— Возможно, — сказала Авасарала, — а возможно, и нет.

– Доброе утро, мистер Росс!

— Джеймс Холден только что объявил на всю систему о протомолекуле на Ганимеде. Какое там «нет»?

– Доброе утро, – ответил он. – Что это – может быть, тоже входит в число докторских предписаний?

Авасарала включила главную программу новостей, просмотрела анонсы, выбрала ту, где выступал нужный ей эксперт, и подняла палец, призывая подождать, пока программа загрузится.

– Именно, и в предписание входит также и купание.

— …полная безответственность, — говорил сухощавый мужчина в лабораторном халате и шапочке-скуфейке. Презрением, звучавшим в его голосе, можно было обдирать краску со стен.

Сказав это, она засмеялась ему в лицо, точно угадывая его затруднительное положение.

— Так вы утверждаете, что протомолекула ни при чем?

– Почему вы не приглашаете меня в воду, мистер Pocc? Мы могли бы устроить состязание в плавании.

— Ни при чем. Кадры, разосланные Джеймсом Холденом и его группой, не имеют отношения к протомолекуле. Такая картина возникает при протечке связывающего вещества, это случается довольно часто.

– Это смутило бы тюленей, – сказал Банни. Он проплыл еще небольшое расстояние и встал на ноги. Вода доходила ему до плеч.

— Значит, причин для паники нет?

– Выходите скорей! – сказала она. – Идите сюда. Изумительное утро! Нужно им пользоваться.

— Элис, — снисходительно обратился к корреспондентке ученый, — Эрос за несколько дней превратился в оживший фильм ужасов. На Ганимеде со времени открытия военных действий не проявилось ни одного признака заражения. Ни одного.

– Дело в том, мисс Трейси, что я не рассчитывал встретить кого-нибудь так рано, и потому я здесь сейчас таким, каким меня создал Всевышний.

— Но с ним ученый, ботаник. Доктор Праксидик Менг, дочь которого…

– «О вы, сыны человеческие! – проговорила она нараспев. – Когда же наконец перестанете вы стыдиться того, что составляет мою славу?..» Я участвовала раз в картине «Царь Соломон», из ветхозаветной жизни, – продолжала она. – У нас было три живых верблюда, и я изображала Суламифь, девушку, которая обожала царя и пожертвовала ради него своей жизнью. И он говорил мне: «Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди! Зима уже прошла, дождь миновал, цветы показались на лугах, запели птицы, и голос горлицы зазвучал в лесу. Смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают сладкое благоухание. Встань, возлюбленная моя, выйди! Голубица моя в ущелье скалы, под покровом утеса…»

— Я не знаю этого Менга, но забавы с соевыми бобами не делают его ни специалистом по протомолекуле, ни нейрохирургом. Я, конечно, сожалею о его пропавшей девочке, но — нет. Если бы на Ганимеде была протомолекула, мы бы давно уже знали. Вся эта паника — буквально на пустом месте.

Банни был теперь на таком расстоянии от берега, что мог видеть, каким весельем и лукавством сверкали черные глаза Ви.

— Впечатляет, — сказала Бобби, оттолкнувшись от стола.

– Молодая женщина, – сказал он, – предупреждаю вас, что вот уже час, как я в воде, и начинаю замерзать. Я давно уже собирался выходить.

— Такое успокаивает людей. Это важно. Холден воображает себя героем: власть народу, свободу информации, бла-бла-бла, но он просто безмозглый кретин.

Она продолжала:

— Он на своем корабле.

– «Шея твоя, как столп Давидов, сооруженный для оружий, тысяча щитов висит на нем – все щиты сильных…»

Авасарала скрестила руки на груди.

Он сделал еще несколько шагов. Теперь вода была ему по пояс.

— Это к чему?

– Я выхожу, – сказал он.

— Он на своем корабле, а мы — нет.

– «Кто это выходит там из воды? Возлюбленный мой бел и румян, лучше десяти тысяч других. Голова его – чистое золото, кудри его – волнисты и черны, как…»

— Значит, мы все безмозглые кретины, — кивнула Авасарала. — Отлично.

– Предупреждаю вас в последний раз, – перебил он ее. – Раз, два, три! – И, видя, что она не выражает никакого протеста, он вышел из воды.

Бобби встала и принялась мерить шагами комнату, но разворачивалась, не доходя до стены. Она не привыкла к такому простору.

– «Голени его – мраморные столбы, поставленные на зеленых подножьях, вид его подобен Ливану, – великолепен, как кедры…»

— Чего вы ждете от меня? — спросила она.

Он стоял теперь прямо перед нею. Волны тихо плескались у его ног.

— Ничего, — ответила Авасарала. — Можно подумать, вы на что-то способны. Вы так же влипли, как я. Я едва ли могу что-то сделать, а ведь у меня есть друзья наверху. У вас — ничего. Я просто хотела поговорить с кем-то, кому не придется ждать две минуты, чтобы перебить.

– «Прекрасна ты, моя любовь! Очаровательна, как Фирца, красива, как Иерусалим, грозна, как полки со знаменами. Отведи очи твои от меня, потому что они волнуют меня!»

– Если это из Библии, то, очевидно, это так и есть, – сказал Банни.

Она слишком далеко зашла. Бобби замкнулась, ее лицо стало бесстрастным и чужим. Все люки закрылись.

– Мне жалко, что мне никогда не приходилось иметь дело с картинами из греческой жизни, – сказала Ви. – Я, наверное, нашла бы там цитаты, более подходящие для данного случая. Я читала где-то, что греки на своих ристалищах состязались совершенно голыми, и это их нимало не смущало. Правда?

— Я была не права, — сказала Авасарала.

– Так, по крайней мере, говорится в книге.

— Как скажете.

– В таком случае будемте сегодня греками! Хорошо? Я слышала, что вы получили приз за состязание в беге. Хотите, чтобы согреться, устроим сейчас состязание, кто кого перегонит – вы или моя лошадь?

— Вот так и скажу, чтоб тебя!..

– Согласен, если это доставит вам удовольствие.

Десантница искоса взглянула на нее.

– В таком случае – начнем сейчас. Готово!

— Это вы так извиняетесь?

Сказав это, Ви, к удивлению Банни, выхватила из кармана своего жакета маленький револьвер и выстрелила в воздух. Как на настоящем состязании!

— Большего не дождешься!

Он побежал с быстротой двадцати миль в час и услышал позади себя лошадиный топот. Ему опять было очень тепло, и состязание доставляло ему удовольствие. Синее небо, белые легкие облака, зеленые волны, искрившийся золотом прибрежный песок. Ви была права, говоря, что это изумительное утро.

В сознании Авасаралы что-то сдвинулось. Это касалось не Венеры, не Джеймса Холдена с его бедной пропавшей малюткой, даже не Эрринрайта. Это касалось Бобби, ее беспокойной походки, ее недосыпа. Поняв, в чем дело, Авасарала невесело рассмеялась. Бобби скрестила руки, самой позой выражая вопрос.

— Не смешно, — сказала Авасарала.

Скоро они очутились в той части берега, где на песке виднелись следы колес и где качались на волнах лодки рыбаков. Сидевшие в одной из них люди перестали грести и не сводили глаз с этого удивительного зрелища: совершенно голого юноши, бежавшего наперегонки с молодой женщиной верхом на лошади. Смуглые итальянские и португальские физиономии рыбаков расплылись в широкую, слегка насмешливую улыбку, обнажившую белые зубы. Они знали «Монастырь» и его хозяев и понимали, что это была одна из причуд праздных богачей.

— А вы попробуйте.

Но вскоре состязавшиеся достигли того места, где к берегу спускалась дорога. На ней виднелись несколько автомобилей с замкнутыми коробками скоростей, с накинутой на них парусиной, которая защищала их от чересчур горячего солнца. Неподалеку виднелись палатки и двигались люди, и Банни видел, что это были местные хозяева ранчо, приехавшие сюда со своими семьями, чтобы отдохнуть от жары и провести воскресенье на морском берегу. Эти уж не отнеслись бы снисходительно к причудам праздных богачей, и, по всем вероятиям, они ничего не знали об обычаях греков. Все они были вполне трезвыми людьми, аккуратно посещавшими церковь и очень строго осуждавшими все, что выходило из рамок общепринятых приличий.

— Ты мне напоминаешь одну из дочек.

— Да ну?

Но ведь это Ви придумала такое состязание, и ее дело было решать, что делать дальше. Если она хотела быть язычницей, то должна брать на себя все последствия. А потому он продолжал все бежать и бежать. Теперь люди были совсем уже близко. Банни видел, как женщины поспешно вскакивали со своих мест и уходили в палатки; мужчины же смотрели на Банни с угрожающим выражением лица. Что они сделают? Схватят этого непристойного нарушителя их спокойствия и, завернув его в простыню, доставят в полицию? Быстро работавшая фантазия Банни уже видела на первой странице вечернего выпуска энджел-ситского «Вечернего ревуна» заманчивое заглавие: «Состязание звезды с голым красным нефтяным принцем!»

Но как раз в эту минуту он услышал позади себя голос:

Она рассердила Бобби, и теперь надо было объясниться. Гудели воздухоочистители. В брюхе у яхты что-то заурчало, словно они плыли на древнем паруснике из смоленых досок.

– Сдаюсь! Еду обратно!

А потому он повернул. Лошадь тоже повернула, и они отправились в обратный путь, заливаясь веселым смехом среди окружавшей их сверкающей природы.

— Мой сын погиб в пятнадцать лет, — сказала Авасарала. — Катался на лыжах. Я тебе не рассказывала? Съезжал со склона, по которому скатывался уже двадцать или тридцать раз. Он знал трассу, но что-то случилось, и он налетел на дерево. Врезался в него на скорости шестьдесят километров в час. Бывает, после таких ударов остаются в живых, но не он.

XI

Греки никогда не носили ни рубашек, ни панталон, и в процессе облачения себя во все эти одежды не было ничего мало-мальски романтичного или эстетичного. Поэтому Ви Трейси продолжала не останавливаясь ехать шагом вдоль берега, в то время как Банни одевался. Когда же он снова к ней подошел, она была уже не гречанкой, но молодой английской леди, полной собственного достоинства, и было бы дурным тоном упоминать о ее рискованной выходке.

Она шла пешком и вела лошадь под уздцы. Банни шел с ней рядом.

На миг она снова оказалась дома, перед экраном, с которого медик сообщил ей известие. Арджуна уже помчался туда. Она, как сейчас, слышала стук дождя за окном. Это было самое тяжелое из ее воспоминаний и самое отчетливое и ясное. Авасарала глотками втянула в себя воздух.

– Обратили вы внимание на этот кошмар? – спросила она, когда они проходили мимо всех тридцати двух Лорелей, завернутых в простыни. – Это была одна из фантазий старого Хэнка Тэтчера. Вы, наверное, слышали о «счастливом Хэнке», калифорнийском виноградном короле?

– Так это его усадьба! – воскликнул Банни.

— За полгода после того я трижды готовилась к разводу. Арджуна вел себя как святой, но и у святых есть предел терпению. Мы ссорились по любому поводу. На пустом месте. Каждый винил себя, что не спас Чаранпала, и каждый приходил в ярость, когда второй пытался взять часть ответственности на себя. И конечно, хуже всех пришлось дочери. Однажды вечером мы куда-то ушли — мы с Арджуной. Вернулись поздно и в ссоре. Ашанти была на кухне, мыла посуду. Мыла чистые тарелки вручную. Терла их тряпицей и абразивной губкой. У нее пальцы были в крови, но она будто не замечала, представляешь? Я хотела ее остановить, но она завопила и продолжала вопить, пока я не позволила ей мыть дальше. Я была в такой ярости, что не понимала. Я ненавидела свою дочь. В ту минуту я ее ненавидела.

– Он всегда был помешан на всякого рода оргиях, и у него была целая дюжина гаремов. Его жена, ему в наказание, отказалась дать развод, а когда он умер, позакрывала все эти статуи героинь его снов, сделав из этого своего рода публичное покаяние!

– Но никто, кроме тюленей, к сожалению, этого не видит, – сказал Банни.

— И чем же именно я ее напоминаю?

– Да, но ведь все газеты были этим полны, всей этой историей Тэтчеров. Время от времени они и до сих пор присылают сюда своих репортеров, причем однажды один из репортеров явился сюда в надетой под костюм тонкой стальной кирасе, которая защитила его от укусов злых телохранителей миссис Тэтчер.

Авасарала обвела рукой комнату. Постель с бельем из натурального льна, рельефные бумажные обои на стенах, легкий аромат в воздухе.

— Ты не способна на компромисс. Ты не умеешь смотреть на вещи так, как я велю, а если я стараюсь тебя заставить, ты уходишь.

– Неужели же она науськивала на людей своих собак?

— Так вот что вам нужно? — сказала Бобби. Ее голос набирал силу: она сердилась, но гнев возвращал ее к действительности. — Хотите, чтобы я во всем с вами соглашалась, а если нет — вы меня возненавидите?

— Разумеется, я хочу, чтобы ты тыкала меня носом в каждый мой ляп. Я за это тебе и плачу. Я буду тебя ненавидеть, но только на минуту, — сказала Авасарала. — Я очень люблю свою дочь.

– Ну конечно. И это для того, чтобы никто не осмеливался приподнимать эти простыни и смотреть на статуи.

— Не сомневаюсь, мэм, но я — не она.

Авасарала вздохнула.

— Я позвала тебя сюда и показала все это не потому, что устала от задержки сигнала. Я тревожусь. Да какой хрен, я просто боюсь!

— Чего?

— Огласить полный список?

Бобби наконец улыбнулась, и Авасарала невольно улыбнулась в ответ.

— Я боюсь, что меня уже переиграли, — объяснила она. — Боюсь, что не сумею остановить ястребов и помешать этой своре опробовать новую игрушку. И… еще я боюсь, что могу ошибаться. Что происходит, Бобби? Что будет, если эта дьявольщина с Венеры поднимется и застанет нас в раздоре, ни на что не годными, как теперь?

– А я-то хорош! Только что это проделал по крайней мере с десятком этих особ.

— Не знаю.

– Вам повезло! Можно вас поздравить. Что касается меня, то я стала брать с собой револьвер именно на случай встречи с этими четвероногими сторожами, отличающимися необыкновенной свирепостью. Они прибегают иногда на берег и наводят на всех панику.

Терминал Авасаралы звякнул. Она глянула на сообщение. Записка была от адмирала Соутера. Авасарала послала ему совершенно невинное приглашение пообедать, когда оба вернутся на Землю, но зашифровала ее личным сверхсекретным кодом. Чтобы расколоть его, надзиратели убьют пару часов. Открыв сообщение, она прочла ответ, посланный незашифрованным текстом:

– Но отчего же она не обнесет свои владения какой-нибудь более серьезной оградой?

– Она постоянно спорит со всеми властями графства, считая, что этот участок тоже принадлежит ей, и нередко загораживает весь берег. И тогда власти присылают ночью своих людей, и это заграждение уничтожается. Они сражаются так все эти последние десять лет. Правительство желает проложить здесь большую дорогу, что на несколько миль сократило бы путь на станцию, но она этого не желает и затрачивает громадные суммы на свою борьбу с властями. Она живет в этом замке точно какая-нибудь средневековая принцесса, которую окружают со всех сторон враги. Ставни всегда закрыты, и она тихонько слоняется из комнаты в комнату с ружьем в руках, разыскивая воров и шпионов. Поговорите о ней с Харвом – он ее хорошо знает.


«Буду рад.
Полночь в орле в зоопарке домашних животных.
В риме вне закона».


– Она ненормальна, должно быть?

На этот раз Авасарала расхохоталась от чистого удовольствия. Бобби наклонилась через ее плечо. Развернув экран, Авасарала дала десантнице прочитать.

– Это реакция после ее жизни с мужем. Он был развратник и мот, а она стала теперь форменной скрягой. О нем рассказывали, между прочим, что он имел обыкновение платить всем своим людям наличными деньгами, и когда разъезжал по своим владениям, то всегда возил с собой несколько холстяных мешков, в каждом из которых было по тысяче долларов золотом. Однажды он уронил один из таких мешков и не заметил этого, а когда один из его рабочих нашел и принес ему мешок, то он презрительно на него посмотрел, достал из кармана полдоллара и дал ему со словами: «Вот тебе как раз то, что стоит веревка. Поди купи себе и повесься».

— Что это значит?

Авасарала притянула марсианку к себе, ухом к самым губам. Вблизи от великанши пахло чистым потом и огуречным лосьоном, которым Мао снабдил все гостевые номера.

Обогнув замок, они опять вышли на берег.

— Ничего не значит, — шепнула Авасарала. — Он просто делает, что мне нужно, но они скорее сжуют собственную печенку, чем догадаются.

– А вот на том холме живет сестра старого Хэнка, – сказала Ви. – Он оставил часть своего состояния тоже и ей, и теперь эти две женщины постоянно спорят о границах своих владений и о правах своих на воду. Тесси Тэтчер – старая развратница. Она нанимает себе служащих и делает из них себе любовников и пишет им письма. А когда они прибегают потом к шантажу, отказывает им от должности и посылает их к дьяволу. Тогда они начинают против нее дело о неуплате жалованья и продают ее письма в издательства тех или других газет. И газеты их печатают. Но Тесси все это нипочем. Она знает, что ничто не может подорвать ее социального положения, – для этого она чересчур богата. Кроме того, она старая пьяница и умеет предавать забвению свои неприятности.

Бобби выпрямилась. Недоумение на ее лице говорило о многом.

– Какое отвращение! – воскликнул Банни. – Что делает с людьми богатство!

— Так вот как действует власть?

— Добро пожаловать в обезьянник, — подмигнула Авасарала.

– С женщинами в особенности, – сказала Ви. – Такие колоссальные состояния не для их нервов. Когда я встречаю пожилых женщин и старух, я спрашиваю себя: на месте какой из них я хотела бы быть в конце своей жизни? И тотчас же в ужасе восклицаю: «О боже мой!» – и вскакиваю в свой автомобиль и мчусь со скоростью пятидесяти миль в час, убегая и от своих собственных забот, и от всех этих людей, которые надоедают мне рассказами о своих огорчениях и бедах.

— Думаю, мне стоит чего-нибудь выпить.

– Вы, должно быть, мчались так в тот именно день, когда судья приговорил вас на неделю к тюремному заключению? – спросил Банни смеясь.

— А потом возвращайся к работе.

– Нет, – ответила она. – Это была просто утка. Блестящая мысль нашего рекламиста, и ничего больше.

В дверях Бобби задержалась. В широком проеме она выглядела меньше, чем была. Надо же: Роберта Драпер выглядит маленькой в сравнении с дверью на космическом корабле! Все в этой яхте вопило о безвкусной роскоши.

Глава четырнадцатая. Звезда

— Чем с ней кончилось?

I

— С кем?

— С вашей дочкой.

Банни вернулся в Энджел-Сити, где не замедлил убедиться в том, что если он желал следовать программе Ви Трейси – стараться не принимать участия в чужих заботах и неприятностях, то он делал колоссальную ошибку, заинтересовавшись рабочим колледжем. Он пошел к мистеру Ирвингу и застал его по уши погруженным во все хлопоты, связанные с рабочим движением. В течение всего лета он интервьюировал как лидеров, так и сочувствующих рабочей партии, стараясь заинтересовать их программой будущего колледжа. Он хотел непременно как можно скорее его открыть. Хотя бы только всего с тремя преподавателями и с пятьюдесятью учениками, но все это теперь оказывалось более чем сомнительным, трудности были совершенно непреодолимые. В рабочем движении была целая группа прогрессивных здравомыслящих людей, порядочное количество буржуазии и небольшая кучка крайних радикалов, которые предпочитали лучше не иметь совсем хлеба, чем иметь каких-нибудь полбулки в день. Старые лидеры отказались бы совершенно от колледжа, если бы в него вошли красные, а с другой стороны, если бы красные не были приняты, то они подняли бы крик, и все искренние, неподдельные либералы стали бы говорить: «Какой смысл было заводить новый колледж, если он ничем не отличается от старых?»

Авасарала закрыла терминал.

— Арджуна пел ей, пока она не успокоилась. Понадобилось около трех часов. Он присел на кухонный стол и вспоминал все песни, какие пел им в детстве. Наконец Ашанти позволила отвести себя в спальню и уложить в постель.

У рабочего движения были свои традиции. Оно ставило своей главной заботой добиться для рабочих меньших часов работы и лучшей оплаты труда, и всех старых должностных лиц рабочего союза пугало все мало-мальски новое, потому что они видели в этом новом нечто такое, что могло вернуть их к тяжелому труду. А они уже привыкли вести переговоры с работодателями, курить их сигары, и в громадном большинстве случаев все они тратили значительно больше денег, чем сколько давало им их жалованье. В Энджел-Сити рабочие союзы имели свою еженедельную газету, которую субсидировали крупные промышленники, – и что это было, в сущности, как не почтенная форма взятки? Всякий раз, когда вы приносили какие-нибудь новости боевого характера издателю этой газеты, он произносил страшное слово «большевизм» и бросал вашу заметку в корзину ненужных бумаг.

— Вы и его ненавидели, да? За то, что он сумел помочь, а вы нет?

То же самое можно было сказать и о рабочем движении в его национальном аспекте. Американская рабочая федерация содержала в Вашингтоне специальное бюро, назначение которого было бороться с радикалами, и деятельность этого бюро ничем не отличалась от деятельности любого патриотического общества. Все его функции сводились к тому, чтобы собирать со всех концов света новости, дискредитирующие Россию, и питать ими американскую рабочую прессу. И конечно, если какой-нибудь рабочий бывал настолько смел, что требовал, чтобы была выслушана и другая сторона, то он подвергался враждебному отношению к нему всей этой «машины», и найти работы он нигде уже больше не мог. Вполне естественно поэтому, что средний лидер рабочих, как бы ни был он честен и искренен, чувствовал, как волосы становятся у него дыбом всякий раз, когда такая дубина начинала свистать в воздухе над его головой.

— Вы продвигаетесь вперед, сержант.

Бобби облизнула губы.

II

— Я хочу кому-то сделать больно, — призналась она. — Боюсь, если не доберусь до них, сделаю больно себе.

Банни отправился в Парадиз, и там его ждали рассказы о новых заботах и огорчениях. Приготовляясь к надвигавшейся забастовке, которая назревала на почве требований увеличения жалованья, нефтепромышленники решили «выполоть» все сорные травы, удалить всех тех, кто сеял недовольство среди рабочих, – другими словами, всех активных членов союза. И вот теперь в первый раз фирма «Консолидейтед Росс» последовала политике всех остальных: Бену Райли, одному из тех рабочих, которые бывали в домике ранчо Раскома, было объявлено, что в нем больше не нуждались. Управляющий сказал ему, что они набрали слишком много народу, но это была чистейшая ложь, потому что после того, как он это ему сказал, он нанял еще целых шесть человек. Нет, его уволили потому, что он был социалистом, говорил на митингах в Парадизе, раздавал рабочим социалистические газеты, в которых указывалось на громадные потери нефти в нефтяной промышленности и на всемирную борьбу за нефть – борьбу, которая приведет к новой страшной войне.

— Каждый горюет по-своему, — сказала Авасарала. — Но сколько бы людей ты ни убила, это не спасет твой взвод. И сколько бы людей я ни спасла, это не вернет Чаранпала.

О случае с Беном Райли Банни услышал от Руфи. Она говорила очень серьезным тоном, со скорбным выражением в своих добрых глазах:

Долгую минуту Бобби взвешивала ее слова. Авасарала почти видела, как эта мысль поворачивается у нее в голове. Сорен был идиотом, когда недооценил эту женщину. Впрочем, Сорен во многом был идиотом. Когда Бобби наконец заговорила, голос ее звучал легко и непринужденно, будто слова не значили того, что значили.

– Это очень нехорошо, Банни, потому что ему совершенно некуда идти. А здесь у него дом и жена, и две маленькие девочки.

— И все же попытаться не повредит.

Банни было так неприятно это слышать. Ведь его отец обещал ему, что такого рода вещи больше не будут повторяться.

— Этим мы и занимаемся, — ответила Авасарала.

– Как вы думаете? Можно будет что-нибудь для него сделать? – с волнением спрашивала Руфь.

Десантница коротко кивнула. Авасарале показалась, что она готова отдать честь, но женщина просто вывалилась за дверь, к бару в общей комнате. Там стоял фонтанчик, струи которого обдавали брызгами лошадей и полуголых женщин из поддельной бронзы. Если от такого зрелища человеку не захочется выпить крепкого, ему уже ничем не поможешь.

– Дело в том, Руфь, что Райли работал при насосе, а работа этого рода находится в ведении отдела операционных работ, а не того, которым заведует отец, и он не станет вмешиваться в распоряжения главного управляющего операционным отделом.

Авасарала снова запустила видеозапись.

– В таком случае надо его попросить, чтобы он взял Бена в свой отдел.

«Я — Джеймс Холден…»

– Я попрошу его, Руфь, но я знаю, что он скажет. Он скажет, что если он будет давать работу тем людям, от которых другие отделы хотят освободиться, то он возбудит этим неприязненное чувство. А отец так заботится о том, чтобы никакой неприязненной атмосферы в предприятии не было.

Она отключила звук.

– Я это знаю, – сказала Руфь. – Но ведь надо же также считаться и с чувствами Райли и других рабочих.

— Хоть от бороденки своей избавился, — заметила она, ни к кому не обращаясь.

Руфь проговорила это с той настойчивостью и с той силой, какая проявляется иногда у самых мягких натур. Она никогда не задумывалась над абстрактными вопросами. Не была знакома ни с какими теориями классовой борьбы. Но всякий раз, когда дело шло о каком-нибудь бесчеловечном поступке, о горе других людей, она вся проникалась к ним сочувствием и становилась такой же настойчивой и решительной, каким был Пол. Все эти люди, которые приходили в их дом и беседовали и спорили с ее братом, были ее друзьями, и если кто-нибудь из них лишался заработка, то необходимо было сделать все возможное, чтобы работу ему достать.

И опять Банни очутился в прежних мучительных условиях человека, который может только наблюдать за происходящей борьбой, не будучи в силах ни прекратить ее, ни даже смягчить. Бену Райли удалось поступить на место в одном из соседних ранчо, где ему приходилось работать по двенадцать часов в сутки, но это не мешало ему приходить по вечерам к своим прежним товарищам и раздавать им социалистическую литературу, и, разумеется, то горькое, негодующее чувство, которое он испытывал раньше, теперь еще только обострилось, и это чувство разделяли все его товарищи.

Глава 36

Том Акстон был опять в Парадизе и в свободное от своей организационной работы время вел с Полом и Банни долгие беседы. Здесь, в союзе нефтяных рабочих, совершенно так же, как и в рабочем колледже, приходилось решать задачу: что делать с красными? Невозможно было, конечно, образовать большую сплоченную группу рабочих без того, чтобы в этой группе не было социалистов и коммунистов, а между тем они очень затрудняли все дело. Пол был совершенно согласен с Акстоном, считавшим, что самое главное и важное, что требовалось для нефтяной промышленности, – это спасти союз. И на этом рабочие должны были сосредоточить все свои силы, стараясь избегать всякого рода несогласия и разделений. На это социалисты и коммунисты отвечали «хорошо», они «помогут», но надо помнить, что, по мере того как борьба будет развиваться, «хозяева» будут обращаться за помощью к полиции и в суд, и нефтяные рабочие, подобно всем другим, убедятся, что они не могут оставаться вне политики и что им необходимо наложить узду на капиталистическое правление. И в этом сходились и социалисты и коммунисты. Но вопрос был в том, каким образом это обуздание должно было произойти на практике? А едва поднимался этот вопрос, как между двумя партиями – социалистической и коммунистической – начинался разлад, точь-в-точь как это было в семье Мензиса.

Пракс

Пракс запомнил тот момент, когда его «осенило» первый раз. Или он был не первым, но прежние он просто позабыл. Он учился на втором курсе, ему только что исполнилось семнадцать, и он сидел посреди лаборатории генной инженерии. Сидел среди стальных столов и центрифуг и мучительно пытался понять, почему получает негодные результаты. Он перепроверил расчеты, перечитал дневник опыта. Такую серьезную ошибку не представлялось возможным объяснить плохой техникой, тем более что техника у него была хорошая.

«Рабочие промышленного мира», как они сами себя называли, составляли определенную группу людей, недовольных той расшатанностью и той недальновидностью, которые царили в старых союзах. Они образовали свою собственную организацию – «Единый великий союз», в который должны были войти впоследствии все рабочие. Члены этой новой организации были ненавистны всем регулярным лидерам рабочей партии, а газеты выставляли их в образе преступников и злодеев, но когда Банни встретился случайно с одним из них, то нашел, что идеалы этого «преступника» – молодого малого – были совершенно в духе христианских мучеников. А между тем они подвергались, на основании калифорнийского акта «криминального синдикализма», ярому преследованию, и при первом их появлении в том или другом рабочем лагере или в той или другой промышленной организации полицейские имели право их схватить, и достаточно было иметь при себе красную карточку, для того чтобы быть приговоренным к четырнадцатилетнему тюремному заключению. И тем не менее они проникали в Парадиз. Несколько человек перекочевывали с одного холма на другой, заманивали рабочих к себе на митинги, и по вечерам вы могли видеть вдали огни их костров и слышать отдаленные звуки песен, которые они распевали из своих маленьких «красных книжечек песен». Банни находил в этом много романтичного и таинственного, тогда как на его отца, на мистера Роско и на всех заведующих фирмой «Консолидейтед Росс» эти звуки наводили такой же страх, как если бы это рычали свирепые тигры джунглей.

А потом он заметил, что один из реагентов хирален.[30] По-видимому, вместо того чтобы генерировать состав в лаборатории, его взяли из естественного источника и вместо однородных левых получили смесь зеркально симметричных молекул, из которых половина была неактивна. Поняв это, Пракс расплылся в улыбке.

III

Опыт провалился, но он понял причину провала, и это стало победой. Он жалел лишь об одном: что так долго не видел того, что было ясно с самого начала.

Но от всех подобных волнений и огорчений у Банни было теперь новое убежище – «Монастырь». Там ни у кого не было забот, а если даже и были бы, то никто не стал бы взваливать их ему на плечи. «Смотрите на „Монастырь“ как на свой клуб, – говорила Аннабель. – Приезжайте когда хотите и оставайтесь столько, сколько вам вздумается. Наши лошади ждут, чтобы их проезжали, а наши книги – чтобы их читали. А помимо их в вашем распоряжении целый океан – сообразуйтесь только с приливами!» И Банни часто спасался теперь в этом гостеприимном доме. Иногда он заставал там Ви Трейси, а когда ее не было, она каким-то таинственным, неведомым образом через несколько часов оказывалась уже там.

Четыре дня после рассылки обращения он почти не спал. Он читал комментарии и письма, приложенные к пожертвованиям, на некоторые отвечал, задавал вопросы незнакомым жителям разных уголков системы. Он упивался пролившимися на него добротой и щедростью. Двое суток он вовсе не спал, наслаждаясь чувством, что наконец делает что-то полезное. А когда задремал, ему приснилось, что Мэй нашлась. И теперь, когда он увидел ответ, оставалось только жалеть, что не нашел его раньше.

Ви была несколькими годами старше Банни, но в своем знании света она была старше его на целую сотню лет. Это ей не мешало быть очень приятным партнером во всех летних развлечениях. В ее «служебные обязанности» входило быть всегда юной душой и телом – она этим зарабатывала себе пропитание, а потому веселиться и забавляться было ее естественным времяпровождением. Ей приходилось все время себя тренировать, как какому-нибудь атлету или кулачному бойцу перед состязанием. Кто мог знать, какого рода прихоть взбредет в голову автору того или другого романа или директору кино, недовольному обычным характером современных мелодрам? В один прекрасный день она может очутиться привязанной к дикой лошади, или к быстроходной лодке, или ей будет приказано карабкаться по внешним уступам какой-нибудь колокольни… В давно минувшие времена как в варварских, так и в цивилизованных странах на женщин налагались, в силу весьма странных причин, разного рода аскетические требования. Но ни одна из этих причин не могла, конечно, сравниться по своей дикости с той, которая требовала от артистки кино подобной тренировки: все это делалось для того только, чтобы она как можно реальнее могла изобразить перед глазами миллионов зрителей борьбу безумно перепуганной девочки, вырывающейся из рук грубых насильников!

— У них было время утащить ее, куда вздумается, — сказал ему Амос, — не рви жилы, док.

— Могли, — признал Пракс, — могли, если у них был при себе запас медикаментов для нее. Но дело не в ней. Вопрос в том, откуда они пришли.

Но как бы то ни было, для юного идеалиста, искавшего себе убежище от тех забот, которые взваливали ему на плечи его друзья, Ви была прекрасным товарищем. Они брали себе из конюшен Аннабели необъезженных лошадей и скакали на них без седел на берег океана и заставляли их бросаться в воду, к великому смущению тюленей; устраивали состязания в беге, в плавании, и плеск волн был бессилен заглушить громкий смех Ви. А потом они усаживались где-нибудь на прибрежном песке, и она рассказывала ему разные истории из закулисной жизни кино, и шум прибоя был, без сомнения, не так страшен и дик, как эти рассказы.

Собирая совет, Пракс долго не мог решить, где его устроить. Даже для маленькой команды «Роси» комната Амоса была тесна. Он подумал о корабельном камбузе, но там еще возились с ремонтом техники, а Пракс хотел поговорить без свидетелей. Кончилось тем, что он, проверив, сколько еще поступило на счет, снял с него денег на аренду комнаты в клубе.

Когда Банни оставался один, его преследовал образ Ви в ее узком, плотно облегавшем ее купальном костюме, вся ее изящная фигурка, очень тоненькая, ловкая, грациозная, подвижная. Было очевидно, что он ей нравился, и Банни, возвращаясь из области снов к действительности, отдавал себе отчет в том, что он был в нее безумно влюблен. Он не мог заставить себя заниматься, он все время думал только о ней, и все его мысли резюмировались в одном вопросе: «Почему нет?» И на этот вопрос дружным эхом отвечали голоса и его отца, и мистера Роско, и Аннабели, и ее друзей: «Да! Почему нет?!» Единственно, кто ответил бы на этот вопрос иначе, была Генриетта Эшли, но образ Генриетты – увы! – совсем побледнел в его воспоминаниях: Банни никогда уже не ездил больше кататься по голубой лагуне и не читал молитв из маленькой черной с золотым обрезом книжки.

Теперь они были наедине друг с другом, а за окнами экранами во всю стену чуть заметно поворачивались гигантские строительные уолдо, вспыхивали и замирали маневровые ракеты, создавая узор, таинственный, как незнакомый язык. Об этом Пракс тоже никогда не задумывался, пока не попал на Тихо: чтобы компенсировать движение манипуляторов, прикрепленных к станции, требовалась постоянная работа маневровых ракет. Везде и всюду все кружилось в тихом танце и создавало рябь в пространстве.

Банни часто звонил Ви по телефону – или в ее студию, или в ее бунгало, и она всегда была готова принять участие в какой-нибудь «шалости». Они ездили в ресторан, в котором имели обыкновение обедать артисты, а потом отправлялись в один из тех театров, где на сцене изображались эти самые люди, и Ви рассказывала ему истории из их частной жизни – истории более странные, чем те, которые для них сочиняли. Очень скоро театральный мир в своих сплетнях начал соединять в одно имена Ви и Банни. «Ви Трейси поймала миллионера, нефтяного принца с миллионами, миллионами долларов!» И это не было лишено известной доли романтизма: этот миллионер сочувствовал большевизму, был одним из красных!.. Взгляды и интонации голосов, которые долетали теперь до Банни, являлись новым ответным эхом на преследовавший его постоянно вопрос: «Почему нет?..»

Здесь, в комнате, между белыми столиками и креслами из противоударного геля, плыла тихая лирическая мелодия, звучал низкий, ласковый голос певца.

— Откуда? — переспросил Алекс. — Я думал: они с Ганимеда.

IV

— Лаборатория на Ганимеде не годилась для серьезных экспериментов, — возразил Пракс, — к тому же их стараниями Ганимед превратился в зону боевых действий. Они не стали бы делать ничего такого, если бы вели там основные работы. Это была полевая лаборатория.

Сидя на берегу, наполовину зарывшись в песок и не сводя глаз с лазурной поверхности теперь спокойных вод, Ви рассказывала ему эпизоды из своей собственной жизни.

— Я тоже стараюсь не гадить там, где ем, — согласился Амос.

– Я не цыпленок, только что вылупившийся из яйца, Банни. Не воображайте того, чего нет. Я поступила на сцену, чтобы устроить свою жизнь, и я заплатила ту цену, которую за это спрашивали. Как всякая другая девушка. На свете не существует бескорыстных антрепренеров и директоров кино.

— Ты живешь на космическом корабле, — напомнил Холден.

– Но разве они не могут удовольствоваться приобретением хорошей актрисы?

— И все-таки не гажу на камбузе.

– Ничто не мешает ей быть хорошей актрисой днем и хорошей любовницей ночью. И они желают получить и ту и другую.

— Справедливо.

– Это звучит так жутко, – сказал Банни.

— Словом, — продолжал Пракс, — есть основания допустить, что они действуют с более надежной базы. И эта база расположена в системе Юпитера. Где-то поблизости.

— Я опять за тобой не успеваю, — сказал Холден. — Почему именно поблизости?

– Дело в том, что в этой игре идет такое невероятное соревнование, что вы себе и представить не можете. Если вы хотите выбиться на дорогу – вы не можете этого избежать. Ни с чем другим не считаются. Все другое ровно ничего не значит. Все дело только в этом одном. И так было и со мной. Я стучалась в двери всех студий – мне было тогда пятнадцать лет, и я страдала и голодала. Но только тогда, когда я провела ночь с одним из этих дьяволов, двери студии для меня раскрылись.

— Время транспортировки. Мэй с хорошим запасом лекарств может отправляться куда угодно, но она крепче… тех существ.

Она замолчала и не сводила глаз со спокойно катившихся волн, и Банни в первый раз увидел в ее лице мрачное, скорбное выражение.

Холден поднял руку, как школьник на уроке.

– При этом вот что еще нужно не забывать, – прибавила она, – что когда бедная девушка встречает богатого человека, который дарит ей красивые платья, катает ее в великолепном автомобиле и устраивает ее в уютном бунгало, то он становится в ее глазах каким-то сказочным существом. Моралистам вольно насмехаться, сколько они желают, но факт тот, что когда я встретила такого человека и он предложил дать мне впервые настоящую роль в картине, то он показался мне каким-то сверхчеловеком, богом, и я считала, что это будет только благородно с моей стороны, если я сделаю для него все, что он пожелает… И мне пришлось прожить с ним несколько месяцев, прежде чем я убедилась в полнейшем его тупоумии.

— Так, если я тебя правильно понял, ты говоришь, что тварь, которая вломилась на мой корабль, швырнула в меня пятисоткилограммовый контейнер и чуть не прогрызла стенку к реактору, — более хрупкая, чем четырехлетняя девочка без иммунитета?

Наступило молчание.

Пракс кивнул. Его пронзила стрела горя и ужаса. Ей уже не четыре. День рождения Мэй был месяц назад, а он пропустил эту дату. Ей уже пять. Но горе и ужас стали для него привычными спутниками. Пракс отстранил от себя эту мысль.

– Мне кажется, – сказала Ви, – что вы спрашиваете себя: для чего, в сущности, я вам все это говорю? Сейчас у меня вполне обеспеченное, независимое положение, и я с успехом могла бы разыгрывать из себя светскую даму, предав забвению свое некрасивое прошлое. И если бы я вам сказала, что я – невинная, чистая девушка, то как вы могли бы узнать всю эту мою историю? Но я сказала себе: «Бог мой! Деньги тем, главным образом, для меня и важны, что они могут избавить меня от необходимости лгать».

— Я объясню. Организм Мэй не сопротивляется внешним воздействиям. В этом-то и состоит ее болезнь, если подумать. Целый ряд явлений, свойственных нормальному организму, у нее не работает. А теперь возьмите одно из этих существ вроде того, что было на корабле.

– Я знаю еще одного человека, который говорил то же самое, – сказал Банни, – и его слова произвели на меня сильнейшее впечатление. До тех пор мне никогда не приходилось сталкиваться с подобного рода людьми.

— Тот гад показался мне весьма активным, — вставил Амос.

– На тех, кто не лжет, обыкновенно смотрят как на каких-то дикарей, – сказала Ви. – Что касается меня, то в этом отношении у меня ужасная репутация в мире кино… Вам что-нибудь обо мне уже говорили?

— Нет, — ответил Пракс. — То есть да, но нет. Я подразумевал биохимическую активность. Если Стрикланд, или Мерриан, или кто он там на самом деле, использует протомолекулу для перестройки человеческого организма, они накладывают одну сложную систему на другую. Результат получается нестабильным.

– Только очень немногое, – ответил Банни.

Она пристально взглянула на него:

— Предположим, — сказала Наоми. Она сидела рядом с Амосом, через стол от Холдена. — Откуда такой вывод?

– Что именно? Наверное, вам все рассказали о Робби Уардене – да?

Пракс нахмурился. Он не подготовился к такому множеству вопросов. То, что для него было очевидно, другим даже в голову не приходило. Их лица выражали откровенное недоумение.

– Вряд ли все, – ответил он улыбаясь. – Я слышал только, что у вас с ним был роман и что вы до сих пор очень о нем грустите.

— Ладно, — сказал он, — попробуем по порядку. На Ганимеде появилось нечто, начавшее войну. И еще там была секретная лаборатория, сотрудники которой по меньшей мере знали об атаке заранее.

— Принято, — сказал Алекс.

— Хорошо, — продолжал Пракс. — В лаборатории мы увидели следы протомолекулы, мертвого мальчика и людей, готовившихся к отлету. И что-то опередило нас и убило их всех.

– Я два раза была одурачена мужчиной. Робби был вторым и последним. Больше, поверьте, этого уже не случится. Робби дал денег на самую лучшую из моих картин. Он был красив как бог и предлагал на мне жениться. И одно время я серьезно об этом думала. Но оказалось, что у него одновременно были романы еще с тремя женщинами, и одна из них его застрелила. Так кончился этот роман моих юных лет… Нет, я не грущу о нем! Я рада, что это кончилось. Он принес бы мне одни только заботы и горе. Но если я отношусь к любви немного цинично, если моя манера выражаться недостаточно изысканна, то вы теперь, может быть, поймете, почему это так?

— Эй, — воскликнул Амос, — ты думаешь, этот самый гад и пробрался на «Роси»?

Сказав это, Ви стряхнула песок со своих голых ног и поднялась:

Пракс проглотил просившееся на язык слово «очевидно», заменив его другим: «возможно».

– Смотрите, вот как я лечусь от толщины!

— Возможно, — сказал он. — И в первой атаке, по-видимому, участвовал еще один такой.

Она оперлась руками о песок в том месте, где он был еще сыр и крепок, и встала на них, как это делают акробаты. И в этой позе, с закинутыми вверх тонкими белыми ногами, она на руках сделала те несколько шагов, которые отделяли ее от воды, и с веселым смехом бросилась в волны.

— Значит, из клетки вырвались двое? — спросила Наоми, но Пракс видел, что она сама уже почувствовала ошибку.

– Скорей сюда! – закричала она Банни. – Вода сегодня удивительная!

— Нет, потому что о первом они знали заранее. Второй вырвался, когда Амос забросил к ним гранату. Первого освободили намеренно. Но не в этом дело. А дело в том, что они используют протомолекулу для перестройки человеческих тел, но не способны надежно ее контролировать. Вложенная ими программа дает сбои.

Пракс кивнул, словно надеялся, что кивок поможет им уследить за цепью рассуждений. Холден покачал головой, подумал и тоже кивнул.

V

— Мина, — сказал он.

Банни, думая об этом разговоре, учился смирению. Ви приходилось страстно бороться за свой успех, тогда как ему все доставалось без всякой борьбы. Если бы ему вздумалось избрать себе карьеру артиста кино, его отец не замедлил бы предпринять все необходимые для этого шаги, и перед ним широко распахнулись бы двери всех студий. И так было бы со всякой другой карьерой. А потому он не имел никакого права осуждать кого бы то ни было.

— Мина, — согласился Пракс. — Даже не предвидя, что второе существо освободится, они снабдили его мощным взрывным устройством.

В то время как он слушал Ви Трейси, в его воспоминании вставал образ Эвники Хойт… Нет, люди положительно не умели разбираться в сексуальных вопросах. Сколько было во всем неясного! Разумеется, Ви не могла думать о том, чтобы выйти за него замуж теперь же: браки бывали нередки среди артистов кино, но, по-видимому, они считали долгом прежде убедиться, что могут быть друг с другом счастливы. И это давало Банни известную уверенность в том, что Ви не будет шокирована, узнав, что все его мысли заняты ею одною.

В этот вечер они были в «Монастыре» и после обеда, в то время как все в зале танцевали, вышли на террасу. Было тихо. Светила луна – та самая, которая светила и Банни с Эвникой, и Банни с Ниной Гудрич. Из залы доносились звуки музыки, из сада – аромат цветов, и Банни спрашивал себя: «Что же, что же мне делать?» Так это не могло дольше оставаться – это было ему ясно. Нервы его были взвинчены до последней степени. И в то же время язык его точно прилип к гортани. До сих пор девушки всегда первые объяснялись ему в любви. И это было, конечно, нелепо. Но в чем же дело? Почему он не мог заставить себя произнести ни единого слова?

— А, понял! — воскликнул Амос. — Ты думаешь, они знали, что он рано или поздно сойдет с рельсов, и приготовились его взорвать, когда отобьется от рук?

Слабым, еле слышным голосом он проговорил:

В глубине пространства на корпусе недостроенного корабля сверкнул сварочный аппарат, и вспышка резко высветила оживленное лицо пилота.

– Давайте танцевать сейчас здесь, на террасе!

— Да, — сказал Пракс, — хотя это могло быть и дополнительное оружие, и груз, который существу надлежало куда-то доставить. Я считаю, что это было предохранительное устройство, и, возможно, так оно и есть, но существует множество других вариантов.

И они встали и начали танцевать. А когда кончили, то очутились опять на прежних местах, и ничего, решительно ничего не произошло, и Банни чувствовал себя все так же мучительно. Нет, так невозможно!.. С храбростью отчаяния он опять обнял рукой ее тонкий стан и прижал к себе, но на этот раз обнял совсем не так, как это полагается для танцев. Танцевать в этом положении, когда вас так крепко прижимают к себе, было бы совершенно немыслимо. И когда Банни отдал себе в этом отчет – он испугался. Такого рода поступок не делал ему чести – ему, студенту университета и представителю светской группы университетской молодежи. И Ви, конечно, его осудит. Не поймет, рассердится, прогонит прочь… Банни замирал от ужаса…

— Пусть так, однако оно оставило его у нас, — напомнил Алекс.

Но нет, она не рассердилась, и, по-видимому, она его поняла. Старая поговорка гласит, что пальцы существовали на свете раньше вилок, и так же будет правильно, если мы скажем, что объятия существовали раньше слов. В ответ на свое объятие Банни почувствовал, что его обняли тонкие руки Ви, обняли со всей той силой, на какую они были только способны. О, значит, все хорошо!

— У него хватило времени выделить из себя мину, — ответил Пракс. — Понимаете? Оно сознательно перестроилось, чтобы удалить заряд. Оно не пыталось подорвать «Роси», просто оставило мину и ушло.

– Ви, – прошептал он, – Ви!.. Так это правда? Вы меня любите? Да?..

— А раз оно додумалось это сделать…

Вместо ответа ее губы прильнули к его, и они стояли так, крепко прижавшись друг к другу, в то время как круглый месяц лил на них свой свет, а из залы доносились веселые звуки музыки.

— У него хватило ума распознать угрозу, — кивнул Пракс. — Не представляю пока, каким образом. Оно может обладать разумом или подключаться к Сети, или это у него модификация иммунного ответа.

— Понятно, Пракс. Итак, предположим, протомолекула способна со временем вырываться за отведенные ей рамки и разбойничать по собственной воле. Что это нам дает? — спросила Наоми.

– Ви, я так боялся…

«Дождался!» — подумал Пракс и перешел к тому, с чего собирался начать.

Она засмеялась:

– Глупый мальчик!

— А то, что, где бы ни располагалась их главная лаборатория — на которую они не станут напускать одно из этих созданий, — она должна быть достаточно близка к Ганимеду, чтобы добраться до него, пока тварь не сорвалась с цепи. Я не знаю, долго ли они способны ее сдерживать, и готов поспорить, они сами не знают. Так что чем ближе, тем лучше.

Но внезапно она от него отстранилась.

— Спутник Юпитера или секретная станция, — сказал Холден.

– Банни, мне нужно с вами поговорить. Нужно сказать одну очень важную вещь… Сядемте сейчас и поговорим. Нет, не здесь – в том конце террасы. Я хочу, чтобы мы поговорили с вами совершенно спокойно.

— В системе Юпитера невозможно держать станцию в секрете, — заметил Алекс. Слишком там тесно. Кто-то что-то да заметит. Черт, пока люди не добрались до Урана, здесь собиралась вся дальняя астрономия. Появись что-то в космосе — все обсерватории разорутся, что им заслоняют картинку.

Голос ее звучал нервно и нерешительно. Он молча отвел ее на другой конец террасы.

Наоми постучала пальцами по столу словно капли конденсата падали в металлических трубах.

– В чем дело, Ви?

— Тогда напрашивается Европа, — сказала она.

– Я хотела бы, чтобы мы с вами действовали совершенно сознательно, не очертя голову, Банни. Я до сих пор не могла себе представить, чтобы кто-нибудь был счастлив в любви, и я давно уже дала клятву перед Богом, что я никогда никого любить больше не буду.

— Это Ио, — уже с нетерпением проговорил Пракс. — Я потратил немного денег на изучение закупок ариламинов и нитроаренов, необходимых для исследования мутаций. — Он замялся. — Это ничего? Что я потратил деньги?

– Вам придется найти себе нового бога, если вы боитесь того, перед которым вы произнесли эту клятву, – улыбаясь, сказал Банни, к которому наконец вернулся дар речи.

— Они для того и собраны, — успокоил его Холден.

— Так вот, мутагены, которые начинают действовать только после активации, тщательно контролируются, потому что возможно их использование в военных лабораториях, но тому, кто работает с биологическими каскадами и контролем системы, без них не обойтись. Большая часть их поставлялась на Ганимед, постоянные поставки шли и на Европу. И, проследив их, я не смог вычислить конечного получателя. Потому что с Европы их отсылали через два часа после получения.

– Нет, я хочу только сказать, что мы должны пообещать друг другу быть счастливыми. А как только мы почувствуем, что не можем уже больше быть счастливы, – мы разойдемся. И сделаем это совсем тихо, без скандала. Обещаем друг другу не поступать очертя голову, обещаем не ревновать и не мучить друг друга.

— На Ио? — спросил Холден.

– Мне никого никогда не надо будет, кроме вас, и вам, конечно, ревновать не придется, – решительно заявил Банни.

— Ио нет в списке, но пересылка туда контейнера должна была соответствовать требованиям безопасности Земли и Марса. Очень дорого. А контейнеры, доставленные на Европу, возвращались поставщику за счет транспортной компании, расположенной на Ио.

– Вы ничего, ничего не знаете! Никто никогда не знает. В эти дела вмешивается всегда сам черт. О, вы не знаете, чему мне приходилось быть свидетельницей, Банни. Вы совсем еще младенец в этом отношении.

Пракс перевел дыхание. Это было вроде как тянуть зуб, зато он, кажется, перечислил все, что если не доказывало, то хотя бы основательно подкрепляло его вывод.

— Та-а-ак. — Амос растянул это слово чуть ли не на три слога. — Значит, враги на Ио?

– Вы сделаете из меня взрослого, Ви.

— Да, — сказал Пракс.

– Как вы можете знать, что я сделаю? Что вы вообще обо мне знаете? Я вам нравлюсь, вы хотите, чтобы я вам принадлежала, но вы совершенно не знаете, что я, в сущности, собой представляю. Я могла бы рассказать вам про себя кучу небылиц, и вы всем бы им поверили. И та женщина, с которой вас судьба столкнет после меня, наговорит вам еще столько же небылиц, и вы и ей поверите. Потому что – как вы сможете доискаться правды?

— Чтоб тебя, док! Не мог сразу сказать?