Он рассказал, что в этом бизнесе уже собаку съел – занимается импортом свежих и замороженных морепродуктов с середины девяностых. Уже устал вести неравную борьбу против монополистов – концернов «Ика» и «Аксфуд» – и решил сменить тактику, затем и ищет новых партнеров. Большинство из тех, кто занимается добычей креветок и мидий, орудует в Северном море. А немного выше, в Северном Ледовитом океане, можно ловить морепродукты отменного качества. Причина, по которой на это решаются немногие, заключается в том, что океан не жалует моряков, и на то, чтобы вернуться домой, уходит много дней. Но Хассан Кая нашел капитана, который замораживает морепродукты сразу на корабле и поставляет морепродукты высочайшего качества по разумной цене. Еще договориться об оптовой цене – и деньги потекут рекой.
Кая выудил из пакета с едой из китайского ресторана салфетку и подробно все расписал. Теперь у Сами были конкретные цифры, и он мог сам посчитать, сколько можно заработать на импорте морепродуктов.
– Мы создадим компанию – ты, я и Ибрагим, – пояснил Кая. – Моему капитану нужны новые морозильные камеры на корабль, а для этого требуется капитал. Ибрагим пообещал вложить десять миллионов, я добавлю столько же. А ты сколько?
После этой встречи Сами не находил себе места: у него нет столько денег. Сняв деньги со всех счетов, попросив братьев, которые без особого энтузиазма добавили кругленькую сумму из своих сбережений, и уговорив раскошелиться еще нескольких своих друзей и дядю Карин, ему удалось наскрести пять миллионов – двадцать процентов акций новой компании. Карин Сами тоже рассказал о проекте, хотя и не назвал реальных параметров. Но рисковать Сами было не в новинку – он делал это всю жизнь.
* * *
Когда в то холодное февральское утро, взбежав на третий этаж склада номер шесть, чтобы обменяться парой слов с Хассаном Кая, Сами обнаружил, что дверь в то, что гордо именовалось офисом, заперта, он нисколько не удивился. Кая отговаривал Сами приезжать в порт: разгрузка контейнера с замороженными креветками – ничем не примечательное событие для того, кто видел это много раз. Но не для Сами.
Быстрые ноги вынесли Сами из помещения. Вода в Балтийском море все еще была на пару градусов теплее утреннего воздуха. Над заливом и причалами расстилался туман, и лицо Сами тут же стало влажным. Без десяти семь. Увидев на причале белый «Мерседес» Ибрагима Булута, Сами радостно улыбнулся. Заметив приближающегося Сами, успешный оптовик вышел из машины, и они обменялись рукопожатием.
– Вот теперь заработаем бабла, – сказал Булут с хриплым смешком. Вырвавшееся изо рта облачко пара сделало его похожим на героя комикса.
– Где корабль? – спросил он, озираясь по сторонам.
Сами пожал плечами, махнул наугад в сторону входа в гавань:
– Это ты во всем этом шаришь. Мне-то откуда знать? Корабли что, как самолеты, всегда приходят по расписанию? Или как это работает?
– Когда это самолет прилетал по расписанию? Ты видел грузовик?
Хассан Кая показывал им чертежи грузовиков, которые приедут за грузом, – на них должен быть логотип компании. Но никаких грузовиков не было. Сами нетерпеливо подпрыгивал на месте, как ребенок, которому не терпелось получить ответы на свои вопросы.
* * *
Тем временем на часах было уже семь утра. Друзья болтали о рынке в Орсте, гадая, сколько денег заработают на замороженных морепродуктах, и стараясь не замерзнуть. Сами то и дело бросал взгляд на залив, откуда, как он надеялся, придет корабль.
Но корабля все не было, как и грузовиков. В половине восьмого Сами уже не мог скрыть беспокойство. Он попросил Булута подождать у машины, а сам пошел поговорить с рабочими, выгружавшими товар. Сами Фархан не привык ничего пускать на самотек. За эти два месяца он завалил Хассана Кая всевозможными вопросами, и тот терпеливо ответил на каждый из них. Благодаря этому, Сами знал не только то, что корабль, который они ждут, идет под эстонским флагом, но и его название, и место швартовки. Но в то утро ни один из портовых рабочих не смог объяснить Сами, что случилось.
Без пятнадцати восемь Сами набрал номер Хассана Кая. Гудки шли, но никто не отвечал. Вопреки обычному, не включался и автоответчик.
– Не нравится мне это, – сказал Сами Булуту, вернувшись к машине. – Понимаешь, о чем я? У меня нехорошее предчувствие.
Он ударил себя в грудь через куртку.
– Да ты просто параноик! – улыбнулся Булут, облокотившись на свой «Мерседес» с сигаретой в руке.
– Но там не только мои деньги, понимаешь? От меня ждут прибыли. Со всех сторон.
– Кажется, я это уже слышал – пару… или пару сотен раз, – съязвил Булут.
– Где же этот чертов корабль? – Сами нетерпеливо похлопывал себя по бедру, качая головой.
– Давай ждать в машине, – предложил Булут, которому начало передаваться волнение друга.
Они сели в «Мерседес», и Булут завел двигатель, чтобы немного согреться. Друзья в тишине всматривались в неподвижную гладь залива. Сами не переставал барабанить пальцами – по ногам, по панели управления, по двери машины. Через пару минут терпение лопнуло:
– Схожу в офис, вдруг он пришел.
Ибрагим Булут ответил кивком.
* * *
Когда Сами Фархан вернулся на третий этаж склада номер шесть, многие помещения были еще заперты. Сами постучал в дверь каморки Кая: ответа не последовало. Тогда он снова позвонил по номеру, по которому предприниматель до сих пор всегда отвечал. Лишь длинные гудки и тишина.
С трубкой у уха Сами внимательно осмотрел дверь в офис. В коридоре встречались и металлические двери, но эта была деревянной. Сами убрал телефон в карман и попытался толкнуть дверь плечом. Та сразу же поддалась – не сильно, но достаточно для того, чтобы попытаться снова. После пятого толчка дверной косяк с треском вылетел, и Сами очутился в тесной каморке, где бывал уже столько раз. Там его встретила пустота, не было даже письменного стола. В висках застучало: корабль не придет. Да и грузовик тоже. Сами закружил по комнате, как тигр в тесной клетке. Этот гад их надул!
Булут ждал в машине. Сами рывком открыл дверь:
– Он исчез, понимаешь? Исчез. Тю-тю. Телефон выключен. Черт, черт, черт, черт! Поедем надерем задницу этому придурку.
– Что ты несешь, черт возьми? – у Булута вся краска сошла с лица.
– Он нас кинул. Корабль не приплывет. Сейчас мы найдем этого урода и заберем наши деньги.
– Но…, – пробормотал Булут, – я не знаю, где он живет…
– Не знаешь, где он живет? Ты что, спятил?
– Где-то в Гётеборге, вроде… Или в Ландскруне, где-то там, в общем.
– Но ведь ты его знаешь?
– Ну да, черт побери, знаю. Мы типа работали вместе. Но откуда мне знать, где он живет? Где-то со своими чертовыми креветками, вот и все, что я знаю.
Сами думал о деньгах, о Карин, о ее большом животе и о Йоне. Он думал о своем старшем брате, который смеялся над ним, называя «креветочным королем». Размышлял о том, как в одночасье превратился из успешного предпринимателя в ученика-повара с кучей долгов и криминальным прошлым.
– Черт! – закричал он, колотя по прочной панели немецкого автомобиля. – Черт, черт, черт!
6
Этому не суждено было случиться здесь.
Музыка гремела из незаметных колонок так, что она не могла расслышать даже собственное сбившееся дыхание. You’re hot then you’re cold. You’re yes then you’re no
[2], – пела Кэти Перри.
«Почему? – спрашивала себя Александра Свенссон, повторяя за энергичным инструктором серию прыжков. – Почему всю мою жизнь можно пересказать трехминутной попсовой песенкой?» Она не хотела быть предсказуемой. You’re in then you’re out
[3]. Но здесь нет ее вины – это нужно помнить. В этот раз она не виновата. Она правильно сделала, поставив ультиматум: и рыбку съесть, и в пруд не лезть у него не выйдет.
В тот вечер четверга в фитнес-клубе «Фрискис о светтис» тренировались человек двадцать. Когда Александра пришла сюда после работы, в зале было всего два парня. Один из них гей, второй – отчаявшийся неудачник. Ни одного достойного кандидата.
«Выше колени!»
«Вращения руками!»
Александра Свенссон ходила в зал два раза в неделю и уже выучила наизусть все движения, но не здесь ей было суждено встретить человека, с которым можно разделить жизнь.
В переднем ряду справа двигалась Лена Халь. Александра наблюдала за подругой в зеркало. У Лены была фигура типа «песочные часы», и при этом, когда после тренировки они шли в кафе, она никогда не отказывала себе в пирожном и съедала его в два счета, даже не задумываясь о весе. Несмотря на это, Лена поднимала колени выше девушки-инструктора и, казалось, никогда не потела. Жизнь полна несправедливости, и Лена была прямым этому подтверждением.
Лена и Александра слишком различались, чтобы дружить по-настоящему. Они познакомились не так давно, но когда встречаешь таких людей, как Лена, с первого раза кажется, знаешь их уже тысячу лет. И сегодня, когда они перебрались после тренировки в кафе и заказали по чашке кофе и пирожное для Лены, Александра, как обычно, заговорила о работе, а Лена – об одежде. Так уж распределились роли в их дружбе. Александра рассказала свежую сплетню о начальнике, а Лена четверть часа расписывала платье, которое увидела в Интернете и хотела купить, но оно оказалось дорогим.
– Ну, наверное, и не стоит его покупать, да? – спросила она совета.
– Не знаю. Я покупаю не так много одежды, – ответила Александра.
Она то и дело поглядывала на часы, хотя спешить было некуда – нужно только зайти в супермаркет по пути домой и купить что-нибудь на ужин. Александра мечтательно посмотрела на Ленино пирожное и решила сегодня побаловать себя темным шоколадом с мятной начинкой. Нужно же утешить себя вкусненьким перед телевизором.
Александра понимала, что нужно выбросить из головы мысли о мужчине, которого она, скорее всего, больше никогда не увидит. Она знала, что это небольшая потеря – он был для нее лишь плацебо. Но ничего не могла с собой поделать. Она обладала способностью влюбляться в надежду, ее привлекала любовь, а сам объект чувств не всегда имел значение. Но рано или поздно в свои права вступала реальность. И довольно скоро мужчина, с которым она делила постель, из волшебника, прогнавшего одиночество, превращался в храпящего неряху, говорящего за завтраком только о себе. Вместе с тем она явно не была создана для жизни в одиночестве. Александра вздохнула.
– Что такое? – спросила Лена.
– Нет, ничего.
– Ты слышала, о чем я говорю?
По правде говоря, Александра совсем не слушала Лену, а только кивала в надежде, что та не станет задавать вопросов. Лена доела пирожное и попросила счет.
– До вторника? – из уст Лены это прозвучало скорее утверждением, чем вопросом.
Александра кивнула. Конечно, с Леной заниматься веселее, но больше двух раз в неделю – перебор.
– Может, еще йогу попробуем? – спросила Лена. – Тебе пришла рассылка?
– Какая рассылка?
– Когда же она пришла… Вчера? Или на выходных? А нет, подожди-ка, это в «Фейсбуке».
Александра пожала плечами. Какое-то время назад она зарегистрировалась на «Фейсбуке», но там было так много ее полных тезок, что ей казалось, что все, кто ей пишут, ищут другую Александру Свенссон. Лучше вообще туда не заходить.
– Нет, не видела.
– Там классное предложение – четыре занятия за двести крон или типа того. Попробуем?
Лена принялась увлеченно рассказывать о разных группах йоги, а Александра снова погрузилась в мысли.
«Жизнь – та же вечеринка. Хочешь – идешь в бар и напиваешь до такого состояния, что тебя тошнит в туалете. А хочешь – идешь домой после ужина, потому что считаешь всех вокруг придурками. Можешь попытаться завязать глубокий разговор с каким-нибудь унылым парнем, который возомнил себя художником. Или танцуешь всю ночь. Все будет так, как ты это сделаешь, но вряд ли лучше того, что уже есть», – сказала мамы Александры незадолго до смерти от рака пасмурным ноябрьским днем семь лет назад.
Александра выросла с мамой. Только они вдвоем. С постановки диагноза до смерти прошло всего четыре месяца. Хотя после смерти мамы прошло уже семь лет, Александра все еще иногда видела ее в своем отражении.
* * *
Она вернулась домой около семи. Наспех поужинав, помыла посуду, переоделась в домашний халат и села на диван перед телевизором со своей мятной шоколадкой. Шел фильм об женщине-адвокате, которая боролась с мафией. Александра Свенссон еще подумывала над тем, чтобы выучиться на адвоката. Ей нравятся правила.
Насколько сильно ее терзало чувство тревоги в одиночестве, настолько спокойно ей было на работе. Александра работала в G4S в Вестберге: работа в крупной международной компании дает ощущение стабильности. Возможно, когда-нибудь она найдет что-то другое, поближе к центру, но сейчас не хотелось торопить события. Ей всего двадцать четыре – вся жизнь впереди.
Но сначала нужно кого-нибудь найти. Бывало, она звала домой первого подвернувшегося парня с работы. Она готовила ему ужин и массировала шею – только чтобы прогнать назойливое одиночество.
Иногда она просыпалась среди ночи, сворачивалась клубочком и обнимала подушку. По утрам ей часто хотелось закричать во весь голос, хоть чем-то заполнить тишину в тесной, но функциональной кухне.
7
Когда Сами Фархан с трудом втащил коляску в лифт, было десять утра. Первые полгода после рождения сына они оставляли коляску внизу, в подъезде, пока пару месяцев назад ее не украли. Карин получила по страховке новую коляску, и они решили больше не рисковать. «Интересно, что на уме у человека, ворующего детские коляски», – задавался вопросом Сами, чертыхаясь в тесном лифте.
На улице неожиданно оказалось очень светло. Сами не торопясь прогулялся по улице Сконегатан. Не успел он дойти до конца подъема, как Йон уснул.
Сами вошел в парк Витаберг и, толкая перед собой коляску, направился к церкви святой Софии. У входа в святое место стоял мужчина в черной куртке. На бритом черепе бросался в глаза обрамляющий голову широкий рубец: будто бы на голову сверху упал нимб и прожег кожу. Тоомас Мандел.
– Вот непруха, черт побери, – сказал Мандел вместо приветствия.
Сами вздохнул: о случившемся знает весь город. Он не мог понять, кто растрезвонил эту новость, точно не он. Но теперь с этим остается только смириться: все в курсе, что его надул проклятый турок, который как сквозь землю провалился. Всем известно, что затея с замороженными морепродуктами пошла прахом.
Сами лишь пожал плечами и продолжил, как плуг, толкать перед собой коляску, а Мандел подстроился под его темп. Вместе они направились в сторону площади Нюторгет.
– Ну что, ты обдумал идею? – спросил Мандел.
Сами кивнул:
– Не знаю… правда не знаю, понимаешь? У меня тысяча вопросов… или сотня, не меньше.
– Валяй. Но не уверен, что смогу ответить на все вопросы, – уклончиво ответил Мандел. – Но я работаю над этим.
– Расскажи еще раз о воротах. Они закрываются, когда срабатывает сигнализация, да? И там же охранников чертова туча…
– Вечером на объекте шестнадцать охранников, – уточнил Мандел.
– Но ведь эти шестнадцать вызовут подкрепление! Понимаешь? Если каждый охранник позвонит в полицию, и приедет столько же машин… Сотня ментов… Сколько у нас времени?
* * *
Это насущный вопрос: при ограблении ипподрома в Тэбю нужно уметь быстро уносить ноги. Деньги хранятся в закрытой комнате, охранники забирают их около полуночи. Попасть в комнату – нехитрое дело, а вот как из нее выбраться… этот вопрос висел в воздухе.
Пока Мандел объяснял свой замысел, они успели пройти весь парк. Сами внимательно слушал и задавал вопросы.
* * *
С того момента, когда Сами стоял в порту в тщетном ожидании корабля с креветками, прошло десять дней. В то утро он вернулся домой без запланированного шампанского, зато с плохо скрываемым разочарованием.
Карин сидела на кухне и ела подсушенные, но еще липкие черносливины прямо из пакета. Стены их дома были все в трещинах, по полу гулял сквозняк. Карин затянула потуже длинный белый махровый халат – подарок мужа:
– Я тебе теперь противна, да?
Сами, который еще не успел снять куртку, изобразил улыбку, покачал головой и сказал, что он привык.
– А что, в тот раз я тоже ела чернослив тоннами?
– Ага.
Карин неудержимо тянуло к черносливу и год назад, когда она носила Йона. Срок этой беременности уже перевалил за семь месяцев, роды ожидались в начале апреля – младенец будет всего лишь на год младше Йона.
– Нужно запретить зачинать детей сразу после родов, – сказала Карин, со злостью глядя на чернослив.
После каждого съеденного пакета она часами просиживала в туалете. Сами помнил о ее просьбе не разрешать ей есть так много чернослива, но не мог сказать «нет» любимой женщине, жаждущей этого лакомства.
– Почему я не подсела на что-нибудь полезное? Некоторые едят только брокколи, – посетовала Карин. Сами не ответил, и она подняла глаза: – Что с тобой? Что-то стряслось?
Беспечности в ее голосе как не бывало: нахмурившись, Карин строго посмотрела на мужа.
Когда Сами влюбился в Карин, ему только исполнилось пятнадцать. Она была совершенно недосягаемой: как они попали в один класс, остается загадкой. Она – городская девушка, он – парень из пригорода, она из семьи среднего класса, он – из простых. Долгие месяцы он не осмеливался даже заговорить с ней – что говорить о том, сколько времени прошло прежде, чем он пригласил ее на свидание. С братьями Сами всегда говорил о девушках открыто, но о Карин он не проронил не слова, опасаясь, что старший или младший брат проявят к ней интерес, а он останется не у дел.
Они начали встречаться, когда Сами было семнадцать. Первые месяцы напоминали ему сцены банального американского фильма для подростков: казалось, все песни и стихи посвящены исключительно их с Карин любви. Но однажды вечером он проговорился ей об одном своем поступке, о краже. Ну как проговорился… хотел похвастаться. Сами чувствовал себя крутым взрослым парнем. Он пошел на то дело со старшим братом, а что они в тот раз стащили, стерлось из памяти. Реакция Карин была прямо противоположна той, на которую он рассчитывал: она порвала с ним в ту же минуту. Без разговоров. Девушка четко дала ему понять, что никогда и ни за что не будет встречаться с преступником.
На то, чтобы вернуть возлюбленную, Сами потребовалось два года, но потом история повторилась – и не один раз. Карин согласилась завести ребенка только после того, как он поклялся, что с криминальным прошлым покончено раз и навсегда: она не хочет постоянно трястись, что в один прекрасный день его арестуют, закроют в тюрьме и выбросят ключ. Она заявила Сами: то, что она поверила ему, – доказательство ее любви. Но с тех пор эта вера не раз подвергалась испытанию на прочность, и образовавшиеся на лбу морщины были явным тому подтверждением.
Сами рассказал жене все, как есть, и Карин выдохнула:
– Ничего, это дело поправимое!
Откуда в ней столько оптимизма?
Когда Сами тем же вечером рассказал о происшедшем братьям, они, в отличие от Карин, разразились криками и ругательствами, а на следующий день прочесали весь город в поисках Хассана Кая. Но турок будто сквозь землю провалился или спрятался с деньгами в какой-нибудь пещере в Таврических горах у себя на родине. В общем, след его затерялся. Осознав это, братья повздыхали, еще немного поругались и сказали Сами, что это не только его вина: деньги вложили они втроем, а значит, проклятый турок надул их всех. И нечего тут больше обсуждать. Никто в этом не виноват, кроме Хассана Кая, и если этот урод только высунет свой сопливый нос…
Когда слух об обмане дошел до вложившихся в это дело друзей, они стали названивать один за другим. Сами неустанно повторял одно и то же: он все уладит, он вернет все деньги. Уговаривая друзей стать инвесторами, Сами заверял их в том, что это выгодное вложение, и обещал проценты от прибыли. И они их получат – только это будет не прибыль от замороженных морепродуктов, а кое-что другое.
То же самое Сами говорил всем знакомым – всем, кто считал, что причина неудачи – в его слабости и доверчивости. Сами все еще планировал наладить жизнь, укрепиться в роли отца семейства, оставить криминальное прошлое.
Однако сначала он должен вновь обрести утраченное равновесие, а для этого нужно провернуть крупное дело и чем быстрее, тем лучше.
«Я знаю, как это звучит, – сказал Сами Манделу, позвонив ему узнать, не замышляет ли эстонец чего-нибудь масштабное. – Понимаешь, о чем я? Я и сам знаю, что ты мне не веришь. Но клянусь тебе, мне нужно сходить только на одно дело – твое или кого-то другого – неважно, главное – сроки».
* * *
Сами внезапно остановился.
– Что такое? – забеспокоился Тоомас Мандел.
– Тихо!
Сами прислушивался. Мандел последовал его примеру, но ничего не услышал.
– Полиция?
Сами склонился к коляске и достал Йона из многочисленных слоев одеял и пеленок. Тихие всхлипывания теперь переросли в плач – так часто бывало, когда он пробуждался от глубокого сна. Сами подозревал, что малыша пугают сны.
– Черт… он что, настоящий?! – воскликнул Мандел.
– Ты что, свихнулся?
– Я думал, эта штука – просто муляж.
– Муляж?
– Ну да, для полиции.
– У тебя точно крыша поехала, – констатировал Сами.
На руках отца малыш постепенно успокоился и заснул. Мандел неодобрительно покачал головой.
– Ничего страшного, – поторопился заверить его Сами, укладывая ребенка в коляску, – он не будет гулить.
Мандел закатил глаза, но промолчал. Они повернули обратно. По дороге Мандел поделился своими соображениями насчет расположения команды и дележа добычи.
– Мне нужно шесть миллионов, – сказал Сами. – Как хочешь, но это мой минимум. Понимаешь? Если ты не можешь гарантировать мне шесть миллионов, я не в деле.
– Там будет больше, намного больше, – пообещал Мандел.
Они вернулись к церкви Софии, величественный силуэт которой резко выделялся на фоне голубого неба.
– Дело в том, что оттуда всего три минуты до лодочной станции, – продолжал Тоомас Мандел. – Никто и не догадается, куда мы скачем. А доберемся до катера – считай, уже дома. Полицейские катера – в Ваксхольме, а нам до Бергсхамры – от силы минут десять, менты точно не успеют. А там мы оторвемся настолько, что уйдем без проблем.
– Ты что, хочешь сказать, что мы поскачем до катера верхом? – спросил Сами. – Ну не знаю, я никогда не сидел в седле…
С каждым днем этот план вызывал у Сами все больше сомнений.
– Возможно, – уклончиво ответил Мандел.
– Но ведь на этом проклятом ипподроме полно наездников. Они же профи.
– Я же говорю, это только один из вариантов! Может, это и не самая лучшая идея, но верхом мы доберемся до лодочной станции, не рискуя нарваться на полицию и военных.
Сами в задумчивости покачал головой:
– Ну не знаю: все, что угодно, только не это. Не знаю. Сам план неплохой, но ты должен найти другой способ выбраться с ипподрома. Понимаешь?
– Поищу другие пути, – кивнул Мандел.
8
Когда Мишель Малуф расплачивался на кассе в «Макдоналдсе», и из кармана выпал невзрачный клочок бумаги с телефоном Александры Свенссон, он сначала даже не вспомнил, что это за записка. Со встречи с заводчиком собак прошло восемь недель. Дожидаясь свой чизбургер, Малуф крутил бумажку в руках, и внезапно его взгляд остановился на названии сайта знакомств, и он тут же все вспомнил.
Взяв поднос, Малуф приземлился за столик у окна с видом на строительный гипермаркет «Баухаус». Сам он никогда не испытывал недостатка в женщинах, но признавал, что для некоторых сайты знакомств – идеальное решение: каждый набирается опыта по-своему.
Он потягивал через трубочку колу, рассматривая записку. Стоит ли позвонить ей?
После встречи в G4S Малуф закинул черный кейс в машину и уехал, разочарованный и выжатый как лимон. Поверить, что заработает миллионы, чтобы через мгновение узнать, что до этого пройдет пятнадцать лет переговоров и обсуждений, – тяжелый удар.
Малуф казалось, что он стал жертвой жестокого развода и директора нарочно дали ему поверить в невозможное, чтобы потом вернуть на землю своими «действующими договоренностями».
Малуф проехал напрямик до улицы Уппландсгатан, чтобы встретиться с Зораном Петровичем. Он и так не был заядлым автолюбителем, а сидеть за рулем «Сеата», когда все внутри кипит от злости, вообще сомнительное удовольствие: и не затормозить резко, и не ускориться. Впрочем, быть может, это оказало успокаивающий эффект: когда Малуф остановился у кафе «Стул», гнев уже немного улегся.
Петрович ждал его на своем обычном месте в дальнем углу кафе: длинное узкое тело, как шест, выдавалось над столом, в руках – стакан теплой воды. Была половина четвертого дня, и кафе пустовало. К Малуфу подошла официантка – наверное, новенькая, раньше он ее здесь не видел, – и он сделал заказ.
– Я принял ее скорее для того, чтобы испытать на прочность мою выдержку, – объяснил Петрович, когда девушка, виляя бедрами в обтягивающей юбке, ушла за кофе.
Малуф давно уже перестал удивляться отношению Зорана Петровича к женщинам, поэтому, проигнорировав эти слова, рассказал о встрече в G4S. Даже будучи одним из самых старинных друзей Малуфа, югослав не смог увидеть на его лице ни следа недавней злости и смятения: приятель со спокойной улыбкой и совершенно невозмутимым видом передавал абсурдный разговор в переговорной в G4S.
– Да ведь это прекрасно! – воскликнул со своим обычным энтузиазмом Петрович. – Ты познакомился с ними, теперь они знают, кто ты и что можешь им предложить. Лучше и быть не могло!
– Конечно, конечно, – коротко рассмеялся Малуф. – Нет, но они же могли купить наш кейс!
– Забудь об этом, – расхохотался Петрович. – Это только начало. А скоро мы знаешь сколько бабла срубим!
Спустя пару минут Малуф против своего желания заразился оптимизмом приятеля. Они оба по натуре оптимисты; если бы не эта особенность, они бы никогда не продвинулись так далеко. Малуф положил записку на поднос, чтобы взять из коробки чизбургер, но не сводил с нее взгляд.
Возможно, Петрович прав и все пойдет по плану, но с такой же вероятностью он может и ошибаться. Но ведь попытка не пытка? Тем более, старик с собаками разве не упомянул, что Александра Свенссон хороша собой?
Малуф достал мобильный.
* * *
Он пригласил ее в ресторан «Мандолина». Они договорились встретиться в ближайшую пятницу около семи вечера. Малуф специально приехал пораньше и ждал на тротуаре, когда часы на колокольне церкви Адольфа-Фредрика пробьют семь раз. Заморосил дождь, и ливанец накинул капюшон. Зима приходить в столицу и не собиралась, главным трендом нынешнего сезона были резиновые галоши.
Когда десять минут спустя показалась Александра, Малуф тотчас понял, что это она – в практичных резиновых сапожках с меховой оторочкой и длинном голубом пуховике. В своей анкете, которую Малуф нашел на сайте знакомств, Александра написала, что она «хочет украсить собой чью-то жизнь». Что же, похоже, мех на сапогах и цвет пальто только подтверждают эти слова. Когда же девушка прошла под уличным фонарем, ему удалось разглядеть ее получше.
На сайте знакомств она написала, что «биологический возраст не имеет значения». Малуф дал бы Александре лет двадцать пять: голубоглазая блондинка с румяными щеками, немного выступающим вперед точеным подбородком и тонкими губами бантиком, как будто жаждущими поцелуев. Малуф помахал ей рукой. Александра обрадованно засеменила к нему и бросилась ему на шею.
Может быть, мужчины, с которыми она знакомится по Интернету, не всегда приходят на встречу?
Они пошли в ресторан и заняли столик в дальнем углу. Официант принес меню, но, когда они определились с выбором, сообщил, что повар хочет удивить их.
– Обещаю, что вы не разочаруетесь.
На озадаченный взгляд Александры ливанец рассмеялся и объяснил, что знает владельца ресторана. И это действительно было так. Зорану Петровичу принадлежали несколько питейных заведений на улице Уппландсгатан.
* * *
Они прекрасно провели вечер – по-другому и не скажешь. Малуф еще заранее решил не расспрашивать Александру про Вестбергу или G4S: захочет – сама расскажет, а он с интересом послушает. Но сам он настаивать не будет, ведь сначала нужно завоевать ее доверие, а уже потом переходить к интересующим его вопросам. Здесь дело в терпении.
Впрочем, Александра не производила впечатление скрытного человека. Она откровенно рассказала о себе и своей жизни – о том, что выросла в пригороде Стокгольма, поступила на экономический факультет Стокгольмского университета, но бросила учебу и пошла работать. Ей нравится получать зарплату каждый месяц, а точнее, наслаждаться сопряженной с этим стабильностью. Она снимает – через вторые или даже третьи руки – однушку в районе Хаммарбю Шёстад. Александра даже обмолвилась парой слов о том, что она уже почти два года работает в инкассаторской компании и ей очень нравится.
«Но половину зарплаты я трачу на цветы», – призналась она.
– Цветы?
– Ой, я обожаю цветы! Приходишь домой, а там пахнет розами и гиацинтами… Разве не круто?
– Очень, – согласился Малуф.
– А на кухне у меня растут травы. Ничего экзотического: базилик, розмарин, кориандр. Вроде все. Ну, и балкон у меня есть. Не знаю, что бы я без него делала.
– Понятно.
– Зимой, конечно, ничего не вырастишь, но все пеларгонии стоят у меня в подвале, и, как только потеплеет, я их снова вытащу на балкон. Я и не думала, что они перезимуют, а они живее всех живых!
– Конечно, конечно, – засмеялся Малуф.
Лицо Александры внезапно приняло серьезное выражение, и она посмотрела ему прямо в глаза:
– С тобой так легко болтать. Я правда так думаю. Правда-правда!
– Конечно, – ответил он, обнажив зубы в широкой улыбке. – Я…тоже так думаю.
– За встречу, Мишель!
Они сделали по глотку красного вина. Александра Свенссон не останавливалась – и ей даже не требовалось его участие, она легко принимала его мнение, вечер продолжался, не требуя от Малуфа ничего, кроме внимания. А уж уделять внимание он умел!
Потом они поехали к нему домой по мокрым, безлюдным и темным улицам Стокгольма, и не успел Малуф достать чашки и заварить чай, как Александра прижала его к стене и проникла языком ему в рот. Хотя он и был немного ниже нее, он не ожидал от девушки такой силы. Она повалила его на пол в гостиной, стянув с дивана плед, сшитый его мамой, и подложив его под себя, чтобы не лежать голой на паркетном полу.
Все произошло так стремительно, что они даже не успели снять с себя одежду. После страстного любовного акта они сели на кухне, где в шкафчике со специями над плитой нашлась пачка сигарет, а потом все повторилось в спальне, уже более размеренно.
После секса Малуфа неудержимо клонило в сон. Было уже четыре часа утра, он выпил много вина и устал от разговора. И когда он уже почти заснул на мягкой пуховой подушке, Александра заговорила о здании в Вестберге. Ливанец заставил себя проснуться. Спустя пару минут он понял, почему старик предложил им встретиться с Александрой Свенссон.
9
– Может, пусть лучше ваши ребята подождут снаружи? – спросил Кант, когда они поднимались в лифте третьей из пяти высоток делового центра на площади Хёторгет в центре Стокгольма.
Прокурор Бьёрн Кант, уже разменявший седьмой десяток, был одним из самых опытных прокуроров по уголовным делам в Швеции. Увидеть его шагающим по улице, а не склонившимся над письменным столом, – большая редкость. «Должно быть, в последний раз он лично участвовал в задержании где-то в семидесятых», – подумала Каролин Турн.
Всегда мятый темно-коричневый костюм прокурора сегодня выглядел непригляднее обычного.
– Снаружи? Но зачем?
– Ну, как это…это же не обычное…то есть, мы ведь не должны его смутить? Я не знаю, что у него за встреча сейчас, и…
– Смутить? Мы пришли его задержать. Это его не смутит?
Турн была искренне поражена. Хотя она вдвое моложе Канта, за четыре года работы в отделе расследований Государственной уголовной полиции ей не раз доводилось пересекаться с прокурором. Кант представлялся Каролин Турн исключительно компетентным, объективным и решительным специалистом.
Теперь же, в темном лифте, где перегорела одна люминесцентная лампа, она смотрела на него сверху вниз. У высокой и худой Турн было поджарое тело, острые черты лица и светлые волосы, стянутые в небрежный хвост с единственной целью – чтобы не мешали.
– Так вот почему вы лично приехали. Проследить, чтобы я не «смутила» нашего подозреваемого?
Они занимались этим расследованием в сотрудничестве с Интерполом уже почти два месяца, и не оставалось никаких сомнений в том, что сидящий сейчас на встрече на восемнадцатом этаже делового центра на площади Хёторгет директор Хенрик Нильссон со своей густой седой шевелюрой и приличным загаром – не просто налоговый преступник. Турн была уверена, что у этого человека руки в крови, хотя директор устроил все так, чтобы запах крови можно было уловить только на расстоянии. Этот преступник должен предстать перед судом.
В ходе расследования Бьёрн Кант выражал больше сомнений по поводу вины Нильссона, чем Турн. Впрочем, они сходились во мнении, что он совершил большое количество финансовых махинаций.
– Я знаю, что Вы не видите в этом никакого резона, Каролин, – сказал Кант, не решаясь смотреть ей в глаза. – Но известно ли Вам, что этот человек охотится на фазана с министром экономики?
– А какое это имеет значение? – вспылила Турн.
С ними в лифте ехали два полицейских в форме, которых Турн, можно сказать, поймала по дороге. Они уставились в пол, делая вид, что не слышат разговор.
– Я лишь хочу сказать, что нам не нужна лишняя суета, – пробормотал Кант, зная, что молодая и все еще на удивление преданная своему делу Турн не поощряет его прагматический настрой.
Многие полицейские уже после первой недели на работе становились циниками, некоторые оказывались более стойкими. Но Турн год за годом удавалось сохранять доверие к людям вокруг, вопреки всему, через что ей пришлось пройти, и в этом было ее безусловное достоинство. Кант уважал ее за это, но также он знал, что, если моральный компас внутри работает исправно, можно провести все гладко.
Раздалось мелодичное «динь», и двери лифта разъехались в стороны. Четверо государственных служащих быстрыми шагами направились к конференц-залу в южной части здания. «Коридор у них не лучше, чем у нас в полиции», – подумала Турн. Здесь пахло таким же моющим средством.
– Мы знаем, куда идти? – спросила она.
– Я здесь уже бывал, – ответил Кант.
Турн не стала задавать вопросы. Она опасалась, что и Бьёрн Кант входит в охотничью группу министра экономики и при расспросах ему придется в этом сознаться. «Лучше не знать», – подумала Турн.
Они подошли к двери из закаленного стекла, за которой раздавались голоса, и Кант постучал.
– Подождите у лифта, – сказал он полицейским, и они послушно кивнули. Турн вздохнула. Они вошли в комнату.
Комната оказалось меньше, чем представляла себе Турн. Жалюзи на окнах закрывали великолепный вид на столицу, с городской ратушей и, возможно, даже заливом Риддарфьёрден на заднем плане.
Вокруг белого стола для конференций сидели пятеро мужчин – все в темных костюмах и белых рубашках с галстуками. Директор Хенрик Нильссон, ради которого они и пришли сюда, очевидно что-то рассказывал, стоя у доски. Когда они вошли, он замолк и повернулся к ним.
– Бьёрн? – удивленно воскликнул Нильссон.
– Привет, Хенрик, – сказал Кант.
Нильссон озадаченно покачал головой:
– Но что ты здесь делаешь? Я… Бьёрн, подожди меня в кабинете, я приду, как только закончу, ладно? Через пятнадцать-двадцать минут. Я… немного занят, как видишь.
Он показал на сидящих вокруг стола мужчин, которые удивленно смотрели на прокурора и его симпатичную спутницу. Кант медлил.
– Тут все не так просто, Хенрик. Я могу объяснить… Если ты дашь мне пару минут, я…
Прокурор кивнул в сторону коридора.
– Пару минут? Прямо сейчас? – Нильссон натянуто засмеялся. – Я же сказал, Бьёрн, сейчас я занят, у меня… как бы это сказать… презентация. И мне нужно ее закончить, понимаешь?
Он повернулся к мужчинам за поддержкой, но они не издали ни звука.
– Извини, Хенрик, но это дело не ждет, – настаивал Кант, пытаясь придать голосу уверенность.
– Знаешь, что, – процедил Нильссон уже с плохо скрываемым раздражением, – в последний раз тебе говорю: иди ко мне в кабинет и подожди меня там, я приду, как только освобожусь.
Каролин Турн, стоявшая до этого за спиной прокурора, потеряла терпение уже после первых слов Нильссона. Она безуспешно пыталась помочь прокурору жестами, но теперь вышла вперед и громко произнесла:
– Хенрик Нильссон, это задержание. Вы проследуете за нами в полицию, где будет проведен предварительный допрос.
Нильссон опешил:
– Что за… чертовы…
Он затряс головой и потерял дар речи.
– Хенрик, на самом деле мы должны…, – попытался Кант смягчить не слишком тактичные слова Турн.
Вон отсюда! – закричал Нильссон, к которому тут же вернулось самообладание. – Мои адвокаты…
Но Турн не хотела слушать эти глупости ни секундой больше. Впоследствии прокурор не смог объяснить, откуда у нее взялись наручники, но, сделав большой шаг вперед, она застегнула один наручник на запястье Хенрика Нильссона. Это произошло так быстро, что директор едва успел осознать происходящее.
Другой наручник Каролин Турн застегнула на запястье прокурора Бьёрна Канта и широко улыбнулась двум приятелям:
– Я уезжаю в управление, а где я, там и ключ. Приезжайте в гости.
На этих словах она покинула конференц-зал и пошла к лифтам, где ждали полицейские:
– Остальные скоро подойдут. Подождем здесь немного.
10
Для встречи Мишель Малуф выбрал футбольную площадку в Фиттье – идеальное место для общения, где можно не бояться, что разговор подслушают из кустов. Договариваясь по телефону, Малуф сказал Сами только, что последовал совету старика с собаками и что это нужно услышать собственными ушами, ничего больше.
Вот почему Сами Фархан оказался на парковке в Фиттье, в тени, отбрасываемой одним из гаражей. В окнах высоток на горе один за другим гасли огни. Этот огромный комплекс был частью политического эксперимента, так называемой «миллионной программы». Каждый раз, приезжая в пригороды – Бредэнг, Ботчюрку или Флемингсберг, Сами вспоминал, почему решил жить на Сёдермальме: здесь, в пригородах, притаилось его прошлое, а не будущее.
Было одиннадцать вечера. Хотя Сами надел под куртку две кофты, он все равно замерз. Уже наступил март, но температура оставалась рекордно низкой. Мишель Малуф обещал приехать в четверть одиннадцатого.
Сами, как и всегда, приехал заранее и ждал уже больше получаса. Больше мороза ему досаждала его нетерпеливость, передавшаяся ему, по словам матери, от отца. Пробежка вокруг парковки помогла бы согреться и понизить градус волнения, но кто знал, чьи глаза могут наблюдать за ним из окон высоток?
Прошло еще пять долгих минут, прежде чем на парковку завернул серый «Сеат». Сами облегченно выдохнул: ему хотелось вернуться домой до полуночи. Когда он сказал, что ему второй вечер подряд придется выйти на работу вместо товарища, Карин начала что-то подозревать. Он действительно подрабатывал в ресторане дяди в Лильехольмене, и доказательством этому служили деньги, которые он приносил вечером.
Но этой зарплаты едва хватало на аренду квартиры, памперсы и детское питание. Семья держалась на Карин, как в экономическом, так и в социальном плане. Она была малым предпринимателем, которых в Стокгольме сейчас развелось немало: открыв с подругой ателье по пошиву одежды, она теперь всеми силами пыталась остаться на плаву. Благодаря везению и трудолюбию им удалось заполучить обеспеченных постоянных клиентов, с чьей помощью они достигли некоторой стабильности и успеха. Конечно, раз на раз не приходится и некоторые недели приносили меньше дохода, но все же чаще всего Карин приносила домой больше денег, чем Сами.
Невзрачный «Сеат» остановился около «Ауди» в отдалении от гаража. Когда невысокий, но хорошо сложенный мужчина обогнул машину и открыл дверь пассажирского сиденья, Сами сразу же узнал в нем Малуфа. Из машины вышла женщина в объемном голубом пуховике и белой вязаной шапке. Разглядеть больше с такого расстояния Сами не смог. Выйдя из тени, он обнаружил себя. Малуф помахал ему, и уже через мгновение они стояли друг напротив друга.
– Александра, это Сами. Сами, это Александра Свенссон, – представил их друг другу Малуф.
Сами снял перчатку и пожал Александре руку. Девушка опустила глаза. «Будь здесь светлее, мы бы увидели, что она покраснела», – подумал Малуф.
– Ну, ты это… составишь нам компанию? – предложил Малуф, как будто они случайно встретились на улице.
Сами кивнул с кривой улыбкой:
– Как неожиданно вас здесь видеть! Вы идете к тебе домой, Мишель?
– Именно, именно. Выпьем горячего чая…с медом, – с серьезным видом ответил Малуф.
Александра рассмеялась, как над шуткой, чтобы никто не подумал, что она купилась на эти слова про мед.
Сами знал, что семья Малуфа когда-то осела в Фиттье, и с тех пор все для них было тесно связано с этим пригородом. Себя же Сами не отождествлял с каким-либо местом или городом – даже с Сёдермальмом.
* * *
Малуф повел их через футбольную площадку, распластавшуюся в темноте. Снег хрустел под ногами. Александра молчала, а Сами ждал, когда Малуф начнет разговор. Свет с шоссе падал на площадку тонкими полосами, и, когда они проходили в одной из них, Сами воспользовался случаем рассмотреть Александру Свенссон повнимательнее.
Он назвал бы ее скорее заурядной, чем симпатичной: на пухлые щеки, раскрасневшиеся на морозе, падали тени длинных ресниц. Девушка почувствовала на себе его взгляд и повернула голову. Сияние ее глаз говорило о том, что она немного выпила, но дурочкой ее было не назвать.
Сами отметил это в памяти.
– Ну… мы поужинали в городе, – неуклюже начал Малуф, – в ресторане на Кунгсхольмене… Или… Да, а ты знаешь, что Сами – повар?
– Ты повар? – заинтересовалась Александра. – Я люблю еду. И готовить. Но не очень умею. Я бы ни за что не стала участвовать в «Званом ужине», например. Хотя, почему бы и нет? У меня хорошо выходит шоколадный мусс.
– Конечно, – кивнул Малуф, но было трудно понять, что он хочет этим сказать.
– Мне нравится печь, – поддержал разговор Сами.
– Правда? – заинтересовалась Александра.
– Чаще всего печенье.
Она внезапно остановилась и удивленно посмотрела на него.
– Ну, знаешь, малиновые пещеры, финские палочки…
Похоже, он говорил это всерьез, но в то, что этот крупный грубый мужчина склоняется над противнем заполнить тесто малиновым вареньем, сложно было поверить. Не найдя, что ответить, Александра коротко рассмеялась и спросила, где он работает. Сами назвал ресторан в Лильехольмене.
– А ты чем занимаешься? – задал он встречный вопрос.
– А я считаю деньги, – ответила она, снова хихикая.
Малуф был восхищен: Сами удалось подвести ее к нужной теме быстрее, чем ему. Он так и предполагал, и по этой причине решил не пересказывать Сами ее слова, а устроить эту встречу. Малуф никогда не смог бы играть настолько убедительно.
– Считаешь деньги?
– Я работаю в G4S. Это предприятие, которое занимается инкассацией. Мы забираем деньги из магазинов и всего такого.
Последние две фразы явно были излишни.
– Надо же! И как тебе? – поинтересовался Сами.