Дарк сидел возле костра с бубном колдуна на коленях. На бубне были разбросаны фигурки разных существ, которых он любил вырезать из сланца, – зубры, бобры, змеи. Белая голова Дарка склонилась над бубном, фигурки подрыгивали в такт ударам бедренной кости лебедя.

– Фитцрой – его сводный брат. – Де Рохан криво улыбнулся.

На костре коптился лосось. Рядом с Дарком лежала горка красных легко крошащихся камней, а сам он был слегка припорошен красной пылью. Арк уселась Дарку на плечо и принялась деловито чистить белые перья, которые тут же окрасились в розовый оттенок.

– Вы заставили его арестовать собственную жену, – резко сказал л’Айл д’Адам.

При появлении Торака Дарк поднял голову, но взгляд белесых глаз оставался отстраненным, будто блуждал далеко в Горах. А потом он наконец понял, кто перед ним, и лицо просветлело.

Торак ступил в круг света от костра.

– Она ведьма и убийца, – заявил де Рохан.

Улыбка Дарка поблекла.

Л’Айл д’Адам усмехнулся:

– Значит, она все-таки ушла, – сказал он.

– Это для простых людей. Что-нибудь интересное… Господи, вы же оставались с ней наедине? – Он взглянул на де Рохана искоса. – Она вас зачаровала? Околдовала? – Он хрипло расхохотался.

Торак сверкнул глазами:

Де Рохан так тряхнул головой, что с его губ сорвалась капля слюны.

– Ты знал?

– Оставьте меня.

Дарк с шипением втянул воздух сквозь зубы.



Торак сорвался на крик:

– Что происходит? Куда она пошла?

– Я не знаю куда, но, думаю, знаю почему.

Архиепископ провел непростую ночь. Два раза толпы нападали на епископский дворец, а утром шестьсот вооруженных солдат маршем прошли по улице, чтобы спасти его. Он отправился в большой собор, который оказался заперт. Приказал открыть собор и обнаружил, что из него вынесли все, включая мощи и потир.

Глава 2

В ярости он бросился в королевский дворец. После короткого разговора с монархом он отслужил мессу в королевской часовне, хотя король утверждал, что в Великую субботу в Альбе месса не служится вплоть до полуночи, когда наступает Пасха. На мессу пришли придворные. Затем епископ занял новые апартаменты, объявив, что не собирается рисковать своей персоной на улицах.



Когда пробило два часа, караульные закричали: «Пожар!» – и люди бросились на стены посмотреть, что происходит.

Торак мерил шагами поляну и яростно рубил палкой папоротник.



Епископский дворец пылал.

– Ты знал и мне не сказал.

– Ренн попросила не говорить.

За немыслимо короткое время все оценили подготовку и дисциплину галлейских рыцарей. Большинство из них были в полном доспехе. Кони стояли оседланными. Рыцари понеслись по городу бронированной колонной, и даже на узких улицах Уотерсайда никто не мог их остановить, да и не пытался.

– Я-то думал, ты мой друг.

К епископскому дворцу вели четыре широкие улицы. Он стоял над Чипсайдом, и огонь не мог перекинуться на другие здания. Рыцари проредили толпу, убив несколько мародеров и зевак, но их жестокость отпугнула тех, кто мог бы помочь потушить пламя.

– Она тоже мой друг…

Поэтому, как любые солдаты, они просто сидели и смотрели на пожар, отпуская шуточки о том, что стоило бы послать за колбасками.

– Друг, с которым ты секретничал у меня за спиной?

Ситуация была бы даже забавной, но еще до темноты три оруженосца увидели хорошенькую юную девушку, выглядывающую из-за угла. Они погнались за ней верхом, а рыцари хохотали им вслед.

– Не так все было! И перестань рубить папоротник, ты пугаешь Арк.

Через десять минут их нашли – они лежали на земле, и у каждого из лица или из горла торчала тяжелая стрела. Кроме того – на всякий случай – им перерезали глотки.

Люди, впервые встретив Дарка, видели странного парнишку с белой кожей, белыми волосами и глазами цвета заполненного снегом неба. Они принимали его мягкость за слабость, но очень скоро понимали, что ошибались.

Галлейцы разозлились.

Дарк родился бесцветным, и отец бросил его, когда ему было восемь. Семь лет он один выживал в Горах, с ним были только маленькая самка белого ворона, которую он спас от стаи ворон, и дух его сестры. Два лета назад люди племени Ворона приняли Дарка, и все согласились, что он будет их колдуном. Но Дарк еще не привык к жизни в Лесу в окружении людей и порой на несколько дней уходил от племени, чтобы пожить одному и прочистить мысли и сознание.

Харндонцы стали умирать.

Торак резко развернулся с палкой в руке, как будто собрался кого-то ударить и злобно посмотрел на огонь.

Через час архиепископ отправил мэтра Гри прибить клочок пергамента к речным воротам.

– Скажи, куда она пошла.

Дарк воткнул острие ножа в глаз лосося, поднял его от огня и протянул Тораку. Торак сурово сдвинул брови, и Дарк стал есть рыбу сам.



– Ренн сказала, начало происходить то, что она не может объяснить.

Эдвард вывел из города шесть перегруженных телег. Они миновали ворота на Первом мосту, где двое скучающих наемников в королевской форме пропустили их, не удостоив и взглядом. В телегах – и на спинах двадцати лошадей и пони – располагалось все хозяйство мастера Пиэла, его лучшие наковальни и его сокровища. И еще половина хорошеньких юных девиц из Саутэнда: сестры Эдварда, его Анна, ее родители. Они были не одни. На дороге вокруг моста толпились люди, одетые как будто в паломничество, несущие свои пожитки, еду и воду.

– Например?

– Капкан, о котором она забыла тебя предупредить. И еще был случай, когда она чуть не выпустила в тебя стрелу на охоте.

После длинной и громкой ссоры с женой мастер Пиэл отбросил идею мученичества и ехал вместе с ними.

– Глупости, это все было случайно, такое с любым может произойти.

Не хватало только Бланш. Анна говорила, что та ушла к королеве. Эдвард считал ее очень храброй, но учитывал и другие соображения. Например, стражников у ворот.

– Она так не думает. Ренн сказала: что-то во мне хочет причинить вред Тораку.

Королевская гвардия их как будто не заметила. Стражники выпустили из города несколько тысяч людей, а через час вообще ускакали, оставив ворота без охраны.

– Что? Ренн никогда бы мне ничего не сделала!



– Знаю. Но ей страшно оттого, что она может это сделать. Она хочет найти то, что ее к этому толкает, и остановить. Она думает… – голос у Дарка дрогнул, – она думает, это связано с ее матерью.

С рассветом Пасхи голову лорда-мэра Айлвина Дарквуда выставили на воротах дворца. И еще дюжину голов не таких уважаемых людей, сторонников города и королевы. Например, Диоты, в напоминание всем, кто сохранял верность королеве.

Березы вокруг поляны беспокойно зашелестели. Перья на шее Арк встали дыбом, и она тревожно каркнула.

Хотя имя сэра Джеральда Рэндома значилось в списке первым, его головы на воротах не было.

Торак посмотрел Дарку в глаза:

– Но ведь колдунья Гадюка мертва.

Архиепископ, устроитель всех казней, служил мессу в соборе. Его людям пришлось найти нужные сосуды и нужные одежды. В Великую субботу собор опустел, а в хаосе, вызванном пожаром в епископском дворце, исчезли все сокровища Святого Фомы.

– Знаю. Я лишь передал тебе слова Ренн.

Торак вытер ладонью губы:

Горели целые районы. Кто-то винил Джека, кто-то – галлейцев.

– И ты даже не представляешь, куда она пошла?

Когда первая пасхальная месса закончилась, солнце ярко сияло в небе. Оно освещало лужи крови на мостовых и играло на броне окситанских рыцарей, которые встали лагерем за Саутэндом. Окситанцы и галлейцы и в лучшие времена не были особо дружны. К полудню пошли слухи, что на улицах дерутся.

– Она сказала, что все знаки указывают на один путь. Я тоже видел эти знаки. И вот только сейчас мой бубен сказал мне нечто странное. Он говорит: «Демон, который не демон…»

Неожиданно город заполнился галлейцами и королевскими гвардейцами. Как и в пятницу, солдаты стояли на каждой площади и на каждом углу.

– У меня нет времени на загадки колдунов.



– А я все время их вижу.

Солнце пылало, как факел, освещая камеру королевы. Впервые за четыре дня она ощущала прикосновение чистых золотых солнечных лучей. Оно походило на поцелуй возлюбленного. На спасение.

Дарк указал на дерево, возле которого оставил подношение в виде фигурки ласки. Из-за теней от веток казалось, что у ласки появились рога.

Волосы ее свалялись, как грива дикого коня. Она три дня не меняла одежду, опасаясь, что на нее нападут, пока она переодевается. Что любое сложное действие отвлечет ее от битвы, происходящей в ее разуме.

– Я видел их в облаках, – продолжил Дарк, – и в водоворотах в реке. Большие клыки, намного больше, чем клыки кабанов…

– Плевать мне на клыки, я должен найти Ренн!

Она не ела два дня, и ребенок внутри нее возмущенно пинался. Бока у нее болели, а спина горела огнем. Молоко, появившееся в груди, просачивалось на рубашку и пахло. Набухшие груди болели, переполняясь. Живот стал тяжелым, как цепи грешника в аду.

– Но, Торак, это все связано! Эти клыки связаны с Ренн, я чувствую.

Прикосновение солнца было чистым. Стражники укрепили в ней надежду, хотя она не понимала почему. А в субботнюю ночь, в темноте, пришла Бланш, которую редко замечали. Бланш расчесала ей волосы и помолилась с ней.

– Тогда проведи обряд на поиск потерянного. Вот прямо сейчас возьми и проведи.

Стражники впустили ее и выпустили.

– Она не хочет, чтобы ты ее нашел. Поэтому она и ушла, не предупредив тебя. Иначе ты бы от нее не отстал, а она не могла так рисковать!

Пасхальным утром старший стражник поставил на пол поднос с хлебом и сыром и отщипнул по кусочку от того и другого.

– Просто проведи обряд!

Дарк замялся, а потом тряхнул головой и сказал:

– Нет нужды в обряде, посмотри на небо, и все поймешь.

– Не стоит морить себя голодом, ваша милость. Ваш брат уже идет. Мы не позволим вас тронуть.

В небе над головами светилось Самое Первое Дерево[1]. Его мерцающие зеленоватые ветви охватывали луну и звезды, а невидимые глазу корни держали в западне демонов Иного Мира.

Его, казалось, разочаровало, что она не ответила. Но с наступлением дня давление не ослабло. Если в Пасхе и было какое-то волшебство, то только в ее сердце. Она не осмелилась отвлечься на еду. Она могла только пить солнечный свет, как новорожденный сосет грудь. Еда, брат, предательство мужа… Это все оставалось в другом мире.

У Торака волосы зашевелились на затылке. Самое Первое Дерево обычно светилось в темные зимние ночи и крайне редко показывалось в летнее время. Если оно появилось, значит тому была причина. Торак по лицу Дарка видел, что друг тоже об этом подумал.

В темноте она поняла наконец, чего оно хочет. Оно хотело ее ребенка. Теперь она чувствовала его. Чувствовала, что тварь стремится войти в нее, уничтожить ее сына.

Они с восхищением смотрели в небо, зеленые огни постепенно поблекли, и от них остался лишь след, как от огромной светящейся стрелы.

– На север, – сказал Торак. – Этот знак говорит, что она пошла на север.

Королева упивалась золотым светом. За четыре дня ее мир сжался до необходимости выстоять. Быстро работая, она вплетала новые лучи силы в сложные чары и укрепляла ими свою стену.

– Очень далеко на север, – сказал Дарк.

Торак вскинул голову:

Тела она не чувствовала. Она любила его, но ничего не могла для него сделать. Ей хотелось плакать, потому что голод и недостаток сна мучили ее ребенка. Она чувствовала запах сыра. Она желала прерваться, поесть, выпить чистой воды.

– Хочешь сказать – на Дальний Север? Она сама никогда туда не доберется.

Она ничего из этого не сделала. Она только пила золотой свет и ждала. И молилась.

– Еще дальше, – сказал Дарк. – Я это чувствую.



– Но что может быть дальше?

В канун Пасхи принц Рэймонд Окситанский прислал герольда к королю Альбы.

Арк каркнула, и они увидели, что на краю поляны появился Фин-Кединн.

Король встретил его в большом зале. Там висели венки, но человек, часто бывавший при альбанском дворе, увидел бы, что их немного. Королева сидела в тюрьме, ее фрейлины были изгнаны, служанки старались отсиживаться по домам. Все говорили о грабежах и насилии, которое учиняли галлейцы, ни одна девушка не признавалась, что на нее напали, но матери, возмущенные творившимся на улице, оставляли дочерей дома. Сыновей зачастую тоже.

Вождь племени Ворона, прихрамывая и опираясь на посох, шел к костру.

– За Дальним Севером – Край Мира, – сказал он.

Король разглядывал цветы, которых было слишком мало, и редкие ленты, местами грязные. У трона стоял Жан де Вральи. Он тоже видел грязную ленту.

* * *

Дарк подтащил ближе к костру ствол поваленного дерева. Вождь сел и потер ладонью старую рану на бедре. Его собака с рваным ухом принялась обнюхивать лосося, но, стоило хозяину один раз на нее глянуть, тут же покорно улеглась в ногах. Дарк тоже сел. Арк вспорхнула на дерево и, сидя на ветке, недобро поглядывала на собаку.

– Ваша милость, если я бы мог, я бы не допустил такого оскорбления со стороны простонародья. – Он прошел по почти пустому залу и содрал ленту.

Торак не садился, он стоял и нервно сжимал и разжимал кулаки. Дальний Север – это бескрайний холод без деревьев, где всем правят огромные белые медведи. Они с Ренн бывали там однажды и только по счастливой случайности выбрались оттуда живыми.

Король подпер подбородок рукой. Одет он был непышно. Несмотря на радостный день, он нарядился в черное.

– Расскажи мне об этом Крае Мира. Ты там бывал?

Фин-Кединн тряхнул головой:

– Нет, но в молодости я охотился с племенем Песца. Они мне кое-что рассказали.

– Что? – спросил он.

– Значит, ты можешь рассказать об этом мне.

– В Галле такие вещи лучше устроены, – сказал де Вральи, – люди низкого происхождения никогда бы себе такого не позволили.

– Сначала тебе было бы неплохо поесть.

Король вытянул ноги:

– Не остались бы дома в праздник?

– Я не голоден…

– Вы шутите, ваша милость?

– А выглядишь так, будто несколько дней не ел. Сядь. И поешь. И ты, Дарк, тоже, а пока ешь, расскажи мне о Ренн.

Гвардейцы в ярких красных одеждах ввели в зал высокого юношу. Медовые волосы и изящные черты лица выдавали в нем ирка. Многие трубадуры утверждали, что в жилах жителей Окситании течет кровь ирков. Они говорили на галлейском, но не таком, как в Галле, и пели песни из Иберии и Ифрикуа, из Альбы и Галле. В прибрежных городах стояли даже мечети, и принцев это вполне устраивало. Окситания была страной песен и апельсинов.

И искусных воинов.

Когда Фин-Кединн говорил, его слушали и никогда не перечили.

Герольд был одет в подобающий ему наряд – на табарде из золотистого шелка в лазурную клетку раскинул крылья имперский орел. Он был так искусно вышит шелковой нитью, что в точности напоминал живого хищника. Какое отличие от альбанских и галлейских геральдических зверей, совсем не похожих на себя!

Вот и Торак не стал перепираться, просто сел и зло уставился на костер, а потом понял, что действительно проголодался и накинулся на закоптившегося до черноты лосося.

Двигался герольд с грацией танцора. Ростом он не уступал де Рохану и де Вральи. Он глубоко поклонился королю, коснувшись пола правым коленом. Шоссы у него тоже были шелковые. Лучшие шоссы в зале.

А Фин-Кединн тем временем слушал Дарка.

Вождь племени Ворона был приемным отцом Торака, но в этот раз он не поприветствовал его, как обычно, – прикоснувшись лбом ко лбу. Торак из-за этого подумал, что приемный отец в душе винит его в бегстве Ренн.

Де Рохан появился из королевских покоев с опозданием. Шел он очень быстро, его сопровождал десяток хорошо одетых людей – в шелках, шерсти и мехах. Половина из них оказалась альбанцами. События Страстной недели разделили Брогат, Джарсей и Альбин, многие верные королю люди забыли о своей ненависти к галлейцам перед лицом другой жестокости. Любое появление Джека в сельской местности приводило к тому, что на сторону короля и де Рохана вставали новые йомены и рыцари.

Дарк закончил рассказ.

Фин-Кединн повернулся к Тораку:

Свита де Рохана быстро заняла свои места. К ним присоединились священники и монахи архиепископа Лорики, который тоже опоздал.

– И Ренн никогда тебе ни о чем не говорила?

– Никогда и ничего, – пробормотал Торак в ответ.

Герольд терпеливо ждал. Лицо его ничего не выражало, взгляда он не отрывал от лица короля.

Он дважды просыпался посреди ночи и замечал, что Ренн смотрит в темноту, но тогда ему казалось, что она просто тоскует по племени. Ренн хотела, чтобы они устроили стоянку ближе к племени Ворона, а Торак стремился жить с волками в безлюдных долинах.

– И ни разу не почувствовал неладное? – жестко спросил Фин-Кединн.

Король кивнул.

– Хочешь сказать, она ушла из-за меня?

– А ты как думаешь?

Герольд поднял свой жезл:

Яркие голубые глаза Фин-Кединна обдавали холодом, но Торак не отвел взгляд.

– Я думал, мы счастливы. Расскажи мне о Крае Мира.

– Ваша милость, милорды и миледи, принц Окситанский шлет вам свой привет. Мой господин хочет разрешить спор по обвинению королем Альбы его жены, сестры моего господина, дамы Окситанской.

Вождь племени Ворона еще какое-то время молча смотрел в глаза Тораку, а потом сказал:

– Никто из тех, кто пытался туда добраться, не вернулся. Но, говорят, там Море уходит в бездну. Я слышал легенды об острове рядом с Краем Мира. На этом острове бурлят и кипят реки, а горы плюются огнем. Этот остров охраняют духи огромных давно умерших существ.

Де Рохан не стал ждать ответа короля:

Торак нервно сглотнул ком в горле:

– Это дело касается только суверенитета Альбы. Мы сожалеем… Герольд его как будто не услышал. Следующие слова он почти пропел:

– И как до него добраться?

Фин-Кединн расправил широкие плечи:

– Старые легенды рассказывают о том, что остров лежит за северными скалами Дальнего Севера. – Он повернулся к Дарку. – Поэтому я и пришел к тебе. Ты рассказал о своих видениях, и я кое-что вспомнил. Племя Нарвала охотится вдоль того побережья. Речь этих людей отличается от нашей, и они строят убежища из бивней и костей огромных, высотой с дерево монстров с длинной шерстью.

– Прибыв на эти земли, мой хозяин не получил ни привета, ни приглашения от своего кузена, короля Альбы. Приближаясь к городу, он слышал угрозы…

– Я видел таких во сне! – воскликнул Дарк. – Но я ни разу не почувствовал, что они до сих пор живы! Во сне мне казалось, что они не принадлежат ни к какому месту на земле. Лес, Горы, Море – не их место обитания. Как такое возможно? Они ведь должны где-то жить.

Де Рохан открыл рот, и король Альбы поднял руку. Даже де Рохану пришлось замолчать по прямому приказу короля.

– Они принадлежат Глубокому Прошлому, – сказал Фин-Кединн. – Они жили во времена Великого Холода, но наши предки убили слишком много этих существ, и они вымерли. Охотники племени Нарвала до сих пор иногда находят вмерзшие в землю скелеты. Эти древние существа священны. Нарвалы называют их маммутами.

Торак вскочил и закинул на плечо колчан со стрелами.

– И теперь мой хозяин узнал, что королева Альбы, его сестра, обвинена в колдовстве, убийстве, заговоре и измене, – продолжил красивый голос. – Эти обвинения мой хозяин находит нелепыми. Еще более нелепым он находит испытание боем, варварскую практику, осужденную Святой церковью…

– Ладно, если они вымерли, о них можно не волноваться.

Архиепископ закричал. Голос у него срывался, потому что епископ был еще совсем юн:

Фин-Кединн пристально посмотрел на него:

– Бред! Этот хлыщ будет говорить мне, что решила Святая церковь? Мэтр Гри что-то сказал ему на ухо.

– Ты не пойдешь за ней.

– Заткнитесь! – велел он секретарю слишком громко и слишком пронзительно.

– Она ушла четыре дня назад, я не стану ждать дольше.

– …но вполне способную прикрыть преступление, – закончил герольд. Он не улыбался и не хмурился.

– А тебе не приходило в голову, что Ренн знает, что делает? Не пытался ей доверять?

– Как вы смеете?.. – возмутился де Рохан.

– Я ей верю. Я бы ей жизнь доверил. Но что-то толкает ее к Краю Мира, и, что бы это ни было, она не встретится с ним один на один.

– Мой хозяин требует немедленно отпустить королеву. Его не интересуют сладкие речи и промедление. Отдайте ему королеву, его сестру, сегодня же.

Глава 3

– Это не похоже на просьбу, – устало сказал король.



Герольд вытащил из-за пояса перчатку:

Северный ветер, завывая над водопадами и вылизывая голодным языком Лес, предупреждал Торака о том, что лучше вернуться назад. Дальше простирался пустынный берег, шумное Море, голые земли, а за ними – Далекий Север, где обитали белые медведи, для которых люди – добыча. И Ренн отправилась туда одна.

– Если разумные требования моего хозяина не будут удовлетворены, эта перчатка вступит в дело.

До встречи с Ренн у Торака не было друзей. Пять лет они делились секретами и страхами.

– Вы угрожаете войной? – спросил де Вральи. – Всерьез?

Стоило Тораку представить, как перед ним вспыхивают в темной зелени Леса ее темно-рыжие волосы, ничто не могло его остановить – он упрямо шел дальше.

– Мы не отпустим королеву, она преступница и ведьма, – сказал де Рохан. – «Ворожеи не оставляй в живых».

Король посмотрел на де Рохана и встал.

До устья реки он добрался за один день. Фин-Кединн смягчился и отдал ему свое каноэ из шкуры северного оленя, пообещав, что вернет племени Кабана украденную долбёнку.

– Мастер герольд, мне необходимо посоветоваться со своими придворными наедине. Будьте любезны подождать.

Торак слишком устал, чтобы соорудить достойное убежище из стволов молодых деревьев, поэтому просто затащил каноэ в лес и перевернул вверх дном. Последнюю ночь ему хотелось провести в Лесу.

Герольд поклонился.

Он быстро развел костер и проверил снаряжение: стрелы с наконечниками из кремня, запасные тетивы из сухожилий оленя, речная галька для пращи – все на месте. Затолкал пух чертополоха в кисет, сделал иголки из косточек чаек и вставил их в специальный футляр из кости крыла.

Когда король встал, склонились все. Люди образовали коридор, по которому король спустился с возвышения и свернул направо, к тяжелым дубовым дверям. Они вели в его апартаменты в башне.

Архиепископ поймал де Вральи за руку:

– Оставайтесь здесь и следите за так называемым герольдом.

На случай, если каноэ перевернется, все надо было закрепить на поясе.

– Вы полагаете…

А еще надо было запастись щитками для глаз. Фин-Кединн предупредил: айсберги ослепляют, от них надо защититься. От яркого света было такое чувство, будто в глаза песок насыпали. Бормоча под нос слова благодарности, Торак содрал с березы кору и, вырезав в ней щели, сделал щитки для глаз. Ленту-повязку на голову он недавно потерял, но о том, чтобы сделать новую, не задумывался. Если татуировка в виде обруча на лбу сбивает людей с толку, тем хуже.

Архиепископ нахмурился:

Дарк отдал ему свой спальный мешок и башмаки из шкуры бобра, а еще несколько лепешек из сушёного лосося и свернутую спиралью жирную кишку зубра. Лепешки и кишку он приберег в дорогу, а пока подкрепился стеблями лопуха и луговыми шампиньонами.

– Возможно, он тоже колдун. Следите за ним.

Как приношение воткнул в развилку рябины кусок гриба и попросил:

Архиепископ убежал, оставив де Вральи в нерешительности, что случалось нечасто. Но он не думал, что его кузен может чем-то угрожать королю, а вот принц Окситанский только что пригрозил войной. При этой мысли де Вральи весело улыбнулся.

Он повернулся – доспехи тихо звякнули – и встал перед троном, обнажив меч.

– Лес, ты помогал мне всю жизнь. Помоги найти Ренн. Сделай так, чтобы ей ничто не угрожало.

Но какая сила у Леса в местах, где нет деревьев и всем правят лед, ветер и волны?



Свет начинал умирать. Племена знали, что это время, когда дышащие злобой и отчаянием демоны крадутся в темноте, их сложно увидеть, разве что – поймать краем глаза тень. У Ренн было чутье колдуньи на демонов, а Волк всегда знал, когда они рядом, и Торак привык на них полагаться.

В малом зале заседаний король восседал во главе стола. По сторонам от него оказались архиепископ, выполняющий роль канцлера, и де Рохан, первый советник. Дальше сидели дю Корс, ныне маршал Альбы, и, напротив него, лАйл д’Адам, второй советник.

Дарк, отдавая ему в дорогу кисет с «кровью земли», сказал:

– Сможешь обменять на теплую одежду, когда окажешься на побережье, но не забудь какую-то часть оставить на себе.

Де Рохан заговорил еще до того, как король сел. Он заметно волновался.

– Думаешь, мне это понадобится? – спросил Торак.

– Демон, который не демон. Я не знаю, что это означает, но «кровь земли» тебя защитит. Пусть хранитель всегда летит с тобой, Торак.

– Ваша милость, господа, нам представилась удивительная возможность, нужно только ею воспользоваться. – Он улыбнулся королю. – Окситанцы – наши соседи и чужеземцы. Мы можем объединить против них людей, которые для нас важны, рыцарей и дворянство. Их побережье весьма богато. Война окупится.

– И с тобой.

Дю Корс был осторожнее:

Торак насыпал в рожок «кровь земли», но перед этим обмакнул в нее фигурку волка из сланца, которую носил на шее, и смазал браслет-оберег из зеленых камней, который Фин-Кединн сделал для Ренн, а она передарила ему.

Торак лежал в спальном мешке, смотрел из-под каноэ на костер и старался не думать о двойном спальном мешке, который они делили с Ренн.

– У нас очень мало времени. А что до меня, я слыхал, что окситанцы знают, как держать копье. И я никогда не доверял штабным генералам, которые твердят, что война окончится к лету.

Он потрогал шрам на предплечье. Этот шрам появился у него в ночь, когда демон-медведь убил отца. Тораку тогда было двенадцать. Он помнил, как бежал через разрушенную стоянку, которую построил отец, как врезался в ствол дуба и, оглушенный, смотрел на ветки дерева. Тогда он впервые оказался по-настоящему одинок. И вот теперь снова был совершенно один.

За скрипом и шорохами Леса слышалось несмолкающее шипение Моря. Невыносимо было даже думать о том, что Ренн плывет на каноэ во власти Матери-Моря, которая живет в глубине по ту сторону добра и зла и убивает без жалости и предупреждения.

– Почему у нас мало времени? – Король поднял голову.

Где-то заухал филин, в костре потрескивали угли. Волк, когда еще был совсем мелким, обжег лапу в костре и с тех пор называл огонь «Яркий Зверь, Который Больно Кусается». Торак скучал по Волку, по его нежным и щекотным покусываниям, по запаху больших мускулистых лап. Он никогда не мог до конца понять своего брата и по этому ощущению тоже скучал. Волк всегда бесшумно появлялся и исчезал в тумане, он мог услышать, как проплывают в небе тучи, и почуять, как дышат рыбы в реке. Стоило Тораку просто подумать, что неплохо было бы пойти на охоту, Волк взглядом янтарных глаз говорил: «Идем!» Иногда Волк знал, что чувствует Торак, еще до того, как тот сам успевал это почувствовать…

Проснувшись, Торак сразу понял, что за ним наблюдают. И это был не какой-то любопытный барсук. В Лесу было тихо. Слишком тихо.

Дю Корс замер. Потом пожал плечами:

Торак беззвучно вытащил нож и выполз из-под каноэ. Короткая летняя ночь почти закончилась, а Лес был полон теней.

– Ваша милость, вероятно, знает, что Галле тоже грозят Дикие.

Еловая лапа постучала Тораку по плечу, как будто хотела о чем-то предупредить. Он оглянулся. Сорока вспорхнула на ветку и забрызгала его росой. Неприятное ощущение слежки исчезло.

На берегу Торак спугнул пару куликов, те закружили над головой и недовольными криками дали понять, что он подошел слишком близко к гнезду.

Король посмотрел в глаза архиепископу:

Лес за спиной Торака превратился в темную стену, а впереди были только Море и угрюмое серое небо.

– Мне казалось, вы настаиваете на том, что Дикие – сказка. Наваждение Врага.

Деревья, камни, река и Море – все они видели Ренн, но ничего не говорили Тораку. Его души опускались при мыслях о днях, что ждали впереди, когда он будет искать девушку, которая не хочет, чтобы ее нашли.

Дю Корс смотрел в сторону.

Волк появился незаметно, как умеют только волки. Он стоял в тридцати шагах от Торака. Роса посеребрила его бока, черную шерсть на голове и плечах и бурые уши. В другой раз он бы прыгнул к Тораку, принялся бы вилять хвостом, тыкаться носом и радостно облизывать. Но не сейчас.

Де Рохан нахмурился.

Торак подошел к Волку на пятнадцать шагов и сел на горку сухих водорослей.

– Мы должны решить, какой ответ дадим этому хлыщу, – он кивнул архиепископу, – мне нравится это слово.

Волки воют, рычат, скулят, но еще они говорят языком тела. Язык волков тихий, его не так просто услышать, но Торак сразу понял, о чем хотел сказать Волк. Хвост задран и неподвижен, морда направлена в сторону Моря.

«Ты оставил меня. Я зол».

Король почесал в бороде:

Торак не мог говорить, как настоящие волки, не мог прижать уши, опустить хвост между ног и дать понять, что чувствует себя виноватым.

Поэтому он встал на колени и низким голосом зарычал.

«Прости меня».

Волк дернул ухом, но продолжил смотреть на Море.

– Нет. Я хочу, чтобы архиепископ изложил мне свое мнение о Диких. Раз уж они нападают на Галле.

Все еще злился.

– Испуганные люди преувеличивают опасность в десятки раз, – заявил архиепископ. – Это сказки.

Торак подошел и сел рядом. Потерся плечом о плечо Волка. Волк оттолкнул его задом. Торак плюхнулся на кучу водорослей. Волк зарычал и придержал его зубами за плечо, а потом отпустил.

Дю Корс нахмурился.

Торак заметил на левой передней лапе Волка свежую рану.

Спросил взглядом: «Как?»

– Однако месье дю Корс собирается увести свои копья домой, чтобы сражаться с этими сказками, – медленно сказал король. – И когда же?

«Упал».

Торак почувствовал смущение в ответе друга и не стал расспрашивать о подробностях.

Дю Корс посмотрел на де Рохана, и это было слишком заметно.

На то, чтобы рассказать о чем-то личном, у людей порой уходит уйма времени, но волки, пусть не все, способны выразить это, один раз по-особенному вильнув хвостом. Торак не мог объяснить, почему ушла Ренн или куда они направляются. Он лишь сказал Волку, что его сестра по стае очень далеко, и он по ней очень тоскует.

Когда на короля находил подобный стих, галлейцы привычно ждали, что де Вральи уверенно его успокоит. Архиепископ пожалел, что оставил его в зале, – но потом увидел, как де Рохан наливает вино, отойдя к буфету, и понял, что поступил правильно.

Волк прислонился к Тораку и лизнул его подбородок: «Я тоже».

Волки не покидают своих; Торак понимал, чего ему стоило уйти от Темной Шерсти и волчат. Он уткнулся лицом в холку Волка и вдохнул такой знакомый и любимый запах сладкой травы и теплой шерсти. Волк слегка прикусил его за ухо, и ему впервые после ухода Ренн стало немного легче.

– День отплытия не имеет никакого отношения к вражеской армии у наших дверей, – сказал де Рохан, подсовывая королю золотой кубок. Именно такого рода маленькие личные услуги помогли ему обратить на себя внимание короля – изначально де Рохан был всего лишь знаменосцем у де Вральи.

«Я с тобой, – сказал Волк. – Мы найдем ее вместе».



Король тепло улыбнулся де Рохану, несмотря на направление, которое приняла беседа. Он любил людей. Но все же возразил: