Я молчу, и Майкл усматривает в этом шанс для себя – в конце концов, пистолет до сих пор у меня. Он продолжает говорить, голос у него хриплый и сухой:

– Она тебе не нужна. У меня есть деньги, я их припрятал, мы могли бы их поделить. – И добавляет: – И вообще, с какой стати ты с ней объединилась? Она тебя ненавидит! А ты ненавидишь ее!

Он делает маленький шаг вперед, его голос становится нежным и воркующим (именно таким голоском он соблазнил столько женщин, что их не сосчитать, отнял у них разум, заставил сомневаться в себе, и вот теперь этот голос обращен ко мне)…

– Ты любишь меня. Я люблю тебя.

Я загипнотизирована, я почти не могу пошевелиться, но это наконец возвращается меня к реальности.

– Любишь меня? Это вряд ли. Ты натравил на меня копов. Ты сговорился против меня с моей матерью. Я для тебя могла стать всего-навсего очередной жертвой, которой ты был готов воспользоваться в своих интересах.

Майкл смеется:

– Ладно. Туше. Но убийство – это совсем другая игра, любовь моя. Неужели ты действительно сумеешь меня убить?

– А ты? – парирую я.

Майкл не отвечает. Ветер усиливается. Дыхание срывается с его губ призрачными облачками. Он с прищуром смотрит на меня через пелену клубящегося снега.

Ванесса легонько прикасается рукой к моей спине, как бы подсказывая: «Давай!»

– Слушай, мы могли бы убить тебя, если бы захотели, – говорю я. – Но вот что мы тебе предлагаем. Мы высадим тебя на пирсе Чэмберс, и оттуда ты сам доберешься до города. И как только расчистят от снега дороги, ты навсегда уедешь из Тахо. В Стоунхейвен ты не вернешься и с этих пор не будешь пытаться никоим образом связаться со мной и Ванессой. А попробуешь – мы пошлем в полицию копии вот этого…

После этих моих слов Ванесса достает из внутреннего кармана парки бумажный пакет. Она держит его на вытянутой руке между мной и Майклом, и вдруг, словно бы не совсем понимая, как поступить, она разжимает пальцы. Пакет падает на палубу, и из него выскальзывают документы, спрятанные в ванной комнате в квартире Майкла.

В этой куче – всевозможные удостоверения личности за десяток с лишним лет, паспорта, водительские права, банковские договоры, идентификационные карточки. Есть там паспорт на имя Лахлэна О’Мэлли, а также на имя Лахлэна Уолша, и еще один – на имя Брайена Уолша, и еще – на имя Майкла Келли. А в этих паспортах штемпели разных южноамериканских стран. Водительские права на имя Йена Бурке, Йена Келли, Брайена Уайта. Лицо на фотоснимках одно и то же, а места рождения разные. Имеются в этой горке документов даже два свидетельства о браке, выданные в Аризоне и штате Вашингтон, и в них вписаны имена, которые мне совершенно не знакомы. Есть еще диплом Техасского университета на имя Брайена О’Мэлли, выданный в две тысячи шестом году. На фотографии Майкл с короткой стрижкой под машинку, в обтягивающей мускулистую грудь футболке.

– Мать твою…

Майкл наклоняется, чтобы рассмотреть документы. Он часто, с натугой дышит.

– А вот и еще кое-что. – Я достаю из кармана куртки маленький диктофон. – Я записала все, что ты говорил совсем недавно, по пути до эллинга. Насчет своих намерений относительно Ванессы. Веди себя хорошо, иначе это тоже достанется полиции.

– Шантаж, да? – Майкл встречается взглядом со мной. – Что-то новенькое. Этому тебя мамочка научила?

Он словно бы весело улыбается, но я вижу, как крепко сжаты его губы и как мрачен его взгляд.

На самом верху кучки документов, уже припорошенных снегом, лежит паспорт на имя Майкла О’Брайена, который мы нашли в коробке от овсянки. Майкл наклоняется, подбирает его, стряхивает снег и задумчиво смотрит на фотографию. Интересно, о чем он думает, глядя на свой единственный настоящий документ.

И вдруг он резко поворачивается и бросает паспорт за борт.

Я инстинктивно бросаюсь в сторону, чтобы поймать паспорт. При этом я отвожу взгляд ровно настолько, чтобы Майкл успел кинуться ко мне с быстротой змеи и толкнуть меня. Подошвы моих сапог скользят по мокрой палубе, я падаю, пистолет выпадает, а когда я встаю и выпрямляюсь, он уже в руке у Майкла, и он целится прямо в меня.

Он даже не медлит – сразу тянет к себе спусковой крючок.

Снег вертится дикими вихрями, ветер крепчает. Волны жадно налетают на борта яхты. Пистолет издает щелчок.

И ничего не происходит. Конечно, не происходит, потому что пистолет не заряжен. Зачем рисковать без необходимости? Мы ведь не собирались убивать Майкла.

Майкл смотрит на пистолет в своей руке, выражение лица у него необычайно глупое. Он снова тянет спусковой крючок, и снова раздается щелчок, и снова паника искажает черты лица Майкла.

Третий щелчок… и Ванесса наносит удар по виску Майкла веслом от спасательного плотика.

– Шел бы ты к такой-то матери! – кричит она.

Майкл без чувств валится на палубу. Ванесса снова бьет его, и я слышу мерзкий глухой хруст – такой звук мог издать только треснувший череп. А она продолжает наносить удары и выкрикивать ругательства. Я подбегаю к Ванессе и выхватываю из ее рук весло, а потом обнимаю ее, чтобы она перестала кричать.

Она дрожит и пытается освободиться. Она вся мокрая, и сначала я думаю, что она от снега промокла насквозь, но потом понимаю – нет, она так сильно взмокла от пота. По стекловолоконному полу кокпита растекается кровь, снег становится розовым. Мы замираем и стоим, как нам кажется, целую вечность. Но наконец Ванесса начинает дышать ровнее, перестает дрожать, успокаивается, и я наконец отпускаю ее. Она подходит к Майклу и смотрит на него. Его бледно-голубые глаза слепо смотрят на нее.

– Ну вот, – произносит Ванесса тихо. – Вот и все.

Я бегу к фальшборту, и меня тошнит.



Все остальное берет на себя Ванесса. Она действует настолько быстро и организованно, что я просто диву даюсь. Откуда она знает, что надо делать и как? Она приносит из спальни банный халат и обвязывает им коченеющее тело Майкла, засовывает в большущие карманы халата тяжеленные справочники по управлению яхтой. Она знает, что тело надо столкнуть с борта, а не с кормы.

– Мы же не хотим, чтобы тело попало под винты – тогда может застопориться мотор, – спокойно объясняет она.

В первые мгновения тело Майкла держится на поверхности воды, лежит лицом вниз. Белый шелковый халат обвивает его, словно погребальная пелена. На его спине собирается снег, по-прежнему густо падающий с неба. Но еще и минута не успевает пройти, как одежда Майкла намокает, пропитывается озерной водой, и вдруг он исчезает из виду.

Дрожа, я сижу на борту яхты, не обращая внимания на снег, падающий мне на лицо, и смотрю, как тонет тело Майкла.

Ванесса вытирает кровь с палубы тряпкой, смоченной стеклоочистителем «Windex». Средство так легко и просто отмывает кровь, как будто это пролитый коктейль, не более того. Ванесса выбрасывает тряпку и окровавленное весло в воду, за ним летят фальшивые документы Майкла. Затем Ванесса без лишних слов запускает мотор и медленно разворачивает яхту на месте. Мы возвращаемся к невидимому берегу.

Я оглядываюсь назад, смотрю на воду, и мне кажется, что я вижу что-то скользкое и темное, плывущее в бесконечной синеве. Может быть, бревно. Таинственное существо, поднявшееся из глубин озера. Утопленника.

А потом все это исчезает.

Я отворачиваюсь, смотрю в сторону берега и жду, когда замерцают огни Стоунхейвена.

Эпилог

Нина

Пятнадцать месяцев спустя

В Стоунхейвен весна приходит рано. Мы открываем окна в первый же день, когда температура становится выше шестидесяти градусов[121], чтобы свежий воздух наполнил комнаты дома и прогнал затхлость еще одной зимы. В тени под деревьями все еще тают последние ледяные корки, а на клумбах ближе к дому первоцветы уже тянут к солнцу багровые стрелки. В один прекрасный день мы просыпаемся и видим, что большая лужайка, после таяния снега бывшая бурой и тусклой, превратилась в ярко-зеленый ковер.

Мы осторожно идем вокруг дома вчетвером, щурясь от яркого весеннего солнца. Мы все еще немного робеем рядом друг с другом. Только одна из нас бесстрашно наполняет дом пронзительными криками, заливистым смехом и капризным плачем, но этой особе всего семь месяцев от роду. Ее зовут Джудит, но все мы называем ее Дейзи, и мы все ее обожаем – мама, бывшая мошенница и психически больной брат мамы. Дейзи похожа на куклу. У нее льняные волосы, пухлые розовые щечки и светло-голубые глаза. О ее глазах никто из нас не высказывается, хотя все мы время от времени немного испуганно ежимся, когда эти глаза смотрят на нас.

Много дней я ходила по комнатам Стоунхейвена. Я обходила их одну за другой и составляла список всех предметов – на этот раз с разрешения хозяйки. Каждую картину, каждый стул, каждую серебряную ложку и фарфоровые часы нужно было назвать, сделать описание, сфотографировать, внести в каталог и архивировать. Сейчас я заканчиваю четвертый том каталога. Порой бывает так, что я вдруг обнаруживаю, что провела целых пять часов, уточняя происхождение и историю вазы с гербом эпохи Бурбонов, и так увлекаюсь орнаментами в виде картушей и лилий, что забываю о ланче.

Я работаю уже шесть месяцев и пока успела обследовать шестнадцать комнат из сорока двух. Мы с Ванессой не обсуждали, что будет потом, когда я закончу эту работу, но на это мне понадобится еще как минимум год.

Работа была предложена мне Ванессой. Она приехала, чтобы навестить меня в тюрьме в часы посещений, за два месяца до освобождения. Ей тогда оставалось всего несколько недель до родов. Она так располнела, что едва уместилась на сиденье литого пластикового стула в комнате для посетителей. Она была из тех женщин, тело которых полностью отдается беременности. Ее волосы, кожа, грудь, живот – все это словно бы кипело жизнью. Я гадала – уж не компенсирует ли ее организм все годы голодания на почве работы в модельном бизнесе?

– Я предлагаю тебе работу архивиста, – сказала она, не глядя мне прямо в глаза. – Много платить не смогу, но комнату и питание предоставлю и твои расходы буду оплачивать. – Она стала трогать ногти, ставшие блестящими от приема витаминов для беременных, и нервно мне улыбнулась: – У меня долгосрочные планы насчет Стоунхейвена. Возможно, я пожертвую дом той организации, которую когда-то поддерживала моя мама, – Ассоциации психического здоровья Калифорнии. Они очень заинтересованы идеей создания школы для детей с особыми потребностями. Ну, таких… как Бенни, понимаешь?

Ванесса нервно улыбнулась, а я подумала: «Так вот какое она для меня придумала наказание».

– Но это еще не скоро, – продолжала она, – а пока мне нужно будет избавиться от множества старинных вещей. Нужно, чтобы кто-нибудь помог мне решить, что лучше продать, что оставить себе, а что пожертвовать в качестве благотворительной помощи. – И снова пауза. – На мой взгляд, именно ты обратила гораздо больше внимания на содержимое моего дома, чем кто-либо другой.

Сначала я была не очень уверена, стоит ли соглашаться. Думала, что после освобождения вернусь на Восточное побережье и посмотрю, какую искусствоведческую работу смогу там подыскать, имея судимость. Больше всего мне хотелось уехать как можно дальше от Западного побережья и печальной истории моей жизни там. Начать все сначала. А не могло ли быть так, что Ванесса просто хочет такой ценой купить мое молчание, но о чем мне было молчать? Правда о содеянном грозила нам обеим. Теперь мы с ней были повязаны случившимся. Даже уехав на четыре тысячи миль, я бы не смогла разрубить нити, связывавшие нас. Для того чтобы я смогла вернуть моей жизни хоть какую-то легитимность, трудно было придумать вариант лучше Ванессы. Кроме того, положа руку на сердце, разве я не ощутила прилив радостного волнения при первой же мысли о возможности наконец исследователь Стоунхейвен спокойно и внимательно? Разве это не исполнение мечты – я смогу по-настоящему изучить все тайны этого дома!

– Ты мне доверяешь? Веришь, что я не украду серебряные ложки? – спрашиваю я. – Не забывай, я осуждена за мошенничество.

Ванесса в первый момент испуганно посмотрела на меня, но тут же рассмеялась – немного истерично. Ее смех потонул в общей какофонии звуков, наполнявших зону для посещений. – Думаю, свой долг обществу ты уже выплатила.



Я приехала в Стоунхейвен через восемь месяцев после суда и отправки в тюрьму. Меня приговорили всего к четырнадцати месяцам тюремного заключения благодаря трудам дорогого адвоката, которого наняла для меня Ванесса. Как я узнала позже, за работу она с ним расплатилась деньгами, найденными в кухне у Майкла. В итоге меня обвинили не в краже в особо крупных размерах, а в мелком правонарушении. За хорошее поведение и с учетом времени, проведенного за решеткой до суда, меня выпустили условно досрочно. Я вернулась в Стоунхейвен к ноябрю, через шесть недель после рождения Дейзи, почти ровно год спустя после моего появления у этой самой двери в роли Эшли.

Теперь там жил и Бенни, он помогал сестре нянчить малышку. Ванесса наконец уговорила его вернуться домой из клиники. Это было что-то наподобие «экспериментального периода» самостоятельной жизни без помощи врачей, и пока что все шло довольно успешно, пусть даже призрак срыва всегда маячил в доме: «А вдруг?» Но пока ничего нехорошего не случилось. Брат с сестрой относились друг к другу очень бережно. Ванесса очень хлопотала, ухаживая за Бенни: следила за приемом лекарств, покупала ему альбомы для рисования и роскошные наборы ручек. Теперь он чаще всего рисовал Дейзи. Бенни стал очень заботливым дядей. Он готов бесконечно читать «Погладь кролика»[122] и «Мистера Силли»[123], он делает все с бесконечным терпением человека, который последние десять лет занимался наблюдением за тем, как ползают насекомые.

Ванесса и Бенни выглядели счастливыми, и, честно говоря, я была рада за них.

Мы с Бенни отправились на долгую прогулку в самый первый день, как только я приехала. Пошли на берег озера. И он, и я почувствовали себя немного неловко, когда проходили мимо домика смотрителя. На берегу мы сели на скамейку и смотрели на лодки и яхты на озере. Бенни стал более заторможенным, не таким, каким я его помнила, и все же в нем осталось что-то от прежнего подростка: кривоватая улыбка и то, как краснела его шея, когда он смущался.

– Я удивлена, что ты здесь, – сказала я. – Вроде бы ты говорил, что никогда сюда не вернешься?

– Не думал, что вернусь, но кто-то же должен следить, чтобы моя сестрица не свихнулась… А у кого это лучше получится, как не у того, кто свихнут сильнее ее?

Бенни подобрал плоский камешек и бросил его в озеро, ловко, по-мальчишески закрутив его, так что камешек четыре раза подпрыгнул на воде и только потом утонул.

Бенни смущенно улыбнулся:

– А еще сестра мне пообещала, что здесь будешь ты.

Его улыбка говорила о разбитом сердце, потере, но и о надежде, и тогда я поняла, что есть еще одна причина, зачем Ванесса позвала меня сюда. Дело было далеко не только в моих несравненных познаниях в искусствоведении и даже не в желании Ванессы купить мое молчание. Я стала приманкой для ее брата. Я находилась здесь, чтобы помочь собрать воедино семью.

Возможно, это и был мой приговор. Если так, то меня он устраивал.

– Я не собираюсь к тебе приставать, если тебя это волнует, – сказал мне Бенни. – Я не ненормальный. То есть я псих, но не настолько. Я не жду, что ты меня спасешь, ничего такого. Просто хорошо снова стать друзьями, да?

– Да.

Я подумала о супергероине Нине, в виде которой он когда-то изобразил меня. Та Нина умела убивать драконов огненным мечом. Я думала о том, что, может быть, наконец дожила до того, чтобы соответствовать героине рисунка Бенни, и побежденный мной дракон теперь парил в глубине, недалеко от дна озера Тахо. А может быть, драконом была я сама и убила все самое худшее в себе, а теперь уже ничего не осталось такого, что надо было убить, и я могла опустить меч и жить. Просто жить.

– Прости, – проговорил Бенни, вертя в пальцах еще один камешек, подобранный на берегу. – Прости за то, что не вступился за тебя перед отцом, когда он в тот день унизил тебя. Прости и за то, что мои родители добились того, что ты стала плохо думать о себе. И еще прости за то, что я не попросил у тебя прощения раньше.

– Господи, Бенни, все нормально. Ты же был ребенком, – сказала я. – А ты прости меня за то, что моя мать была воровкой и шантажисткой и принесла столько горя твоим родителям.

– Ты в этом не виновата.

– Может быть. Но все равно я должна попросить прощения за очень многое. Такого больше, чем то, за что хочешь просить прощения ты.

Бенни бросил на меня странный взгляд, и я не впервые задумалась – много ли ему известно? «Он не знает ничего о том, что задумывали вы с Майклом, – сказала мне Ванесса по телефону до моего приезда. – Он думает, что Майкл просто появился и исчез, а тебя я разыскала, чтобы извиниться за то, что сомневалась в тебе. Он хочет в это верить, и пусть будет так».

Я потянулась к Бенни и сжала его руку. Пальцы у него остались такими же нежными и длинными, как в школьные годы. Он улыбнулся мне и сжал мою руку в ответ.

Мы потом еще долго сидели молча на берегу и смотрели на катера и глиссеры. И я подумала: «Может быть, я тоже еще смогу быть счастлива».



И я счастлива, хотя, бывает, просыпаюсь среди ночи в поту, когда что-то скользкое и холодное поднимается к поверхности моих снов. Ко мне возвращаются ощущения – нос яхты и снег, летящий мне в лицо со встречным ветром, под ногами палуба, скользкая от крови и подтаявшего снега, тяжелое тело Майкла, падающее за борт, в темную воду озера, густая, как сироп, чернота ночи. А еще выброс адреналина, когда снежная буря наконец немного утихает и впереди видны огни Стоунхейвена, маяк во мраке.

Исчезновения Майкла вроде бы никто не заметил. Но с другой стороны, а кто мог заметить? И о ком могли горевать? А Лахлэне О’Мэлли? О Брайене Уолше? А Майкле Келли, Йене Келли или еще о ком-то, чье имя я никогда не слышала? Этот человек не оставил в жизни большого следа, и это помогло нам в сокрытии его смерти.

Я знала, что единственный человек, кто мог бы волновать за Майкла, это моя мать, но с ней я не разговаривала с того самого дня, когда уехала, оставив ее на крыльце бунгало, в ночной темноте. Мы только один раз обменялись эсэмэсками, когда я сообщила ей о том, что срок аренды бунгало закончился и что у нее есть тридцать дней, чтобы подыскать себе новое жилье. «Настанет день, когда ты простишь меня, – почти сразу же ответила мне мать. – Помни, что, в конце концов, только мы с тобой есть друг у друга».

Но теперь я насчет этого не так уж уверена. Возможно, самой крупной аферой моей матери было то, что она ухитрилась заставить меня в это поверить.

Бывают дни, когда я разрываюсь на части от чувства вины и представляю себе, что моя мать живет в картонной коробке в трущобах и что рак к ней вернулся, несмотря на успех лечения. Но я слишком хорошо знаю свою мать. Она изобретательна, она всегда найдет выход. Просто мне совершенно не хочется знать, какой именно выход она найдет.



Кстати, я уже упомянула о том, что Ванесса теперь блогер-мамочка? За последний год она приобрела четверть миллиона новых подписчиков в Инстаграме и начала проектировать брендовую линию детской одежды из органического хлопка под названием «Дейзи-ду». На крыльце то и дело появляются горы коробок, прибывающих от ее новых спонсоров из социальных сетей – компаний, выпускающих экологически чистые подгузники, колыбельки, вручную расписанные норвежскими ремесленниками, паучи с детским питанием высшего качества. Бенни нашел свое призвание – он стал фотографом для сестры. Он ходит за Ванессой по всему Стоунхейвену и фотографирует мать и дитя на фоне красивых пейзажей. Затем эти снимки загружаются в Инстаграм, и восторженные поклонницы Ванессы мурлычут и воркуют, глядя на них. Каждый испачканный подгузник, любые полночные колики – это для Ванессы возможность запостить мотивационные высказывания, типа «всегда под рукой» или «знать, как ценить взлеты и падения и как стремиться к тому, чтобы твой ребенок уже поверил, что это так и есть».

На прошлой неделе я обратила внимание на то, что Ванесса сообщила своим фанатам, что Дейзи рождена от донора спермы. «Ребята, я поняла, что должна действовать независимо и стремиться к тому, что для меня важнее всего, а не ждать, что кто-то даст это мне! Я больше не собиралась ждать, чтобы другие люди сказали мне, что я чего-то стою. Я знала, что хочу стать мамой, и вот теперь я – мама. И для того, чтобы создать себя, мне не понадобился мужчина».

Публикация получила восемьдесят две тысячи девяносто восемь лайков и шестьсот девяносто восемь комментариев: Вперед, девоччка! / ты вдохновляешь всех нас мамочек / #какаясильная / ОГосподиБожемой и у меня такие же чувства / ЛЮБЛЮУ-У-УТЕБЯА-А-А.

Читая ленту Ванессы в социальной сети, вы бы ни за что на свете не догадались, что мы с ней убили отца Дейзи и утопили его тело в озере. Но я думаю, для Ванессы самое главное вот что – окунуться в мир, в котором она хочет поселиться в надежде забыть тот мир, в котором она живет в действительности. И кто я такая, чтобы говорить ей, что она не права в своих попытках? Мы все строим свои представления о жизни, а потом живем внутри них, возводим стены, чтобы с удобством спрятаться за ними от того, что мы не желаем видеть. Может быть, это значит, что мы безумны, а может быть, это значит, что мы – чудовища, а может быть, в том мире, в котором мы живем сейчас, трудно отделить истинное от воображаемого и мечты.



А может быть, как более образно выражается Ванесса, «это просто способ уплатить по счетам».



О Майкле мы с ней говорили всего один раз, как-то вечером, когда многовато выпили. Мы с ней сидели в библиотеке, где теперь недоставало с полдюжины предметов старины – они были проданы, чтобы нам было на что жить. Ужасная картина с изображением породистой лошади, как выяснилось, была работой Джона Чарльтона[124] и ушла с аукциона за восемнадцать тысяч долларов. В общем, мы сидели в библиотеке и смотрели на экран, где была видна кроватка со спящей Дейзи. И вдруг, ни с того ни с сего, Ванесса вдруг цепко сжала мою ногу выше колена.

– Он был ужасен, – сказала она ровным голосом. – Если бы мы с тобой не убили его, он бы убил нас обеих. Ты же понимаешь это, да? Потому что мы должны были сделать то, что сделали. Должны были!

Я опустила глаза и посмотрела на ее руку, на пальцы с коротко подстриженными ногтями, как подобает матери новорожденного ребенка. Правда, при этом ногти были ухоженны и отполированы до блеска. «Но пистолет не был заряжен, – хотелось сказать мне. – Может быть, мы все же могли бы найти другой способ».

– И тебе не бывает плохо из-за этого? – спросила я.

– Бывает, конечно! – Ее глаза, в которых отражались отблески пламени камина, казались желтыми. – Но бывает и хорошо… если в моих словах есть смысл… Я чувствую себя… более уверенно, что ли. Я как бы снова могу доверять своим инстинктам. Хотя, может быть, все дело в тех лекарствах, которые мне прописывает мой психиатр!

Она коротко, чуть истерично смеется – это звучит эхом маниакальной, непредсказуемой Ванессы, которая почти исчезла со времени моего возвращения в Стоунхейвен.

Она наклонилась ко мне и прошептала:

– А голос его я иногда слышу.

Я повернула голову и пристально посмотрела на нее.

Она убрала руку с моей ноги:

– Но это не такой голос, как те, что слышит Бенни, честное слово! Это такой, знаешь… шепоток. Он меня уговаривает, чтобы я снова начала сомневаться в себе, а я его не слушаю, и он затихает.

Мне хотелось спросить у Ванесса: «А что именно он говорит?» Хотелось, потому что порой я тоже слышу его голос – тихий, с фальшивым раскатистым акцентом, прорывающийся в мои ночные кошмары. Он шепчет: «Сучка, шлюха, врушка, убийца, никто». Но мне было страшновато узнавать о том темном, что обитало в голове у Ванессы. Мне и своих ужасов хватало.



Вчера я начала работать в гостевой комнате на третьем этаже. Комната оказалась пыльной, там было полно паутины, а из предметов мебели мало какие имели большую ценность. Но когда я приподняла один из чехлов, под ним обнаружился шкафчик с великолепно расписанными мейсенскими фарфоровыми птичками. Они весело смотрели на меня из-за стеклянной дверцы. Я вытащила несколько птичек, стерла с них пыль и с восторгом рассматривала их, а потом решила, что они слишком радостные, чтобы томиться здесь, в темноте.

Я принесла этих птичек в детскую и расставила на полке неподалеку от кроватки Дейзи. Потом взяла Дейзи на руки, усадила на колени и дала посмотреть на щегла, которого я держала в руке. Держала так, чтобы Дейзи не могла дотянуться до фигурки.

В детскую вошла Ванесса, одетая для фотосессии, запланированной в саду. Волосы у нее были собраны в аккуратный пучок, на ней был сарафан с вырезом, удобным для грудного вскармливания. Увидев у меня в руке птичку, она остановилась. – Все в порядке, – сказала Ванесса. – Ты можешь дать ей фигурку поиграть.

– Она может ее разбить. Эти фигурки стоят кучу денег.

– Знаю. Мне все равно, – Ванесса крепко сжала губы – так, что они вытянулись в тонкую линию, – но при этом она заставила себя улыбнуться: – Она не должна бояться жить здесь. Не хочу, чтобы этот дом стал для нее музеем. Хочу, чтобы это было просто дом.

Она взяла у меня птичку и протянула дочке. Дейзи цепко сжала фарфоровую фигурку пухлыми пальчиками.



Бывают моменты, когда мне хочется верить, что мы с Ванессой когда-нибудь станем настоящими подругами, но я не уверена, что края пропасти между нами когда-нибудь смогут сомкнуться. Мы с ней можем смотреть на одно и то же, но никогда ничего не увидим одинаково. Детская игрушка – или произведение искусства, хорошенькая птичка – или исторический предмет, бессмысленная безделушка – или нечто, что можно продать, чтобы выжить. Восприятие по самой своей природе субъективно. Невозможно забраться в чужие глаза хоть с худшими, хоть с лучшими намерениями.

Страхи, которые будят среди ночи Ванессу, никогда не будут такими, как мои ночные страхи. Только один страшный сон снится нам обеим. Он настолько ужасен, что пока связывает нас между собой. Это мостик, помогающий нам пересекать пропасть между нами, каким бы хрупким он нам порой ни казался.

Ванесса села в кресло-качалку и прижала дочку к груди. Широкий подол сарафана обернулся вокруг них, словно облако. Дейзи сжала фарфоровую птичку двумя кулачками, поднесла клювик щегла к губам, похожим на лепестки розы, и принялась сосать.

– Видишь? – радостно рассмеялась Ванесса. – Вместо зубного колечка!

Я слышала, как крошечные зубки малышки цокают, соприкасаясь с фарфором, слышала и ритмичное дыхание Дейзи. Голубые глаза девочки, пугающе похожие на глаза ее отца, спокойно смотрели на меня поверх головки птички. Клянусь, я словно бы услышала мысль в голове Дейзи: «МОЕ».

Ванесса заметила, как я смотрю на ребенка, и улыбнулась. – А где Бенни? – спросила она. – Получится отличный кадр.