поначалу, когда он возьмет ее за руку, а она с отвращением отшатнется, ни спустя десятки лет и шестерых детей (один братний и пятеро своих), когда он будет медленно и мучительно умирать, а она — все так же не проявлять к нему привязанности. Джит позволил Мехар до конца ее жизни думать о Сурадже то, что ей было нужно и хотелось думать. Такова тяжесть победы. А пока…

Небо робко заголубело, и воздух пронзает птичья трель. Революционеры уходят, таща за собой Сураджа. Глядя им вслед, Май кивком ставит точку и переводит взгляд на Гурлин, которая резко отворачивается, с трудом сдерживая слезы. Толпа рассеивается с невнятным бормотанием, и Мехар встречает непроницаемый взгляд Джита. Он опускает глаза на грязное месиво под ногами, но не двигается с места, пока Мохан не берет его за плечи, зовя домой. Все уходят — как же так можно, взять и уйти? — думает Мехар, но у нее подкашиваются ноги, и она протягивает руку к Харбанс. «Ну-ну-ну, — говорит Харбанс, — все позади, больше не будем об этом говорить». Прижимая Мехар к груди, она выводит ее через калитку на дорогу, и теперь за ними только конь: в дивном своем неведении он жует сырую траву на кромке чужого поля.





МИФ Проза

Вся проза на одной странице: https://mif.to/proza

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: https://mif.to/proza-letter



#mifproza 



Над книгой работали



Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Надежда Молитвина

Арт-директор Яна Паламарчук

Дизайн обложки Анастасия Иванова

Корректоры Лилия Семухина, Евлалия Мазаник



В оформлении обложки и блока используются элементы по лицензии © shutterstock.com



ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru



Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023