И вдруг, прежде чем Оливер тоже смог посмотреть, Алекс дернулся и вскрикнул, а на лбу у него распустился маленький кровавый цветок.

18. Джейк

Алекс Амати закричал, ударяя себя ладонью по лбу, словно пытаясь раздавить пчелу. Его руки стали скользкими и красными.

– Какого хрена, ты!.. – Грэм бросился вперед, но тут раздался негромкий пневматический хлопок, и он взвыл, рывком опуская голову к плечу. Попятившись назад, схватился за ухо. И только тут Оливер наконец выбрался из канавы и увидел, кто приближался к ним…

Какой-то молодой парень, может, всего на несколько лет постарше Олли, неспешно шел по дороге. Черная футболка с изображением электрического стула на ней. Потрепанные, вытертые джинсы. Спутанные космы непокорных волос. Лицо, буквально сплошь испещренное шрамами. Левый глаз, спрятанный в гнезде рубцовой ткани, не того же цвета, что правый. Впрочем, этот цвет менялся в зависимости от того, как на него смотреть. От голубого через зеленый к желтому и обратно.

Однако все это быстро отступило на задний план, когда Оливер разглядел, что странный незнакомец держал в руке:

Здоровенный пистолет с длинным стволом.

Кровь бурной рекой ударила Оливеру в уши. Вот оно. Происходит прямо у него на глазах: молодой парень с пистолетом. Не в школе, не в супермаркете, не на концерте, а прямо здесь, на дороге. Оливер попытался вспомнить что-нибудь, хоть что-нибудь из уроков по безопасности – куда бежать, что делать, – но все эти знания потонули в грязной жиже, заполнившей его голову.

Одноглазый тип снова нажал на спусковой крючок.

Выстрел получился не громким – не «бах».

Просто хлопок – «пуф».

И не один. Парень нажимал на спуск снова и снова.

Какого хрена?..

У Грэма и Алекса был такой вид, словно на них напал осиный рой, – они судорожно дергались, кричали, хлопали себя по телу. На коже у них появлялись все новые капельки крови, стекающие вниз, – на руках, на ключицах; капли просачивались сквозь белую футболку Алекса. И Грэм продолжал зажимать ухо.

Наконец оба приятеля, признав свое поражение, развернулись и бросились к машине. Нападавший продолжал стрелять – не в них, а по внедорожнику. Что-то ударило в задний бампер – дзинь, дзинь. Задние колеса закрутились, разбрасывая щебенку, нашли сцепление – и машина рванула вперед и понеслась по дороге, спасаясь бегством.

Оливер выпрямился. С него текла вода. В висках стучала кровь.

Незнакомец не двинулся с места, долговязый и тощий, словно плащ на вешалке. Он сделал жест головой, спрашивая без слов: «Что тут произошло?»

Оливер понятия не имел, что сказать. Поблагодарить? Попросить: «Пожалуйста, не стреляйте в меня»? Поинтересоваться, какого хрена он тут устроил? Сказать, что это было просто здорово?

– Привет, чувак! – сказал незнакомец.

– Привет, – тихим испуганным голосом ответил Оливер. С него по-прежнему капало, и он начал выжимать грязную воду из рукавов.

– Велик твой знатно раскурочен, – заметил парень.

– Да уж.

Незнакомец усмехнулся по-лисьи. Странный глаз уставился на Оливера лазерным лучом. Его цвет не поддавался описанию – голубой? зеленый? карий?.. кстати, а карий – это какой?

– Все в порядке, – сказал парень, заметив его внимание. – Я им прекрасно вижу. – Он рассмеялся. – На самом деле им я вижу лучше, чем другим.

– О, – сказал Оливер.

И тут он заметил кое-что еще.

Этот парень…

Он был чистой доской. Лишенный боли, непременной у всех остальных. Ни страданий, ни страха, ни тревоги. Никакого мрака, клубящегося, вытекающего наружу, пульсирующего подобно черной дыре.

Оливер до сих пор не встречал никого, абсолютно никого, у кого не было бы боли.

– Мог бы сказать спасибо, – сказал парень.

– Ты их расстрелял.

Парень показал свой пистолет – что-то времен Второй мировой, а может, из какой-нибудь стрелялки. Большой, громоздкий.

– И что? Успокойся, это всего лишь пневматика. Ничего с ними не будет.

– Ого. – Оливер моргнул. – Спасибо.

– Этот долбаный козел собирался тебя утопить.

Оливеру наконец удалось выбраться из оцепенения. Нахлынули воспоминания, и вместе с ними лихорадочная дрожь, словно он только что выбрался из ледяной воды. Даже несмотря на жару, его охватил озноб…

И бешеная ярость.

– Да. Алекс Амати. – Оливера передернуло. – Та еще сволочь!

Незнакомец засунул пистолет за пояс джинсов и натянул поверх футболку.

– Кстати, а с какой стати эти придурки решили из тебя душу вытрясти? Ну, помимо очевидного: им просто захотелось над кем-нибудь поиздеваться. Мне показалось, тут что-то личное.

У Оливера не было настроения выкладывать все как есть – поэтому он просто сказал:

– Просто они из тех, кто свернет с дороги, чтобы раздавить черепаху.

– Значит, ты и есть черепаха?

– Я… нет. Не знаю. Я просто хотел сказать, что они долбаные козлы.

– Долбаные козлы, это точно. – Шагнув вперед, незнакомец протянул кулак, предлагая ударить по нему. – Кстати, я Джейк.

– Оливер. Олли.

Они стукнулись кулаками.

– Слушай, я как раз направлялся в парк, собирался… даже не знаю, курнуть «травки». Хотя у меня есть и таблетки – вайк, окси, ксанни…[35]

– Что? Нет. Нет, я… э… – Оливер почувствовал, что это будет совсем не круто, но все же сказал: – Знаешь, я… ну… не занимаюсь этим. То есть как-то раз выпил спиртное. Пару раз. Несколько. – Это была правда, отчасти. Однажды, когда они были на стадионе на бейсбольном матче, родители заказали ему безалкогольный коктейль, но глупый бармен добавил туда бухло – скорее всего, водку. Оливер опьянел – ему тогда было шесть лет. Наверное, это было то еще зрелище – надравшийся шестилетний мальчик. В него тыкали пальцем и разводили руками. Мать потом сказала, что он вел себя как раздраженный грузчик, заплетающимся языком жалующийся на тяжелую работу в порту.

– Классно, классно, – сказал Джейк. – Живешь поблизости?

– Ну… да, в паре миль в ту сторону.

– Точно. А я в противоположную. Знаешь Эмералд-Эйкерс? Площадку жилых трейлеров?

– А то как же, – солгал Оливер. Он не смог бы объяснить почему. Это было все равно что посмеяться над анекдотом, который не понял, – люди поступают так сплошь и рядом.

– Так я живу там со своей теткой.

– О, классно.

– Ничего классного в этом нет, – рассмеялся Джейк. – Полное дерьмо. Один наш сосед – торчок, другой – самый настоящий нацист-фурри[36]… и это уже чересчур, твою мать.

Оливер скорчил гримасу, но рассмеялся, потому что это действительно уже чересчур.

– Какого зверя он изображает?

– Ну, одевается он так же, как все ему подобные – каким-то то ли волком, то ли лисой, – но на руке нацистская повязка и все такое. Уверен, они устраивают оргии: раз в две недели приходят сотоварищи, и его трейлер раскачивается, словно лодка в океане. Гребаные порноэсэсовцы!

И вот теперь Оливер искренне рассмеялся, и ему стало так хорошо оттого, что он просто… выпустил все из себя. Это не стерло воспоминания о случившемся, но Оливер почувствовал себя так, будто его поставили на ноги, почистили и вернули в рабочее состояние. Будто ветер и солнце прогнали туман с берега.

– Дурдом какой-то, – сказал Олли, чувствуя, как его смех выдыхается.

– Вот в таком долбаном мире мы живем, приятель, – усмехнулся Джейк.

– Ага.

– Слушай, а ты, похоже, клевый чувак.

– Ой. Ох. Спасибо.

– Я здесь новенький…

– Что? Я тоже новенький! – Услышав в своем голосе восторг, Оливер ощутил себя глупым щенком и постарался умерить чувства, добавив немного нот «какая на хрен разница». – То есть зашибись, классно.

– Нам нужно будет как-нибудь встретиться, зависнуть…

– Да. – Оливер совсем не был в этом уверен. Этот парень нисколько не был похож на него; у них не было ничего общего. Оливер определенно не собирался отправляться в парк глотать таблетки, и он не стал бы разгуливать с пневмооружием. И все-таки Джейк ему понравился. И он спас его от Амати и Лайонза, что само по себе уже немало. – Я подумаю. Кстати, не видел тебя в школе.

– Мне уже восемнадцать, – рассмеялся Джейк. – Получил аттестат и послал учебу к такой-то матери. Школа для меня закончилась.

– Круто!

– Круто, если ты ничего не имеешь против того, что никто не хочет брать тебя на работу, поскольку работы нет.

– О.

– Как я уже сказал, таков наш мир. Лажа!.. Ладно, забей мой номер в свой телефон.

– Хорошо, сейчас. – Оливер достал из кармана телефон и…

Экран глючил. Точки и краски расплывались.

Ну конечно, ведь он только что искупал его.

– Черт! – пробормотал Оливер. – Нет, нет, нет, ну же! – Сначала велик, теперь телефон? Он труп. Дважды труп. Оливер постучал по экрану пальцем, но стало только хуже, словно зависла древняя компьютерная игра.

– Так, дай-ка мне. – Забрав телефон у Оливера, Джейк нажал кнопки сбоку, верхнюю, нижнюю, затем обе сразу – и через пять секунд экран полностью погас.

– Эй…

– Погоди, не торопись. – Джейк снова включил телефон, и…

Победа! Телефон опять заработал как новый.

– Как ты это сделал?

– Иногда, если что-то действительно сломалось, нужна полная перезагрузка. Сброс или как там. Отключить все на хрен, чтобы вернуть к жизни.

Оливер облегченно вздохнул. Этот день был подобен катанию на скоростных горках.

– Спасибо.

– Когда вернешься домой, не клади телефон в рисовую крупу, как советуют. Это полная ерунда. Возьми поглотитель влаги – такие используются, например, когда нужно просушить сырой погреб. Положи поглотитель влаги и телефон в полиэтиленовый пакет и оставь на сутки. Станет как новый.

– Спасибо. – Оливер улыбнулся. – Я рад, что познакомился с тобой.

Какой большой загадкой был его новый знакомый!

Он был вопросительным знаком, а не точкой.

Это же круто?

– И я тоже рад, Олли, что познакомился с тобой. – Улыбнувшись, Джейк забил в телефон Оливера свой номер. – Думаю, мы с тобой станем хорошими друзьями. Может быть, даже лучшими друзьями, как знать… А теперь давай оттащим твой велик домой.

19. Ступор

– Это все потому, что ты не работаешь, – сказала Труди Брин. Они сидели во внутреннем дворике «Акварелей», небольшого вегетарианского заведения, – его предложила Брин. (Мэдди знала, что вегетарианство является этическим выбором современного мира. Она также знала, какой замечательный вкус у гамбургера. Эта война в ней не прекращалась ни на минуту.) Труди – Гертруда для всех, кто не был знаком с ней близко, – заведовала художественной галереей в получасе езды к югу отсюда, прямо на реке Делавэр, в Нью-Хоуп. – Вот в чем твоя беда.

– Я работаю, – возразила Мэдди.

– Мм-гмм. – Подавшись вперед, Труди воззрилась на нее сквозь гротескно большие очки. Ее губы вытянулись в прямую линию, образовав сверху и снизу резкие морщинки, как на подложке капкейка – красноречивые признаки бывшего курильщика. Своим хриплым голосом она также была обязана исключительно этой прежней привычке. – Мэдди, ты сама только что сказала мне, что ни над чем не работала с тех самых пор, как вы переехали.

«После совы…»

– И также сказала, что была занята обустройством мастерской. Чтобы работать, мне нужно место, где работать. – Мэдди рассмеялась, пусть и невесело. – В этом весь смысл моего переезда сюда.

– Я полагала, ты хотела вытащить сына и мужа из города.

– Ну…

– Может, тут дело не в тебе. Может, и никогда не было в тебе.

– Труди! – предостерегающим тоном произнесла Мэдди.

– Твои произведения правда твои?

При этих словах Мэдди поежилась. Не смогла удержаться. Мысленно она услышала – и почувствовала – над головой шум крыльев.

Тревога тяжелой гирей провалилась ей в желудок. Теперь Мэдди гадала: правильно ли они сделали, что переехали? Нейт вел себя странно. Вставал среди ночи и смотрел в окно. Не далее как сегодня утром Мэдди увидела, что он вытащил ящик с оружием – к счастью, тот был закрыт и заперт. Мэдди спросила у мужа, в чем дело, и тот ответил, мол, ничего страшного, пустяки. Однако сегодня утром его босые ноги были грязными. И после того как Нейт уехал на работу, а Оливер отправился в школу, Мэдди обнаружила внизу следы грязных ног.

Ну а Оливер…

Он стал более скрытным с тех пор, как они переехали. Мэдди убеждала себя в том, что это нормально: мальчик привыкал к новой школе и новому распорядку, к тому же он сейчас в том самом возрасте дичайших эмоциональных качелей: сегодня хочется лечь и умереть, завтра шило в заднице… и все-таки тревожно. Олли всегда был общительным с родителями и не чурался ласки – никогда не сопротивлялся, когда его обнимали, и сам просил об этом, если нужно. Но сейчас словно захлопнулась какая-то невидимая дверь, отделившая их. Можно по-прежнему разговаривать через щели и замочную скважину, но это уже совсем не то.

– Ладно, не бери в голову, – вдруг сказала Труди. – Тебе нужно работать – вот в чем проблема.

– Знаю, и я буду работать.

– Точно?

– Буду! Буду!

– Вот почему ты предложила мне пообедать вместе.

– И почему же?

Уронив подбородок, Труди сдвинула свои здоровенные очки на самый кончик носа-клюва, чтобы смотреть поверх них.

– Мэдс, я для художников как заклинательница. Ты прекрасно это знаешь. Я – духовный проводник и нужна, чтобы разблокировать тебя. Дать психоартистическое слабительное. Что бы это ни было, тут не просто «о, я слишком занята!». Это не про тебя. Что-то случилось. – Взгляд Труди был подобен двум сверлам, проникающим все глубже внутрь. Она резко кивнула, словно наконец до всего дошла. – Так, вот оно. Вот в чем дело. Ты чего-то боишься.

– Боюсь? Чего? Кого?

Труди подозрительно прищурилась:

– Боишься создавать произведения.

Внешне Мэдди рассмеялась и презрительно фыркнула.

Внутри она подумала: «Черт возьми, как она догадалась?»

Потому что это правда. Время от времени Мэдди подступала к работе, говорила себе: «Поработаю всего минут десять, может, двадцать, просто чтобы войти во вкус, чтобы приложить руку к чему-нибудь и изменить материал, изменить хоть как-то». Однако всякий раз глохла, как двигатель в сильный мороз. Начинала задыхаться. Ей казалось, будто за ушами скапливается горячая кровь. Какой-то абсурд. Безумие.

Всякий раз Мэдди вспоминала, как потеряла контроль над собой. Отключилась. Выпиленная сова исчезла. И опять это крадущееся подозрение, что такое уже случалось прежде.

Боязнь создавать произведения. Или боязнь того, кто их создает?

– В художественном процессе есть что-то такое, что вселяет в тебя страх, – продолжала Труди, изображая левой рукой в воздухе что-то вроде трепещущей бабочки. – В чем дело, сказать не могу. Я не экстрасенс. Быть может, ты наткнулась на чужую боль. Или нашла что-то внутри себя. – Помолчав, она добавила заговорщическим тоном: – Если нужно, я знаю одну экстрасенсшу. Очень приятная дама. Вообще немного шизанутая, но очень приятная.

– Странная ты какая-то. И ты не права. – Подумав немного, Мэдди добавила: – И у меня нет желания говорить с твоей вот этой вот. Господи!

– Чудесно. В таком случае тебе нужна капсула.

– Капсула?

– Камера сенсорной депривации[37]. Это почти так же здорово, как ЛСД.

– А… ха… да… нет… я не собираюсь…

Мэдди не закончила свою мысль, поскольку их прервала официантка, спросившая, решили ли они наконец, что будут заказывать.

– Извините, – пробормотала Мэдс. – Я не могу… не знаю… я не смотрела меню. Можно еще минуточку?

Кивнув, официантка удалилась. Мэдди уставилась в меню. Она видела слова, но не понимала их смысла. Поколебавшись, спросила у Труди:

– А ты сама когда-нибудь была художником?

– Пффф! – Труди махнула рукой. – Боже, нет. Я чувствую искусство, когда его вижу, но сама не творю. Одни люди – создатели, другие – вампиры, и я отношусь к последним. Мы жиреем на ваших идеях и вдохновении. Я же лишь очаровательный ленточный червь, дорогая…

– Но ты знакома со многими художниками.

– Разумеется.

– У них когда-нибудь бывают… – Как бы спросить об этом получше? – У них когда-нибудь бывают обострения?

– Обострения?

– Ну, нервные срывы.

Труди издала резкий, слишком громкий смешок.

– Нервные срывы? У художников? Это все равно что спросить у человека, чесался ли он когда-либо на людях. У вас, творческих натур, это, дорогая, встречается так же часто, как шоколад и арахисовая паста в холодильниках. – Она понизила голос. – Но по тебе этого не скажешь. Ты всегда такая… собранная. Что позволяет предположить: когда ты рассыплешься на части, это будет нечто зрелищное.

– Не заигрывай со мной.

(Труди была лесбиянкой и порой просто невыносимо флиртовала.)

– А я и не заигрываю. Я на диете без углеводов, и ты для меня в этом смысле – мучное. Просто хочу сказать – человек, застегнутый так туго, вероятно, лопнет, если на него надавить слишком сильно. Не хочешь поведать, что стряслось?

– Нет-нет, ничего…

– Что-то случилось. Пожалуйста, прекрати глупости. Выкладывай все начистоту.

– Я… я кое-что сделала.

– Кое-что. Что именно?

– Сову.

– Сову? – Труди скорчила гримасу. – Как тривиально.

– Нет… То есть да, но мне показалось, это будет замечательно, и…

– И что потом?

– Я купила бензопилу, выпилила эту сову – и в какой-то момент просто… – Мэдди перешла на шепот, хотя во дворике, кроме них двоих, больше никого не было. – Просто вырубилась, твою мать.

– В смысле – слишком много таблеток, и жах?

– Нет. Никаких таблеток. Отключилась. Потеряла сознание, но продолжала делать сову.

– Работающей бензопилой.

– Да, работающей бензопилой.

– О, дорогая, тебе повезло, что ты не отпилила себе руку! – Труди широко раскрыла глаза. – Бензопилы прямо-таки жаждут крови. У меня есть один знакомый, знающий толк в деревьях, – теперь, когда ты живешь в лесу, тебе такой весьма пригодится, – он ботаник, знаешь ли, зовут Пит. И у него был помощник, такой маленький тип со смешными усиками, хотя с бензопилой он умел обращаться… так вот, однажды вуф! пила наткнулась на сучок в старом дубе и отскочила назад, словно испугавшаяся лошадь, и попала ему прямо сюда. – Она постучала себя по лбу. – Нос не задела, но попала прямо в кость. Повсюду кровища, как в фильме ужасов, точно тебе говорю. Страшная штука эти бензопилы.

– Об этом я даже не думала. – Мэдди решила не упоминать про последнюю часть: «А когда я очнулась, сова, которую я выпилила, исчезла».

Труди молча пожала плечами.

– Итак, – спросила Мэдди, – что мне на хрен делать?

– Что тебе делать? Делай, что должна.

– Предлагаешь проверить здоровье? – сказала Мэдди, предвидя ответ.

– Что? – рявкнула Труди. – Нет. Дорогая, ты в отличной форме, только посмотри на себя! Проблема не в теле. А в голове.

– Значит, психотерапевт.

– Нет, нет и еще раз нет! Лучший психотерапевт – искусство. Возвращайся к работе, Мэдди. Возвращайся к работе.

20. Убийца найден

Именно так Мэдди и поступила. Задвинув страхи подальше, принялась за работу.

Перед ней стоял полуразвалившийся прогнивший деревянный ящик. Содержимое? Всякий хлам. Мусор прямо со свалки, чистейшей пробы. Металлическое барахло, детали машин и так далее: корпус старого стоп-сигнала без стекла, ржавая банка из-под кофе с болтами, гайками и винтами со сношенной резьбой, ручка от дверцы стиральной машины… Мэдди набрала все это по дороге домой, возвращаясь с обеда вместе с Труди. Остановилась у старой свалки, провела там несколько часов, купила ящик отборного хлама и вот сейчас, вернувшись в мастерскую, была готова что-нибудь сотворить.

Мэдди опустила на лицо маску сварщика. Погрузившись в темноту, она ощутила внезапный приступ головокружения. Мир попытался ускользнуть прочь, закрутившись влево, но Мэдди твердо расставила ноги, напрягаясь, словно при родах, и…

Головокружение прошло.

И Мэдди принялась за работу. Во все стороны брызнули искры, оставляя в воздухе жженые черточки. Затем она сняла маску и принялась стучать молотком. Гнуть проволоку плоскогубцами. И водить паяльником. Мэдди сама не могла сказать, что делает, – она просто отключила мозг, давая рукам работать.

Прошло много, очень много времени, прежде чем Мэдди поняла, что создает лицо.

Не лицо даже, скорее…

Целую голову, черт побери. Да еще с шеей, плечами и одной вытянутой рукой – сделанной из арматурного стержня, с артериями из проводов в разноцветной изоляционной оплетке и кожей, состоящей из осколков разбитой приборной панели. Мэдди не знала, почему работа привела ее именно сюда; она полностью отдалась течению, не заботясь о поджидающей впереди стремнине.

Наконец Мэдди отошла от своего творения. Быстрый взгляд на экран маленького цифрового будильника на верстаке показал, что уже совсем скоро ее близкие вернутся домой.

«Надо приготовить ужин», – подумала Мэдди.

Она еще раз окинула взглядом то, что сделала. Работа оставалась незаконченной, это было ясно, хотя иногда незаконченная работа выглядела завершенной. Мэдди увидела голову, шею, вытянутую руку – и, разумеется, лицо. Это было все равно что смотреть на автостереограмму, картинку с визуальным шумом, который внезапно сливается в истинное изображение (дельфина, единорога, кого там еще)…

«Я знаю это лицо».

Знакомое.

Тошнота захлестнула ее штормовой волной.

И тут лицо из металла и пластика подмигнуло. Подалось вперед, скрипя и треща шеей, мертвый взгляд упал на Мэдди, а вытянутая рука потянулась к ее горлу.

Мэдди закричала.

21. Провалившийся в трещину[38]

Мэдди отпрянула назад, прочь от тянущейся к ней руки. Промахнувшись мимо горла, рука схватила ее за ворот рубашки, рывком привлекая к себе. Творение было намертво закреплено на верстаке в больших тяжелых тисках, и Мэдди тщетно пыталась сдвинуть его. Вцепившись в его руку, она потянула ее на себя, заламывая, но творение все равно не двинулось. В голове у нее лихорадочно носились мысли, и каждая усиливала приступ паники:

Я знаю этого человека.

Я его уже видела.

Я знаю, как его зовут.

Твою мать, что происходит?

Этого не может быть.

Этого просто не может быть!

Голова тянулась к Мэдди, вытягивая шею, длинную, слишком длинную, длиннее, чем она ее сделала; единственный красный глаз – стоп-сигнал, дикий, безумный, пристально смотрел на нее. Металлические губы скривились в жуткой усмешке, все лицо превратилось в сплошную гримасу, кожа из пластика приборной панели потрескалась, словно подгоревшая карамельная корочка – крркт! – это была гримаса первобытной ярости.

– Д-д-д-девочка, – прошипело творение, – я тебя з-з-з-з-з-знаю! Ты у-у-у-у-крала мой номер п-п-п-пя-а-а-ать, мерз-с-с-с-кая с-с-сучка!..

Вытянув руку, Мэдди нащупала край верстака…

И ее пальцы, подобно лапкам паука, хватающего добычу, стиснули рукоятку бучарды – молотка, один боек которого состоял из рядов пирамидальных выступов, призванных придавать текстуру камню, дереву или бетону.

Что есть силы Мэдди обрушила молоток на голову творения.

Глаз – стоп-сигнал разбился вдребезги. Красные пластиковые осколки упали на пол.

– Где я-а-а? К-какой это мир? КАКОЙ НОМЕР У ЭТОГО МИРА-А-А-А-А-А…

Мэдди снова и снова опускала молоток, и голова судорожно дергалась под градом ударов. Металл смялся. Рот вывалился наружу. Скрюченные металлические пальцы, сделанные из концов отверток и пучков сплетенной проволоки, обмякли, и Мэдди высвободила ворот рубашки, порванный, из мертвой хватки.

Существо было мертво. Голова безвольно поникла, словно у отключенного робота.

Пожалуй, неправильно называть это «существом», ведь так?

Да, неправильно. Это был человек. Мэдди узнала его лицо, хотя даже не догадывалась, что знает его.

– Эдмунд Риз, – произнесла Мэдди вслух, ожидая, опасаясь, что при звуках своего имени творение оживет снова. Однако оно даже не шелохнулось.

Мэдди понятия не имела, что сейчас произошло. Однако вот уже второй раз – два из двух – она сделала что-то и потеряла над этим контроль.

Что хуже всего, на этот раз произведение попыталось убить своего создателя.

22. Гнездовые паразиты и египетские реки[39]

День тянулся долго. Работа в самом подлинном смысле, изнурительный путь сквозь бескрайнее болото бумаг. Но все же Нейт немного гордился тем, что наконец втянулся в нее. Даже Фига больше не вел себя так, словно Нейт украл у него что-то. А еще сказал:

– А ты, оказывается, не желтушник.

– Не желтушник? – недоуменно спросил Нейт.

– Ага. Трупиал, воловья птица. Такие гнездовые паразиты. – Фига имел в виду, что трупиал откладывает яйца в гнездо другой птицы, заставляя ту их высиживать. Однако дело не сводится к вынужденному усыновлению: трупиал, прежде чем отложить свои яйца, нередко разбивает клювом чужие… или просто выбрасывает их из гнезда, чтобы освободить место для своих собственных.

– Так вот, значит, как ты меня воспринимал?

– Ну, сам понимаешь. Кто-то подбросил тебя в чужое гнездо… Ничего не хочу сказать, просто…

– Значит, теперь я свой?

– Возможно, – рассмеялся Фига. – Возможно.

– Ты очень мил.

– Мил, как солнечный денек, помни это.

– Слушай, позволь спросить: если ты обнаружишь в гнезде яйцо желтушника, выбросишь? Или оставишь?

Фига задумчиво уставился поверх регистрационного журнала. У него на лице появилось озабоченное выражение.

– Закон в этом вопросе совершенно четок. Как и наука. Это явление природы, трупиал всегда делает так, поэтому нужно оставить все как есть. – Но, прищурившись, он добавил: – С другой стороны, это делается ради победы в борьбе за ресурсы. А недостатка в них нет. Найдя трупиаловы яйца в своем гнезде, я взбесился бы. Так что если ты о моем личном решении, а не о законе великого Содружества[40] Пенсильвания, то я скажу: разбить на хрен эти яйца.

– Справедливо. Спасибо за то, что поломал вместе со мной голову над этической проблемой.

– Ну да, ну да… Ладно, Нейт, отправляйся домой.

Они попрощались, и Нейт вышел на улицу. Отрадно было то, что их отношения с Фигой заметно потеплели – особенно после того, как он пригласил его в гости на Хеллоуин. И все-таки это уютное тепло отступало на задний план, по мере того как Нейт приближался к дому. Помимо воли он заводился все больше и больше. Что-то тревожило его, подобно инструменту дантиста в зубе.

Возникло какое-то ощущение – странное, чуждое, чувство неуверенности, паники.

Как будто что-то сломалось.

Испортилось. Разладилось. Сдало.

Нейт не мог взять в толк, в чем дело. Подобно птице, понимающей, что с одним яйцом что-то не так, он просто чувствовал какое-то изменение. Что-то надломилось или отошло. Лопнуло. Накрылось. Это было очень раздражающее ощущение, и за ним ничего не стояло. Нейт не мог ни на что указать. Да, работа в Охоте и рыболовстве означала иметь дело с большим количеством новостей о климатических изменениях, и все эти новости были плохими. А Северная Корея снова бряцала оружием, угрожая ядерными ракетами. А еще русские хакеры, массовые расстрелы, эпидемия гриппа и так далее и так далее. Включишь выпуск новостей – и вместо фонтанчика воды прямо в лицо хлынет струя из канализации, с таким расчетом, чтобы ты успел проглотить как можно больше, прежде чем сблюешь. Вот почему они держали Олли подальше от новостей, от любых новостей: столкнувшись с ними, мальчишка как в яму проваливался. В бездонную яму – падал, падал и падал.

Но Нейт также повторял себе, что таким мир был всегда. И новости никогда не были хорошими. В его детстве были страхи ядерной зимы, кислотных дождей и похитителей-сатанистов. Но даже это лучше того, что досталось предыдущим поколениям: Вьетнам, две мировые войны, грипп-испанка. Господи, в американской истории был период, когда японцев помещали в концентрационные лагеря, когда, перед Второй мировой, нацизм в Соединенных Штатах поднял голову, когда женщины были лишены права голоса, когда негры не только не имели никакой собственности, но сами принадлежали кому-то, как скот или мебель. Задолго до этого были Помпеи, Черная смерть и крестовые походы. И дальше вниз по спирали.

Теперь было лучше. Мир стал лучше. Так должно было произойти.

Определенно, Нейту сейчас было лучше, чем тем, кто жил до него. Его отец… Как лучше сказать? Возможно, страдал биполярным расстройством. Точно – алкоголизмом. Регулярно лупил своего сына. Жену, мать Нейта, лупил гораздо реже, но когда лупил, то значительно крепче.

Однако Нейт не такой. Все, что на него сваливается, он держит в себе. Сам он нередко представлял себе дамбу. Все дерьмо, все издевательства, все прошлое, то, что было в нем благодаря природе и воспитанию, образовывает черное мутное бушующее море. А он сдерживает его в себе. Не позволяет выплеснуться, удерживая высокой психической стеной, дамбой, заботясь, чтобы оно никогда не захлестнуло его семью.

У него все хорошо, говорил себе Нейт. В мире все замечательно. Все гораздо лучше прежнего.

И все-таки…

И все-таки…

Откуда это ощущение, будто что-то сломалось? Будто где-то в самой глубине механизма отлетела шестеренка, и это заметят только тогда, когда будет уже слишком поздно? Сломался мир? Или он сам?

* * *

Остановившись перед домом, Нейт вышел из машины и захватил судок для обеда и свитер – который сегодня не понадобился, так как день выдался не по-октябрьски жарким. Жена шла по дорожке. Ворот ее рубашки был разорван.

– Эй, Мэдс! – окликнул Нейт. – Как дела?

Но Мэдди прошла мимо, заметно измученная, не обратив на него внимания.

– Замечательно, да, замечательно. Сейчас начинаю готовить ужин.

– Что-то стряслось? – встревоженно спросил Нейт, направляясь следом за ней.

– Неприятность в мастерской. – Прежде чем он успел спросить, она бросила через плечо: – Ничего серьезного, не бери в голову.

Затем Нейт услышал за спиной шум – скрежет и грохот. Обернувшись, он увидел сына, тащившего велосипед. Переднее колесо было погнуто к чертям.

Оливер был не один.

Вместе с ним шел еще один парень. Долговязый, худой, словно койот в человеческом обличье. Самым примечательным был один его глаз, запрятанный в складках рубцовой ткани.

Бросив свои вещи, Нейт поспешил навстречу Оливеру.

– Что случилось? – спросил он. – Твой велик… твоя одежда…

– Все в порядке, – отрезал Оливер. – Знаю, сейчас ты всыплешь мне по полной, потому что я был без шлема, и я обещаю, что в следующий раз обязательно его надену, и я знаю, что нужно быть внимательнее…

– Так, так, – сказал Нейт, кладя руку на плечо сына. Они остановились. – Я просто рад, что ты цел и невредим.

Оливер недоуменно заморгал, немного расслабляясь.

– Спасибо, папа. Это Джейк. Джейк… он мне помог.

– Привет, Джейк, – поздоровался Нейт со вторым мальчишкой. Впрочем, называть его мальчишкой было не совсем верно – он был на пару лет старше Олли. Главная загадка заключалась в том, почему этот парень показался таким знакомым? Нейт был уверен в том, что где-то уже встречался с ним. А может, просто видел его в городе? Может, знал его родителей, когда жил здесь? Этот вопрос не давал Нейту покоя.

– Здравствуйте, – сказал Джейк. Он окинул Нейта взглядом. Зубы у него были стиснуты, будто он на кого-то злился. – Кстати, ваш сын ни в чем не виноват. Два придурка столкнули его в кювет, после чего…

– После чего проехали мимо, – поспешно вставил Олли. – На внедорожнике. Они не остановились. Номеров я не запомнил. Я упал в канаву.

– Все в порядке. Ладно. Забудь про велик. Просто оттащи его в гараж, а я посмотрю в выходные.

– Хорошо.

Ребята прошли мимо. Джейк напоследок еще раз оглянулся на Нейта.

– Эй! – окликнул их тот. – Если Джейк хочет, он может остаться на ужин.

Олли выразительно поднял вверх большой палец, и они двинулись дальше.

И тут Нейт краем глаза заметил какое-то движение в окне чердака. Он увидел там силуэт и понял, что это его отец с пистолетом в руке. Моргнув, всмотрелся внимательнее, но отец уже исчез, и окно снова было пустым.

23. Ужин с Джейком

– Итак, Джейк, откуда ты? – спросил Нейт.

Оборванный парень поднял взгляд, застыв со свисающей изо рта подобно щупальцам кальмара китайской лапшой. Шумно втянув лапшу в рот, он загадочно усмехнулся.

– Не знаю. Отовсюду.

– Ты из семьи военных?

– Нет, просто из дерьмовой.

За дверью, ведущей на кухню, расхаживала Мэдди, разговаривая с кем-то по телефону – с Труди, предположил Нейт. Он попытался подать ей знак: «Эй, не хочешь подсесть к нам и пообщаться со своим сыном и его новым другом?», однако Мэдди была полностью поглощена разговором. И еще возбуждена.

– Почему она дерьмовая? – спросил Оливер.

– Да кто знает… – Джейк пожал плечами, постукивая вилкой по зубам. Затем он вонзил ее в неестественно оранжевую курятину. Нейт надеялся на то, что Мэдди что-нибудь приготовит, однако после переезда в доме царил хаос. Ему также хотелось, чтобы наконец наступил порядок, однако сам он, с работой и всем прочим, мало бывал дома и ничем не мог помочь. – А если хочешь узнать, на какой манер она дерьмовая, то это совершенно другое дело.

– Олли, – вмешался Нейт, – Джейк не обязан отвечать на подобные вопросы…

– Все в порядке, пусть спрашивает. Незачем контролировать слова своего сына, пусть спрашивает, о чем хочет, а если вопрос мне не понравится, я сам скажу. – Рот Джейка сжался в твердую линию, но его глаза – в них была ухмылка. Как будто ему нравилось пререкаться с Нейтом.