– Встреча матерей? – поинтересовалась она, что показалась Джин странным и довольно невежливым; она сказала в ответ: “Это вряд ли”, – и натянуто улыбнулась.

Боковая калитка была заперта. Джин жала кнопку звонка чуть дольше, чем принято, и в ожидании репетировала, как будет выражать дружеское беспокойство, но, когда стало очевидно, что все старания насмарку, оно превратилось в досаду. Джин, никогда не расстававшаяся с блокнотом и ручкой, написала коротенькую записку и бросила ее в почтовый ящик:

Дорогая Гретхен!
Сегодня утром я забегала поговорить, но увы. Попробую завтра в то же время. Надеюсь, ничего не случилось.
Джин

Чтобы выместить раздражение от напрасной поездки, она шла быстрым шагом и уже подходила к концу Бердетт-роуд, когда услышала свое имя. Обернувшись, она увидела, что за ней, натягивая поверх платья кофту, бежит Гретхен. Даже так она прекрасно выглядит, подумала Джин. Зайди к ней без приглашения в понедельник утром, и все равно не застанешь ее с ненакрашенными ногтями и неубранными волосами.

– Простите, – проговорила Гретхен, задыхаясь, когда оказалась в зоне слышимости. – Я была в ванной и нашла вашу записку, только когда спустилась.

Мятая бумажка была зажата у нее в кулаке.

– Что-то случилось?

– У меня нет. Это я вас хотела спросить, – сказала Джин. – Вы пропустили визит к доктору Бамберу, а потом не ответили ему на письмо, и он написал мне, довольно желчно.

Гретхен нетерпеливо помотала головой.

– Я просто не смогла в тот день. Маргарет все еще неважно себя чувствовала после болезни. Я думала, что попросила Говарда позвонить и отменить прием, но, может, и нет. И вообще, почему нельзя использовать кровь, которую они уже взяли?

– Ну, я так понимаю, что этот электро… или как его там – довольно хитроумная процедура. Накануне нельзя ничего есть с вечера, а исследования надо проводить в тот же день, когда взяли кровь. Я не понимаю, как именно устроен процесс, но… – Она замолкла. Ей хотелось добавить: ты на это шла. Ты к нам обратилась, а не наоборот. Но она только пожала плечами. – Я волновалась, вдруг что-нибудь случилось, и вы вообще передумали во всем этом участвовать.

– Нет-нет, ничего не случилось. Просто мне надоело, что меня все время тыкают и колют и не верят мне. Все так затянулось.

Джин теряла терпение. Она проглотила несколько колких ответов: если дать волю раздражению, ничего не добьешься, а потерять можешь все. Она нуждается во взаимодействии с Гретхен гораздо больше, чем Гретхен в ней.

– Послушайте, я понимаю, как вам непросто, – сказала она, преодолев соблазн изложить свои собственные огорчения и тревоги. – Если я могу как-то облегчить вам задачу, пожалуйста, скажите. Гретхен, вы же знаете, что я в вас верю. И если уж на то пошло, думаю, что и доктор Бамбер тоже. Но наука не опирается на веру. Осталось всего два этапа – этот анализ сыворотки и пересадка кожи. И все.

– Хорошо. Простите. Я не собиралась быть капризным пациентом. Я благодарна вам за все, что вы для меня сделали.

– Не стоит благодарности, – сухо ответила Джин. – Мы все хотим одного и того же.

Собирались низкие клубящиеся облака, несколько крупных капель дождя упали на тротуар. Джин гадала, пригласит ли Гретхен ее зайти, чтобы продолжить разговор в доме, но та, судя по всему, не собиралась.

– Позвоните Говарду и скажите ему, когда следующий прием, и мы приедем, – пообещала она, натягивая кофту на голову, чтобы прикрыть волосы.

– Я могу сказать прямо сейчас, – сказала Джин, возмущенная тем, как бесцеремонно Гретхен обращается с Говардом, будто он ее секретарь. – В эту пятницу утром. Встретимся на Чаринг-Кросс в девять. С вечера ничего не ешьте, можно только пить воду.

Дело было улажено, и они попрощались под теперь уже всерьез зарядившим дождем. Гретхен побежала обратно домой, прикрывая голову руками, а Джин поплелась к автобусной остановке со смутным чувством неудовлетворенности, почти не имеющим отношения к тому, что с утра она вышла из дома без зонта.



Но сейчас, когда они обнялись у касс и вышли на Стрэнд, Маргарет посередке, раздражение, окрасившее их предыдущую встречу, казалось, было забыто. В порядке эксперимента Джин надела изумрудно-опаловую брошь, приколов ее – возможно, нелепо – к лацкану поношенного плаща. Ей было любопытно, сохранил ли Говард подарок в секрете; от этого как будто зависела его символическая ценность. Но как только женщины поздоровались, Гретхен взглянула на украшение и сказала:

– Это старая брошка Эди? Говард отлично над ней поработал. Выглядит как новенькая.

– Да, – сказала Джин, испытав одновременно и разочарование, и облегчение. – Романтическое значение подарка как-то потускнело, зато цельность Говарда – нисколько. – С ее стороны это очень мило – и с его.

– Так называемые подарки тети Эди – это полный ужас, – отозвалась Гретхен. – Вечно они сломанные или у них чего-то не хватает, и в итоге ты тратишь деньги на то, что тебе в общем-то и не нужно. Ее ужасные туфли я отправила прямиком на помойку.

– А шубу?

– Шубу оставила, – призналась Гретхен. – От нее разит камфарой, но, может, пригодится.

На этот раз, когда они добрались до пристройки на Агар-стрит и шагнули за порог, тут же появился сам доктор Бамбер и увлек их в свой кабинет – их явно ждали. В камине горели угли, а стол был завален открытыми книгами и бумагами. Все это напоминало скорее кабинет погруженного в работу профессора, а не практикующего врача.

– Спасибо, что вы еще раз проделали весь этот путь, – сказал он без запинки и поворошил угли, отправив сквозь решетку лавину пепла. Он нацелил улыбку на мать и дочь.

– Как у вас дела?

– Я голодная, – прошептала Маргарет, которая только этим утром познакомилась с понятием “натощак” и не пришла в восторг.

– Тогда не будем терять времени – как только возьмем кровь, дадим вам чаю с тостами.

Из камина вылетела искра и тлея приземлилась на коврик. Доктор Бамбер затоптал ее своими сверкающими ботинками.

– Простите, что мы пропустили прием. – Гретхен стала стягивать белые перчатки – палец за пальцем, потом убрала их в сумочку. – Надеюсь, вы не очень рассердились.

Доктор Бамбер отмахнулся от ее извинений. Джин почувствовала, что расстановка сил неуловимо изменилась в пользу Гретхен. В их первую встречу ученые мужи относились к ней с вежливым высокомерием, предполагая, что в лучшем случае она диковинка, а в худшем – шарлатанка. Гретхен робела и была им благодарна за ученость. Однако с каждым новым результатом возрастал и их интерес, и ее статус. А сейчас она уже почти стала научно признанным феноменом, который может соперничать с единорогом и русалкой, и, кажется, выработала царственное безразличие ко всему процессу. Это было очень странно.

– Вы не могли бы объяснить миссис Тилбери, как устроено это исследование? Меня беспокоит, что с ней обращаются как с подопытным кроликом.

– Ну что вы, конечно нет, – запротестовал доктор Бамбер.

– Я не совсем так выразилась, – примирительно сказала Гретхен. – Просто мне показалось, что меня отчасти держат в неведении.

– В таком случае мы обязаны вас просветить. – Он взял свою перьевую ручку и стал вертеть в пальцах колпачок. – Больше всего на свете я люблю поговорить о том, что входит в область моих научных интересов, но большинству пациентов детали кажутся довольно скучными.

– Возможно, следует отнестись к миссис Тилбери скорее как к добровольному помощнику, а не как к пациенту. Раз уж она не больна. – В Джин очень легко просыпалось привычное недоверие к врачам, даже когда они были готовы помочь.

– Разумеется. Мы проводим то, что называется анализ электрофореза белковой сыворотки. Сыворотка – это жидкость, которая остается после того, как из крови выделили белые и красные кровяные тельца. В ней содержатся белки – альбумин и различные глобулины, альфа, бета, гамма. Они несут разные электрические заряды и передвигаются в жидкой среде, образуя определенный рисунок. Как правило, мы используем этот анализ для диагностики заболеваний, но в данном случае мы хотим только сравнить два рисунка – ваш и Маргарет, – чтобы выявить любые различия. – Он просиял. – Все, что нам требуется, – это немножко вашей крови, и мы можем приступать к работе.

– Понятно, – безмятежно сказала Гретхен. – Спасибо.

Пока продолжалось это объяснение, лоб Маргарет был сосредоточенно нахмурен. Джин невольно подумала: а что если ангельские голоса, ревностные хранители тайного словаря, припасают “глобулин” и “электрофорез” на будущее?

Раздался стук в дверь; на пороге, будто дождавшись секретного сигнала, появилась медсестра и увела мать с дочерью в процедурную.

Как только Гретхен и Маргарет вернулись из лаборатории, появилась секретарша доктора Бамбера с обещанным угощением. Три стула и два тоста на четверых не оставили шанса на дружеское чаепитие. Доктор Бамбер и Джин отказались от тостов в пользу постившихся, и он пил свой чай стоя, нависая над тремя посетительницами и неловко раскачиваясь взад-вперед на каблуках.

Впрочем, Гретхен и так не была настроена задерживаться. Она быстро выпила свой чай, отдала половину недоеденного тоста Маргарет и принялась застегивать жакет, давая понять, что готова к отбытию. На улице она обернулась к Джин и сказала, с характерной нерешительностью человека, собирающегося попросить об одолжении:

– Я хотела спросить. Но скажите, если вам это покажется нахальством.

– Что именно? – сказала Джин.

Гретхен взглянула на часы.

– Мне нужно сделать кое-какие дела, раз уж я в городе. Будет как-то обидно их не сделать, раз уж я все равно тут, но Маргарет обязательно должна вернуться в школу.

– А вот и не должна, – вмешалась Маргарет. – У нас же английский, а я и так лучше всех в классе.

– Ты не можешь столько пропускать.

– Отвезти Маргарет в школу? – спросила Джин, прекрасно зная по собственному опыту с миссис Мэлсом, что в таких ситуациях проситель рассчитывает на догадливость собеседника. – Я с радостью.

На ее рабочем столе все копилась и копилась работа; статьи не закончены, страницы не заполнены, сроки поджимают… Ну и подумаешь. Она все возьмет с собой и доделает, пока мать будет в постели.

– Правда? Вы так меня выручите. – Гретхен вынула из сумочки блокнот и ручку и стала черкать, как добраться. – От станции всего пять минут.

– Я знаю, где школа, – с достоинством заявила Маргарет. – Спорим, я могу добраться туда сама.

– В этом я не сомневаюсь. Но по дороге иногда попадаются странные люди.

– Спорим, ты просто улизнешь и пообедаешь с папой без меня, – сказала Маргарет, и по тому, как покраснела Гретхен, когда стала это отрицать, можно было предположить, что так оно, скорее всего, и будет.

– Ничего подобного, честное слово.

Гретхен удостоверилась, что в ранце Маргарет есть сверток с обедом и объяснительная записка для учительницы, и бодро припустила по Стрэнду, потряхивая недавно остриженными волосами.

Никогда не выкидывайте старый клеенчатый дождевик.
Из отрезанного капюшона получится удобный несессер.
Самую широкую деталь – спинку – можно использовать в качестве подкладки для чемодана; тогда, если в путешествии чемодан намокнет, его содержимое будет надежно защищено от влаги.


20

В конце октября Джин взяла недельный отпуск, чтобы свозить мать на побережье. В былые времена они ездили на неделю в Харрогейт и останавливались у тети и дяди Джин. Те были последним звеном, связывающим их с отцовской линией, и даже после стольких лет дядя, кажется, пытался искупить бегство брата. Он давал Джин свою машину, чтобы она могла куда-нибудь съездить, и никогда не позволял им ни за что платить, пока они были у него в гостях.

Однако в последние годы его здоровье ухудшалось – эмфизема и закупорка артерий мешали ему нормально дышать и двигаться. Тетя дала понять, что они больше не могут принимать гостей, но сам он по-прежнему посылал двадцать фунтов на Рождество и день рождения. Только благодаря этим щедрым подаркам у матери были собственные деньги. Последние несколько лет им пришлось прибегать к более дорогостоящим вариантам – отелям и пансионам. Обычно их поездка приходилась на начало сентября, когда начинался учебный год и на курортах было потише. Но этим летом Джин была так поглощена семьей Тилбери, что время пролетело незаметно. Уже почти осень, а она так ничего и не спланировала. Мать никак не комментировала эту оплошность, и Джин не спешила ее исправлять; но во время приступов бессонницы мысли о неподготовленной поездке преследовали ее неотступно. Лежа без сна в три утра, когда никаких практических действий не предпримешь, она сгорала от стыда за то, что так ленится и все откладывает, и клялась при первой же возможности зайти в бюро путешествий в Петтс-Вуде. А к утру все забывала. По правде говоря, самой Джин было мало радости от этих каникул, когда на нее без перерыва сыпались многочисленные материнские нужды, антипатии и причуды – и чем дальше от дома, тем больше их, кажется, становилось. Но она знала, что мать предвкушает эти поездки, а жалобы на погоду, еду, матрас и дорогу составляют для нее немалую часть удовольствия. При этом было очевидно, что везти нездорового и нервного человека на такси, на поезде и автобусе с каждым годом все труднее; но если хоть раз отступить от традиции, она может угаснуть навсегда.

Однако выяснилось, что Тилбери и сами собираются отбыть ненадолго в Лес Дина и скучать по ней не будут, и Джин наконец забронировала две комнаты в Стэнмор-хаус в Лаймингтоне. Момент был подходящий: электрофорез сыворотки матери и дочери показал полное совпадение, пересадку кожи провели. Доктор Ллойд-Джонс рассуждал так: если Маргарет вправду плод партеногенеза, то ее генетический материал полностью состоит из клеток Гретхен и кожа, пересаженная от дочери к матери, приживется; если же новая кожа начнет отторгаться, это будет означать присутствие хотя бы одного несовместимого антигена, что предполагает существование отца. Оставалось только ждать и наблюдать. Накануне отпуска Джин работала по многу часов, как одержимая, быстро и сосредоточенно, чтобы расчистить свой стол и заранее подготовить колонки для следующего номера. Кроме своих обычных текстов она собрала раздел с рецептами в честь Национальной недели супа и, отдавая дань грядущим холодам, сочинила легкомысленную колонку, воспевающую жилет. За материалом для садоводческой колонки пришлось обратиться в “Оуклэндс”, магазин садово-огородного инвентаря напротив церкви, и выведать у его владельца несколько сезонных советов, потому что сама она давно не занималась садом всерьез, не хватало времени.

Она оставила Рою Дрейку телефон их отеля в Лаймингтоне на случай, если что-то выяснится с пересадкой кожи, и он обещал незамедлительно сообщать ей любые новости. Доктор Ллойд-Джонс сказал, что в ее отсутствие вряд ли что-нибудь произойдет. Повязки у Матери А и Дочери будут сняты не ранее их возвращения из Леса Дина. На получение окончательного результата, вероятно, уйдет несколько недель. И все же Джин садилась в поезд на вокзале Ватерлоо неохотно, что совсем не соответствовало праздничному настроению, которое она пыталась внушить матери. А когда локомотив рванул вперед, она так тяжко вздохнула, что мать встревоженно взглянула на нее и спросила, не стало ли ей плохо.

– Нет-нет. Просто, как обычно, волнуюсь, не забыла ли чего, – сказала она.

– Поездка пойдет тебе на пользу. Ты слишком много работаешь в своей конторе. Вечно мотаешься туда-сюда.

Джин воздержалась от замечания, что без ее жалованья – следствия всех этих “мотаний” – никакой поездки бы не было. Она молча спряталась за свой блокнот и стала просматривать записи первых интервью с Гретхен, Говардом, Элис и Мартой, план лечебницы Святой Цецилии и собственные беглые заметки, сделанные с тех пор. Одна страница была разделена на две колонки, озаглавленные “Непорочное зачатие +/-:”





Сидящая напротив мать вязала очередную кружевную салфетку, и кружок цвета овсянки бойко крутился в ее руках, как глина на гончарном круге, и рос. У них дома их десятки, нитяные лужицы под каждой вазой, лампой и статуэткой, и вдобавок ими набит целый буфетный ящик.

Джин наблюдала за матерью, а та поглядывала на нее и тут же опускала глаза, в очках отражался свет и превращал их в слепящие зеркала, и вдруг Джин с ужасом поняла, что понятия не имеет, какого цвета глаза у ее матери. Наверняка когда-то знала, но уже много лет – если не десятилетия – они не смотрели друг другу в глаза по-настоящему.

Каждая видела, как другая переживает свои трагедии и разочарования, но Джин знала, что обсуждать их стыдно, что это проявление слабости, и поэтому разговоры матери и дочери всегда скользили по поверхности. Иногда Джин казалось, что они плывут по течению в опасно перегруженной лодке, и если только поднимутся волны, она тут же перевернется.

Мать отложила вязание, сняла очки для чтения и усиленно заморгала, чтобы переключить зрение на проносящийся за окном суррейский пейзаж: опрятные фермы, ухоженные изгороди и комковатая земля свежевспаханных полей.

Серые, с удивлением подумала Джин. Они серые.

Дорогая Дорри!
Мы с матерью приехали в Лаймингтон отдохнуть недельку. На открытке главная улица, наш отель справа, с колоннами. Сейчас тут не сезон и очень тихо, что нам как раз подходит. Тут есть симпатичная мощеная улица со старомодными магазинчиками, по ней можно спуститься к гавани, откуда открывается вид на остров Уайт. Мы часами сидим и смотрим на корабли.
Идти обратно вверх матери сложновато, но вчера какой-то старик на “бентли” сжалился над нами и подвез до отеля. С тех пор она только об этом и говорит. В понедельник мы ездили на автобусную экскурсию в Баклерз-Хард – это рыбацкая деревенька с очаровательными домиками, которые спускаются к реке. С погодой нам пока везет.
Огромные приветы Кеннету и близнецам.
Джин

Милая Маргарет!
Когда ты прочтешь это письмо, мы обе будем уже дома, но это неважно. Надеюсь, ты хорошо проводишь время в Лесу Дина, а Джемайма ведет себя прилично в гостях у Лиззи. Мы живем в городе под названием Лаймингтон, на краю Нового леса, который на самом деле очень старый. Когда мы ехали на поезде, мы видели в окно диких пони.
В нашем отеле живет кошка, а у нее есть собственное любимое кресло в холле. Если оставить дверь в номер открытой, она прокрадется внутрь и уляжется спать у тебя на подушке. Поблизости от нашего отеля полдюжины кафе, не меньше, и мы каждый день пробуем какое-нибудь новое. Но ни одно из них не сравнится с “Симпсонс” – или с домашним шпицбубеном.
Твой друг
Джин

К концу недели погода поменялась, с запада надвинулся атмосферный фронт, принеся холодный дождь, и Джин с матерью не выходили из дома. Они вставали как можно позже и, позавтракав, спускались в холл, где играли в рамми и читали подборку старых журналов. Там были и другие постояльцы, тоже отрезанные от внешнего мира из-за плохой погоды, но комната была просторная, а расстановка мебели – островки кресел с высокими спинками вокруг низких кофейных столиков, отделенные друг от друга обширными участками ковра, – не располагала к общению. По негласному уговору все садились на те места, которые заняли с самого начала, а друг с другом обменивались на ходу не более чем кивком или улыбкой, как бы показывая, что разделяют общее отношение к причудам английской погоды.

Среди преимущественно престарелых постояльцев были мать с дочерью лет на десять старше Суинни. Пожилая дама – пухлая и круглолицая, тугая на ухо и с совершенно спутанным сознанием. Дочь – худая, сутулая, с кожей, изуродованной экземой. Углы ее рта были опущены, а мешковатая кофта, неухоженные руки без колец и штопаные чулки красноречиво говорили Джин о самопожертвовании. В тишине холла, сквозь шелест журнальных страниц и шлепки карт о стол, доносились терпеливые ответы на одни и те же недоуменные вопросы. “Мы просто пережидаем дождь… Нет, мы уже обедали… Мы просто ждем, когда кончится дождь… Когда прояснится, тогда мы пойдем на улицу”, – говорила дочь, скребя обгрызенными ногтями пылающую кожу на руках.

Мать Джин, любившая прислушиваться к чужим разговорам и считавшая себя в полном праве комментировать услышанное, сказала:

– Надо ей перестать чесаться. Занесет себе инфекцию.

Женщина подняла глаза и покраснела.

– Мама! – с упреком зашипела Джин, вжимаясь в спинку кресла.

В комнате было так тихо, что большинство людей говорило исключительно шепотом, и отдельные не желающие себя сдерживать особы, к которым принадлежала и ее мать, оказывались в центре осуждающего внимания.

– Если всю неделю будет такая погода, мы можем с тем же успехом уехать домой завтра, – тихо говорила одна из постоялиц своему мужу.

– Эта дама сыта по горло, – прокомментировала мать, в результате чего к ней повернулось несколько голов.

В углу пожилой господин в зеленом твидовом костюме уснул над чашкой чая. Чашка на блюдце опасно позвякивала в его трясущейся руке, поднимаясь и опускаясь вместе с животом, как лодочка на волнах.

– Ты слышишь храп? Я слышу храп, – заметила мать, когда Джин бросилась перехватить чашку, прежде чем ее содержимое выплеснется на колени пожилому господину.

Возвращаясь на свой островок, Джин поймала взгляд многострадальной дочери, и они обменялись горькими улыбками, но в этом мимолетном единении не было особого утешения. Скорее оно позволило ей одним глазком заглянуть в будущее, которое было отнюдь не радужным. Ей захотелось на всю комнату объявить: “Я не такая, как она. У меня есть работа и коллеги, которые меня уважают, есть мужчина, который мной восхищается и знает мне цену!” Но все эти факты как-то растеряли свою убедительность здесь, так далеко от дома, и когда на следующее утро они опять проснулись под стук дождя в окно и с перспективой провести еще один день в вынужденном безделье, Джин почувствовала что-то близкое к панике. Охваченная отчаянием, она в последнюю минуту забронировала поездку в Болье, хотя они обе не испытывали особого интереса к автомобилям.

Сквозь запотевшие окна автобуса Новый лес выглядел безрадостно: примятый тростник и кучки ободранных деревьев под свинцовым небом. Мать промочила ноги за несколько шагов по тротуару к месту сбора, и теперь это стало главной темой ее жалоб. Сама Джин, которая держала зонт, но не могла им воспользоваться и основательно вымокла, съежилась на сиденье и яростно курила.

В Болье мать не удалось уговорить выйти из автобуса. Было слишком сыро и холодно, и она сдалась без боя.

– Я с удовольствием тут посижу и полюбуюсь видом. Ты иди, – подгоняла она Джин, которая безо всяких уговоров была готова побыть несколько минут без матери.

Она вместе с другими посетителями прошлась вдоль гаража со старинными машинами, наслаждаясь временной передышкой вдали от потока материнских высказываний. Она подумала, что некоторые привыкшие к одиночеству люди уходят в себя даже в компании, а других, как ее мать, наличие аудитории делает разговорчивыми, и они изливают свои мнения и умозаключения, нисколько не беспокоясь о чувствах окружающих.

На экскурсию был отведен час – больше, чем нужно для того, чтобы осмотреть небольшое собрание автомобилей и несколько комнат дома, открытых для посетителей, но Джин не торопилась возвращаться; она наслаждалась тишиной и возможностью бродить без помех. Когда рядом идет мать, она вцепляется в ее руку и висит на ней, будто в любой момент может опрокинуться и намерена увлечь за собой Джин, если это произойдет.

Вернувшись к автобусу в назначенное время, она обнаружила, что он готов к отправлению, двигатель заведен, а остальные пассажиры томятся в ожидании. Она доковыляла до своего сиденья под огнем неодобрительных взглядов.

– Я думала, с тобой что-то случилось, – сказала мать. – Все тебя ждут.

Пока двигатель был выключен, в автобусе стало холодно, и она съежилась внутри своего пальто, натянув воротник до ушей.

– Я не опоздала, – прошептала Джин в ответ и в доказательство предъявила циферблат своих часов. – Это все остальные пришли рано.

Извиниться было бы довольно просто, но ей было слишком стыдно.

Водитель повез их обратно окольными путями через Брокенхерст и Суэй – “чтобы вы полюбовались пейзажем”, произнес он печально, поверх завывания дворников и пулеметной очереди дождя по металлической крыше. Удушливый сигаретный дым внутри автобуса и бурлящие небеса снаружи не оставляли живописным видам ни единого шанса.

– Должна сказать, что я разочарована, – вынесла свой вердикт мать, пока гости толпой заходили в отель, встряхивая зонтики, наполняя фойе облаками пара и грибным запахом мокрых плащей.

Это замечание вызвало единодушное согласие присутствующих. Все стали обмениваться утешительными банальностями о погоде и рисках путешествий не в сезон, ледяная сдержанность последних дней совсем растаяла, и в зал они двинулись сплоченной компанией, жизнерадостно ворча. Потом мать Джин будет описывать этот день как лучший за всю поездку. Выезд, видимо, очень ее утомил, и она рано ушла спать. Они в последний раз поели в столовой – томатный суп, рыбные котлеты с жареным картофелем и горошком и бисквит с хересом – и сыграли в криббедж с управляющим банком на пенсии и его женой: они тоже участвовали в вылазке в Болье. В процессе разговора выяснилось, что они живут меньше чем в тридцати милях отсюда, в Блэндфорд-Форум, и после войны каждый год приезжают в один и тот же отель. Джин даже семь дней в этом месте показались вечностью, и от их самодовольства ей стало тоскливо и гадко.

В Лондоне они никогда не были и туда не собирались. Говорят, там невозможные пробки и толпы стиляг – им такое и даром не нужно. Другие проявления прогресса, телевидение и автомобили, ожидала такая же быстрая расправа. Первое было признано угрозой семейной жизни; второе пагубно для сельской местности и опасно для общества. Интересно, подумала Джин, отчего же такие заклятые враги автомобилей так ухватились за поездку в Болье, но вежливость не позволила ей задать этот вопрос. Вдобавок свои суждения они высказывали с безапелляционностью, которая никогда не встречала противодействия, а столкнувшись с ним, могла его и не распознать. И она, внутренне кипя, стала сочинять “Колонку Кэт” о провинциализме, которая, конечно, будет непригодна для печати, зато смягчит ее злость.

В матери Джин они нашли родственную душу, хоть и в некотором роде анархическую: она была склонна соглашаться со всем, что они говорили, но иногда, неправильно расслышав, в результате поддерживала противоположную точку зрения. Джин не раз пришлось вмешиваться и вежливо возвращать ее в нужное русло. Такая беседа требовала усилий, и когда мать, утомленная накопившимися за день впечатлениями, объявила, что готова отправиться в постель, Джин испытала облегчение.

– Какая милая пара, – сказала мать, когда они поднимались в номер; хмыканье Джин она приняла за знак согласия. – Жаль, что мы с ними не познакомились еще вначале.

Из наблюдательного пункта своей смежной комнаты Джин украдкой проследила за тем, как мать обстоятельно готовится ко сну, и убедившись, что она улеглась, с сеточкой для волос и романом Джоржетт Хейер, который вскоре ее усыпит, Джин совершила побег. Шторм прошел, истрепав небо в клочья, и на улице было теплее, чем днем. Несколько раненых обрывков облаков пролетели мимо луны, которая освещала улицу своим огромным восковым лицом, пока Джин спускалась к набережной, наслаждаясь последней за вечер сигаретой.

Когда она подходила к “Королевской голове”, оттуда вываливалась группка рабочих, разгоряченных выпитым. Они приветствовали ее с пивным добродушием, оттаскивая друг друга с ее пути с преувеличенной галантностью, больше похожей на издевку, чем на хорошие манеры. Джин не раз случалось быть в окружении мужчин, которых она считала ниже себя, и пугаться она не собиралась.

– Добрый вечер, – сказала она коротко, чем вызвала всеобщее потрясение.

– Она сказала “Добрый вечер!”, – прокричал кто-то из них ей в спину.

В порту было тихо; лодочки покачивались в лунном свете, то слегка уходили в воду, то всплывали. Через пролив Солент была видна темная масса острова Уайт и россыпь огней Ярмута вдоль побережья. Джин присела на лавочку полюбоваться видом и позволила своим мыслям двинуться в сторону Говарда: где он сейчас, не смотрит ли он в эту самую минуту на те же звезды, что и она.

Вдруг она почувствовала, что сзади кто-то подошел и встал у нее за спиной немного ближе, чем того требует вежливость. Обернувшись, она увидела безумную пожилую даму из отеля. Вид у нее был какой-то странный; Джин не сразу поняла, что под пальто у нее ночная рубашка, а на ногах – ковровые тапочки. Голые ноги расчерчены узловатыми лиловыми венами.

– Здравствуйте, – сказала Джин, оглядываясь в поисках ее дочери. – И вы тоже вышли подышать свежим воздухом.

– Нет, – раздалось в ответ.

– Вы доберетесь обратно сами? Тут порядочно идти.

Женщина загадочно и немного враждебно взглянула на Джин.

– Полагаю, ты сейчас заявишь, что ты Нора. Хитрюга, – добавила она.

Джин, видя, что спокойно провести полчаса уже не удастся, покорилась чувству ответственности и решила доставить старушку домой в целости и сохранности. Была какая-то обидная насмешка в том, что она променяла скромные запросы одной старушки на гораздо более неотложные нужды другой, и она на миг подумала, не бросить ли ее, но черная маслянистая вода билась о мол всего в нескольких метрах.

– Я как раз собиралась возвращаться. Давайте пойдем вместе? – Джин предложила ей руку.

Женщина позволила увести себя от пристани, но их продвижение осложнялось тем, что она то и дело останавливалась и надменно поворачивалась к Джин с очередным вопросом.

– Кто вы, черт возьми, такая? – говорила она. – Похожи на Нору, но пахнете по-другому.

Когда наконец стали видны элегантные колонны отеля, на ступеньках появилась нервная фигура дочери. Она тревожно смотрела на дорогу то в одну, то в другую сторону и бросилась к ним с упреками, почти обезумевшая от облегчения.

– Мама, мама, где же ты была? Я с ума сходила. Я всего на минутку отошла за чистыми полотенцами. Это уже за гранью. Я вам очень благодарна, – бормотала она.

– Я нашла ее на краю пристани, – сказала Джин, решив, что стоит упомянуть о том, какой трагедии едва удалось избежать.

Дочь закатила глаза.

– Вы очень добры. Не знаю, как вас и благодарить. Пойдем скорее, мама. Ты совсем замерзла.

Пожилая дама, все это время кротко державшая Джин под руку, внезапно вырвалась на свободу и, толкнув дочь с такой силой, что та упала на спину, протопала мимо нее в отель.

На мгновение показалось, что женщина потеряла сознание или что похуже – она неподвижно лежала у колонны с задравшейся выше колен юбкой. Но вскоре она застонала, подтянула ноги к себе и стала ощупывать затылок.

Джин – непрошеный свидетель семейной драмы, ставшей теперь ужасающе публичной – присела рядом с ней на корточки.

– Как вы? Позвать врача?

Женщина приглушенно всхлипнула, не отнимая ладоней от лица. Рядом остановилась какая-то молодая пара, выгуливавшая собаку; Джин вдруг испугалась, не подумали ли они, что женщина пьяна. В такой позе и в таком растерзанном состоянии она была совсем не похожа на респектабельную старую деву, какой была прежде.

– Вам помочь? – спросил мужчина и дернул поводок: его собака, фокстерьер, уже нетерпеливо тянула его.

– Она очень неудачно упала, – сказала Джин, рассудив, что подлинную историю материнского насилия должна рассказывать не она. – Я о ней позабочусь. Мы обе живем в этом отеле.

Пара пожала плечами в знак согласия и удалилась, напоследок с сомнением обернувшись на Джин.

Женщина кое-как привела себя в сидячее положение и прислонилась к колонне, но не сделала даже попытки встать.

– Можно, я помогу вам зайти внутрь? – сказала Джин, осторожно кладя руку ей на плечо. – Принесу вам чаю или чего-нибудь еще.

От этого дружеского жеста на глаза женщины навернулись слезы и покатились по лицу.

– Ничего себе удар. И часто она так делает? – спросила Джин.

Женщина кивнула и шмыгнула носом.

– Она ужасно сильная. Когда-нибудь она меня убьет. Если я первая ее не убью.

– Да что вы, – сказала Джин. – Вы с ней очень терпеливы.

Она протянула ей руки и помогла встать; когда широкие рукава кофты задрались, Джин заметила многочисленные синяки.

– Вот бы одна из нас умерла. Все равно кто.

– Разве можно так думать? Неужели некому вам помочь за ней ухаживать?

Джин знала, что это идиотский вопрос, ей и самой все время это говорили. Неужели, если бы такой человек был, ей самой не пришло бы это в голову?

Оказавшись в вертикальном положении, женщина овладела собой, расправила одежду, всю в потеках грязной воды с тротуара, и промокнула лицо скомканным носовым платком.

– Со мной уже все в порядке, спасибо, – произнесла она, не глядя на Джин. – Извините, что доставила вам столько хлопот.

– Можно, я все же принесу вам чашку чая или чего-нибудь покрепче?

– Нет, спасибо. Я должна проведать мать. Она будет гадать, куда я пропала.

Поморщившись, она выпрямилась и отправилась в отель.

21

Уважаемая мисс Суинни!
Спасибо вам за письмо, которое я получила сегодня с большим опозданием. Оно пришло по моему старому адресу, а новые жильцы, видимо, только сейчас собрались его переслать. Это не единственный случай: у них и другие письма лежали подолгу. Все это крайне неприятно. Тем не менее я с интересом прочла ваше письмо, оно всколыхнуло в памяти множество воспоминаний – и не все они приятные.
Гретхен я помню. Она была довольно тихая, но очень милая девочка. К сожалению, мне не удалось познакомиться с ней поближе, потому что кровать между нами занимала девочка Марта, немного задиристая и крайне ревнивая. Если Гретхен к кому-то, кроме нее, пыталась проявлять дружелюбие, она очень дулась. Мне приходилось ждать, пока придет медсестра мыть ее в кровати и задернет шторки, тогда я прокрадывалась к Гретхен поболтать, ведь я была единственная в палате, кому здоровье позволяло вставать с постели.
Они были не разлей вода. Вечно шептались по ночам, когда не могли уснуть, причем не очень тихо. Я даже затыкала уши ватой, смоченной в оливковом масле! В какой-то момент у Марты были крупные неприятности. Она уговорила Гретхен принять тройную дозу снотворного, и одна из монахинь обвинила ее в попытке группового самоубийства. Но, конечно, это было не так, потому что они постоянно это проделывали. Лично я считаю, что она просто хотела привлечь к себе внимание.
Должна признаться, что ваше предположение о том, что Гретхен забеременела, находясь в лечебнице Св. Цецилии, несколько меня ошеломило. Прямо под носом старшей сестры и монахинь, не говоря уж о нас, ее соседках по палате? Не представляю, как бы это могло произойти.
Мы с Гретхен не поддерживали связь после ее выписки, но я получала открытки на Рождество от Китти, четвертой девочки из нашей палаты. Из-за полиомиелита она была прикована к “железному легкому”, и мы подружились, потому что я могла подойти к ней поболтать. Думаю, она была рада компании. Не сомневаюсь, что вы ее разыскали, так как она живет в ваших краях, но на всякий случай вот ее адрес:
Мисс К. Бентин,
“Усадьба”
Локсботтом,
Кент
Не знаю, сможет ли она что-нибудь добавить к моим воспоминаниям.
Пожалуйста, передайте от меня привет и наилучшие пожелания Гретхен и старшей сестре, которая всегда была ко мне добра.
Искренне ваша,
Бренда ван Линген

Это письмо, поджидавшее Джин по возвращении из Лаймингтона, заставило ее без отлагательств вернуться к дневнику Элис Хафьярд; она почувствовала укол вины из-за того, что позволила себе отвлечься от расследования. Из-за того, что разнообразные медицинские анализы дали только положительные результаты, она расслабилась и к тому же была поглощена переживаниями, связанными с Тилбери.

Там, в записи от 20 августа, было упоминание о намеренной передозировке Гретхен и Марты, а теперь Бренда подтвердила, что такое происходило постоянно, а не было единичным случаем, как считала Элис. Она сверила даты. День рождения Маргарет – 30 апреля. Девочка родилась в срок, то есть зачатие должно было произойти в промежутке от начала июля по начало августа. Есть вероятность, что по крайней мере в какие-то из этих ночей она была фактически без сознания, нельзя это считать простым совпадением и игнорировать. Ясно, что по разным причинам ни Бренда, ни Марта не могли ничего услышать, но Китти?

Джин не очень хотелось приниматься за четвертого члена этого причудливого содружества, но она знала, что должна это сделать. Ее заставляла колебаться чистая брезгливость, страх столкнуться с тяжелобольным. Она все медлила, а тем временем произошло еще одно событие и спутало все планы.

22

– Тут опять тот мужчина.

Мать стояла у окна гостиной и пересчитывала мешки с углем, пока их проносили мимо в угольный погреб позади дома, уверенная в том, что торговцы не обманывают только благодаря ее бдительности.

– Какой мужчина? – спросила Джин, но сердце опередило ее и уже колотилось в ребра.

На улице, сразу за подводой угольщиков из “Холл”, стоял зеленый “вулсли”. За рулем сидел Говард; он так долго оставался неподвижным, что Джин подумала, вдруг он возьмет и уедет.

Они уже неделю как вернулись из Лаймингтона, а от Тилбери не было никаких вестей, не считая открытки от Маргарет из Леса Дина. Она описывала, как они побывали в разрушенном аббатстве и как она расстроилась, что ей не разрешают купаться в реке из-за повязки на руке – в том месте, куда пересадили кожу.

Работа требовала полной отдачи; она была по горло занята: нужно было наверстать пропущенное за время отсутствия и как следует обдумать письмо Бренды, так что их молчание разве что слегка ее беспокоило, но вот Говард тут, приехал без предупреждения в понедельник вечером. Он совсем не двигался, и вообще разговаривать лучше подальше от любопытных взглядов матери, поэтому Джин поспешила к машине, на ходу кутаясь в кофту от вечерней прохлады.

Когда ее тень упала на окно, он поднял взгляд и слабо улыбнулся, потом потянулся к двери и открыл ее.

– Все в порядке? – спросила Джин, скользнув на сиденье рядом, уже уверенная, что нет.

– Гретхен сбежала.

Она в изумлении уставилась на него, временно утратив дар речи. Из всего возможного ассортимента плохих новостей такая не приходила ей в голову.

– В каком смысле? Как? Куда?

– В том смысле, что она ушла из дома. Она больше не хочет быть моей женой.

У Джин заревело и зашумело в ушах, и все поплыло, как перед обмороком. Но в обморок она, конечно, не упала.

– Нет-нет. Этого не может быть. А Маргарет?

– Маргарет в школьной поездке и пока ничего не знает. Наверняка именно поэтому Гретхен выбрала эту неделю.

– Говард, я не могу поверить. Наверное, у нее какой-то срыв.

– Может быть. Хотя она, похоже, действует вполне обдуманно.

– Но вы же только что ездили отдыхать. За это время что-то случилось?

– Нет-нет, все это давно началось.

Джин знала, что мать, отпустив угольщика, подглядывает за ними в окно и умирает от любопытства.

– Давайте поедем? – сказал Говард.

– Да.

В движении, глядя вперед на дорогу, разговаривать было проще.

– Вы знаете, куда она уехала?

– Кажется, в Челси.

Смутные дурные предчувствия, состояние, когда все расплывается, как в тумане, накрывшее Джин в начале их разговора, теперь сменила чудовищная ясность.

– О боже, – сказала она, и ее замутило от того, что она как будто оказалась замешанной в предательстве. – Марта.

– Наверное, я всегда знал, – сказал Говард. – Не про Марту, но что ее отвращение распространяется на мужчин вообще, а не только на меня. От этого мне должно быть легче. Но мне не легче.

Теперь они ехали в сторону сельской местности, безо всякой явной цели, лишь бы продолжать движение.

– Я даже не знала, что они общались. Гретхен мне ничего не говорила.

– Вы передали ей картинку с мандаринами, на ней был адрес Марты. Я знал, что Гретхен с ней связалась и ездила к ней один раз, но не придал этому значения. Встреча старых подруг, в таком духе. А они с тех пор продолжали тайно видеться.

– Это я во всем виновата, – сказала Джин. – Это я их свела. Я и вообразить не могла.

Внезапно у нее перед глазами встало воспоминание: они втроем, Говард, Гретхен и Маргарет, в саду; бадминтон и чай, шитье и занятия пианино; обыденные чудеса семейной жизни, в которую она ворвалась и все запутала. Все оказалось иллюзией; настоящая Гретхен не счастливая домохозяйка с солнечной улыбкой, а та, другая, с отчаянием на лице, хранящая свою мучительную тайну.

– Никто не виноват, – сказал Говард. Пальцы на руле сжались и разжались. – Разве что я, потому что все равно женился на ней, хотя знал, что она не любит меня так, как люблю ее я. По крайней мере подозревал.

– Говард, вы слишком к себе строги, – запротестовала Джин, едва сдерживая слезы.

– Она сказала, что никогда не переставала любить Марту, хоть и не надеялась с ней больше встретиться.

– Это жестокие слова.

– Она не хотела быть жестокой. Она сказала, что меня тоже любит, и я ей верю.

– А как же Маргарет? Гретхен никогда бы не сделала ничего во вред Маргарет, а это, конечно, принесет ей вред.

– Она утратила всякое благоразумие. Ее чувство к Марте затмило всё.

– Но людям постоянно приходится бороться со своими чувствами, – сказала Джин. – Разве не в этом смысл родительства – жертвовать своим счастьем ради счастья детей?

– Полагаю, она ответила бы, что делала это последние десять лет – и больше не может.

– Вы так здраво рассуждаете, Говард. Вы должны быть в ярости, бушевать и требовать, чтоб она вернулась домой.

– Я попробовал что-то в этом роде, – признался он. – Но трудно произносить речи перед человеком, который и так на коленях в слезах умоляет о прощении. Я чувствовал себя скотиной.

Представлять себе жалкую, умоляющую Гретхен было невыносимо.

– Перестаньте, – сказала она, испытывая совершенно непомерное чувство вины. – Это все моих рук дело. Я принесла в вашу жизнь хаос.

Она почувствовала мощную и иррациональную ненависть к Марте, к ее грязной кухоньке, ее потугам на искусство, ее алой помаде, ее интригам. И пока она созерцала обломки этого некогда счастливого брака, темный уголок ее души отметил, что сам Говард теперь свободен, если не по закону, то по крайней мере морально, и ее сердце подпрыгнуло от эгоистической радости.

– И в любом случае у Марты она не задержится. Это какие-то трущобы, – сказала она с несвойственным ей злорадством. Было невозможно представить себе, что чистюля Гретхен будет чувствовать себя как дома среди этого безобразия.

– Правда? – Говард изменился в лице, и Джин тут же пожалела о сказанном. Конечно, ему совсем не лестно, что от него уходят, невзирая на существенное ухудшение условий.

– Я просто не могу себе представить, что она там может быть счастлива, – добавила она неуклюже.

Небо темнело; они проезжали Биггин-Хилл, аэродром слева, по той же дороге, по которой много недель назад ехали к тете Эди, когда жизнь еще была прямолинейной. Казалось, что Говард готов ездить всю ночь, если она позволит.

– Я могу чем-нибудь помочь? Хоть чем-нибудь? – спросила она, ясно сознавая, что ее вмешательство в дела семьи Тилбери вряд ли может служить рекомендацией на роль помощника.

– Ей понадобятся деньги, – ответил Говард. – Мне неприятна мысль, что она окажется в бедственном положении или будет зависеть от… кого-то еще.

– Только вам такое приходит в голову.

– Вы не могли бы зайти к ней, передать ей денег и убедиться, что с ней все в порядке? Я знаю, что со мной она не захочет встречаться. У меня даже адреса нет.

– Конечно. Если вы считаете, что со мной она встретится.

– С кем-то ей придется встретиться. В субботу возвращается Маргарет. Ей надо сказать.

– Бедняжка Маргарет, – воскликнула Джин. – Как это все безысходно.

Говард остановил машину на обочине. В лужице света от уличного фонаря его лицо казалось бледным, даже восковым. Он достал жесткий белый конверт, надписанный с трогательной официальностью его аккуратным почерком “Миссис Г. Тилбери”, и протянул его Джин.

– Тут всего двадцать фунтов. Конечно, есть и еще, если ей будет нужно. Письма здесь нет… Даже начал писать, но…

– Я поеду к ней завтра же утром, – пообещала Джин.

– А как же ваша работа?

– Моя работа – это вы и Гретхен.

Дымоходы можно держать довольно чистыми от сажи, если по крайней мере раз в неделю жечь в очаге картофельные очистки, слегка посыпанные солью. Внутри трубы образуется глазурь, что предотвращает засорение.


23

– И что у нас с этой историей про Деву Марию? Она, кажется, тянется уже несколько месяцев. – Пока Джин объясняла нежелательные перипетии в истории Тилбери, Рой, поморщившись, подвинулся на своем вращающемся стуле. В выходные он вскапывал огород и потянул спину, и теперь боль усугубляла его недовольство.

– Пока ни один анализ не подтвердил наличие отца. Им сделали пересадку кожи и ждут, приживется ли.

– Эти доктора могли бы работать и побыстрее. Если бы пациентов лечили таким же неторопливым манером, они бы уже все наверняка перемерли.

– Я не знала, что это займет столько времени.

– Мы рассчитывали на историю про чудо, как раз под Рождество. Уже ноябрь, а мы так и не сдвинулись с места.

Он бросил ей пачку “Кэпстена”, и они немного посидели в тишине, восстанавливая силы, пока первая доза никотина делала свое дело.

– Все немного усложнилось. Миссис Тилбери… ушла.

Брови Роя взлетели.

– Нашла себе другого парня?

– Нет-нет, – сказала Джин радуясь, что пока не приходится врать.

Она благоговела перед Роем и ценила выше всех, с кем ей приходилось работать, но все равно должна была утаить подробности перебежки Гретхен от его острого взгляда журналиста. Он, в отличие от нее, не привязан к этой семье и вполне может ухватиться за пикантную новость. Она и помыслить не могла, чтобы подлинную историю таинственного появления Маргарет на свет заслонила скандальная секс-сенсация. Конечно, для Гретхен это будет чудовищно, но прежде всего она сочувствовала Говарду и Маргарет. Их она должна защитить любой ценой.

– Просто сейчас с ней сложнее связаться, но я уверена, что это временно.

– По-твоему, причина во всех этих расследованиях?

– Они наверняка сыграли свою роль. Это на моей совести.

– Ты не можешь винить себя в том, как все пошло. Она сама к нам обратилась. А слабое место есть в каждом браке.

– Наверное, ты прав. Но она так хорошо его скрывала. И теперь я спрашиваю себя, что еще она скрывает.

Такой парадокс: сексуальная ориентация Гретхен увеличивала вероятность того, что до Говарда у нее не было отношений с мужчинами, но при этом ее нечестность делала ее менее надежным свидетелем.

– Ясно. Думаешь, она всю дорогу водила нас за нос?

На столе зазвонил телефон, и он усмирил его, приподняв и опустив трубку.

– Я знаю только, что я уже не так ей доверяю, и все же ее правоту подтверждает один анализ за другим. – Она виновато улыбнулась.

– Тогда вперед, копай дальше. Время еще есть. И послушай старика, держи мужа на расстоянии, пока это все разворачивается. Недавно брошенные мужчины склонны искать утешения везде где только можно.

Джин почувствовала, как краснеет под его пристальным взглядом.

– Только не говори, что он уже…

– Нет-нет, ничего подобного, – с жаром сказала Джин, краснея все сильнее.

Он выразил облегчение, выпустив длинную струю дыма.

– Он самый благородный человек, какого только можно вообразить, – не считая тебя, конечно.

– Я рад это слышать. А то уж мне стало казаться, что ты неспроста так горячо участвуешь в этой истории.

Какая-то фигура загородила свет. За стеклянной дверью стояла Мюриэл из бухгалтерии с кипой счетов. Рой поднял растопыренную ладонь в знак того, что ему нужно пять минут, и она отступила.

– Ну да, неспроста. Так и есть. Побыть рядом со счастливой семьей. Мне хотелось хоть немножко того, что есть у них. А они так охотно делились. Даже Маргарет.

– Девочка.

Джин кивнула.

– Я думала, что давным-давно похоронила все эти материнские чувства, но…

Рой Дрейк, отец четверых детей, положил большую веснушчатую ладонь ей на плечо.

– Все в порядке, старушка. Я понимаю.

24

Когда Джин впервые побывала на Луна-стрит, стояло лето. На улице дети играли в футбол и лупили по машинам, а младенцев выставляли в колясках на крыльцо подышать воздухом. Сейчас, в конце октября, холодным утром вторника здесь было безлюдно. На теневой стороне улицы тротуар поблескивал от мороза.