– Пугает? Ещё больше, чем меня?
Он с сочувствием заглянул мне в глаза.
– Вас тоже? Психологи говорят, даже самые прочные семейные узы распались бы, если бы наши мысли были написаны у нас на лбу. Но нейролинк, который опробуем уже на этой неделе, именно это и сделает!
– Устаканится, – успокоил я. – А психологи ошибаются чаще всех на свете. Это не погоду или фондовые биржи предсказывать. Хотя и там постоянно мордой об стол. Но им проще, всякий раз говорят, что это не они ошиблись, а погода.
Он сказал с неохотой:
– Искренность в небольших дозах опасна, в больших – смертельна. Не зря же говорят «только не поймите меня правильно!».
Я сказал нетерпеливо:
– Мы всего лишь готовимся заменить чип нейролинка второго уровня на чип третьего!.. Мир не перевернётся. А потом… суп с котом. Как-то разрулим. До этого же получалось? Даже с атомной бомбой живём!
Он пробормотал:
– Спасибо. Но всё же… У вас что, ответ был наготове?
– Думаешь, – огрызнулся я, – меня такое не посещает?.. Гони в шею. Много чего натворили непотребного, но как-то уживаемся, да ещё и удобства нашли. А с нейролинком мы же и отработаем, так что всё в наших пролетарских руках. На себе, как на подопытных мышках. Нет, на мышках уже сделано, а как на свинках! Кого-то уморим, но наука требует жертв больше, чем искусство. За науку умереть как бы благороднее?
– Добрый вы, – буркнул он. – На похоронах ещё и слезу выроните?.. Ладно, всё равно надо спешить, а то в других странах хлебалом не щёлкают.
– То-то и оно, – сказал я с тоской. – Никто не успевает просчитать, что может случиться и есть ли впереди пропасть, наращиваем скорость…
Он зыркнул внимательно, директорскую браваду видит, не всё в наших руках, хотя вроде бы и в наших. Говорят, у книг своя судьба, так вот и у всех наших достижений и открытий тоже своя. Дальше они сами, сами, как только у них и получается! Или чёртов рынок виноват? Кругом одни предатели.
– Прогресс, – сказал он с тоской, – сам нами рулит. От людей ничего не зависит. Он сам по себе, а мы только винтики в его гигантариуме. Нам осталось только ждать, куда приведёт.
– Принесёт, – уточнил я. – Ускорилось так, что по сторонам только мелькает, а мы солнцу и ветру навстречу… В график укладываешься?
– С опережением, – повторил он, но тут же вздохнул, – на компах прогнали, можно начинать в реале…
– К внедрению в мозг?
Он сказал без всякой бодрости:
– Да. В наш священный мозг.
– Когда-то и сердце было священным, – напомнил я. – А сейчас только сердечная мышца.
В соцсети, хотя ни мы, ни наши конкуренты стараемся не давать интервью, начали просачиваться слухи о возможностях нейролинка следующих поколений.
Народ, падкий на слухи, в первую очередь обратил внимание на опасности, что могут исходить от этого девайса. Конечно, это правильно, в первую очередь нужно думать насчёт не повредит ли нам, а уже потом, как использовать, но нагонка жути это уже слишком потакательно либералам и даже демократам, что сплошные алармисты и луддиты.
Фауст под ником опубликовал статью, где доказывал насчёт великого счастья, когда нейролинк будет доступен всем. Прекратится преступность, мошенничество, всякие злоупотребления и всё тому подобное, будет сплошной рай, а на следующий день принёс и положил мне на стол распечатку завязавшейся дискуссии.
Народ сразу обратил внимание, что даже у матери Терезы было что скрывать, папа римский тоже небезгрешен, так что внедрять чип наверняка придётся силой где-то в закрытых от народа тюрьмах. Предварительно связав и накачав снотворным. И снабдив чип взрывчаткой, чтобы никто не попытался выдрать потом в домашних условиях.
Кто-то написал, что всё же найдутся те, кто не только вставит чип в свою голову, но и откроется целиком и полностью, есть же мазохисты? К таким будет полное доверие, их допустят даже к управлению стратегическими ракетами, а также на все должности, связанные с государственными тайнами. Ага, щас…
В то же время отказывающихся от чипа с нейролинком будут ограничивать в назначении на ключевые посты, в армии не будут повышаться в звании, а на государственной службе останутся на самой низшей ступени.
Разумеется, правозащитники поднимут крик, но для них уже заготовлен ответ типа: если не собираетесь продавать стратегические секреты, то чего скрываете?.. А так вообще-то все дрочим, а когда все, то вроде бы и не стыдно, теперь это норма.
Константинопольский тут же отметился заявлением в сетях, что подобное отношение как раз и опасно. «Когда все», то вроде бы уже и не преступно и даже не порицаемо. Когда-то мастурбация была под запретом, потом просто порицалась, теперь разрешена даже в публичных местах, хотя только взаимная, а с внедрением нейролинка падут и остальные запреты, отделяющие человека от животного, а то и вовсе от зверя, а это конец цивилизации.
Конец потому, что человека сделали человеком многочисленные запреты. И чем их больше, тем человек от животного дальше. Подумаешь, открыл Америку! У нас в курилке об этом говорят даже уборщицы. Хотя нет, уборщицы не в курсе, чем занимаемся.
Фауст с распечаткой своей статьи и длинной дискуссии под нею явился ко мне, с ним пришёл и Влатис, оба с интересом наблюдали за моим лицом, пока я быстро просматривал тексты.
Фауст вздохнул и сказал с подозрением:
– Вот думаю, а не присобачат нам за внедрение нейролинка ещё и семитизьм?..
Влатис воззрился с недоумением:
– Чего вдруг?
– В Торе триста шестьдесят пять запретов! Это ж их тоже отменят?
– А-а, – ответил Влатис с неудовольствием. – А нет ли в твоём наглом вопросе антисемитизьма?.. А то всё на мой нос смотришь! У Бержерака был такой же!
– Бержерака не трожь, – заявил Фауст. – Он за тыщу лет до миссии «Аполлон» в романе «Путешествие на Луну» посадил человека именно в то место, где сейчас начали строить лунную станцию!.. А ты с твоим носом можешь только Кшисю клеить… Шеф, как видите, всё не так страшно! Даже особо и не спорят, а я думал, сразу придут нас громить!
– Это ещё впереди, – успокоил я. – Вот разогреют народ страшилками, тогда он и покажет, что такое русский бунт, бессмысленный и беспощадный. И будет не только у нас, а по всему миру, где есть такая вредная профессия, как учёные. Останутся только разнорабочие и этики. Впрочем, разнорабочие и так этики по дефолту.
Они ушли, я покосился на экран, кресло Ежевики за её столом всё ещё пусто, опаздывает, чего раньше никогда не случалось.
Всё-таки, как всё сильнее кажется, Константинопольский целенаправленно старается оторвать её от меня. Хотя и непонятно, с какой целью. Мысль вроде бы бредовая, молодых раскованных девчонок пруд пруди, бери любую, но его усилия трудно истолковать иначе. Но… зачем?
Может быть, тоже один из способов затормозить нашу работу? Дескать, впаду в отчаяние… нет, он не настолько дурак, видит же, я не из старомодных дураков, что из-за несчастной любви вешались и стрелялись. Да и любви как таковой нет, просто нечто совпало и в интимной сфере.
Тогда что? Ставка на то, что я эмоционально неустойчив, начну делать ошибки в работе, и всё затормозится? Тоже глупо, наверняка посмотрел моё досье, я характеризован как ариец нордического типа, холодный и невозмутимый. С женщинами в духе трёх немецких К, всё для родины и победы, что значит для науки и хайтека, никаких девиаций, прямой, как лазерный луч.
Может, Ежевика в самом деле чем-то привлекла? Или, как говорили в пещерное время, очаровала?..
Я ощутил, как моя морда перекосилась, идея ещё глупее предыдущих. Дело даже не в ней, как бы ни была хороша в постели, но биология накладывает ограничения, потолок очень низок. Женщины достигают его с лёгкостью и в сексе уже не отличаются от самых умелых и продвинутых. А руководства, что всё ещё выходят для озабоченных, просто перепевают одно и то же разными словами.
Заинтересовать высоким интеллектом не получится, у любого из наших он заметно выше. Такие, как Фауст или Анатолий, вообще не заметят, что у неё есть интеллект. Общности взглядов тоже нет, ей любая философия до лампочки, этику понимает на уровне «не делай другим то, что не хочешь, чтобы сделали тебе», в толкование не вдаётся. Проста, как птичка, и чиста, как рыбка.
Я невольно представил, каким должна быть женщина Константинопольского, что-то вроде болезненной и томной брюнетки в затейливой шляпке с цветами и бантами, в платье под старину и томно читающую хриплым голосом «Цветы Зла» Бодлера.
Возможно, курящую, как вызов миропорядку. Подобные женщины всегда недовольны обществом, что игнорирует их возвышенные и неосознанные интересы, выказывают независимость, они ж не такие, как все прочие, они особенные, вот смотрите на мою шляпку, вы же видите, я не такая, как вы!
Я помотал головой, нет, это не то. Что он задумал?..
Можно предположить, хотя это дико, что Константинопольский задумывал что-то иное, но отошло на задний план, а на переднем осталась именно Ежевика сама по себе, хотя ситуация в таком виде смотрится вообще какой-то дурью.
Вообще-то странно, пусть даже он и донельзя старомодный. Но не может же быть старомодным настолько, что она в самом деле стала для него чем-то вроде… ну, вроде объекта любви?
Бред, конечно, сейчас и самые старорежимные охотно променяли ту призрачную любовь на реальную свободу в сексе. Так что же этот этичный гад задумал на самом деле? Дестабилизировать нашу работу?
Если вот таким примитивным образом, то это донельзя наивно. Не тот солдат, говаривал Бёлль, так этот, и не та женщина, так другая. Раньше хоть отличались друг от друга аристократки и простолюдинки, а теперь на планете одни только простолюдинки с хваткой и запросами портовых шлюх.
Я вздрогнул, Марат с его лязгающими конечностями ухитрился подойти бесшумно, взялся за мой локоть холоднющими пальцами из высокопрочного титана.
– Шеф, – сказал он бодро, – на той неделе?
– Перепроверю, – ответил я. – Нужно исключить любые случайности. И быть готовыми прервать в любой момент… без вреда. Потому на той… если не возникнут помехи.
– На свинках? Или мартышках?
Я покачал головой.
– Нет. Я же говорил, на мне.
Он вскинул брови, у него это получается очень выразительно, всмотрелся в меня внимательнее.
– Чувство вины из-за Кота Баюна? Шеф, это нерационально.
– Но по-людски, – ответил я.
– Ну, – протянул он, – насчёт людскости лучше говорить с Констанинопольским, он такую бодягу заведёт!.. А мы люди науки, у нас дважды два четыре как утром, так и вечером. И даже в скверную погоду.
– Этим отличаемся, – согласился я. – Потому этика никогда не станет наукой, а будет чем-то вроде богословия. Но наш мир всё ещё в Средневековье, у нас не только богословие, но и гороскопы, стыдно сказать!.. Чего стоят ведьмы и бабкованги?
Он вздохнул, развёл руками.
– Мелкие неудобства, шеф, остаточные рудименты… Зато с нашим нейролинком все страны и народы впервые станут семьёй!.. Когда все будут знать друг о друге всё-всё, это же такое наступит…
Я сказал с тоской:
– Семьёй… В семье ещё какие ссоры! Даже драки. И разводы с делёжкой имущества и территориальными претензиями. Берите выше, дружище… Идёт стремительное слияние в единого человека, Большого Адама!.. А вот это и грандиозно… и страшновато даже мне.
Он запнулся, во взгляде метнулось что-то вроде страха. Я смотрел в его расширенные глаза, этот энтузиаст наконец-то ощутил, что мы вроде как с горящим факелом вошли в пороховой погреб.
Холодок прокатился по коже, словно подошёл к проруби в тёмную зимнюю ночь. А ведь окунуться придётся, без этого никак.
– Это конец, – пробормотал он, – конец человечеству?
– Конец, – ответил я и ощутил, что губы у меня стали деревянные. – Конец прежнему… А каким будет новое? Просчитать не успеваем, надо идти, пока не обогнали совсем безбашенные.
Он поёжился.
– Всё-таки верю, выпускаем хорошего джинна. Ну, вроде бы…
– Верит он, – буркнул я, – религиозник! Мало мы вам в революцьях кишков навыпускали!
– Сейчас верить в Бога, – сказал он нравоучительно, – хороший тон среди учёных.
– Чего вдруг?
– Как бы знают больше, – пояснил он. – А кто не верит, тот отсталый. Вот вы хотите быть отсталым?.. Ага, то-то. Хорошо, я пошёл готовить операционную.
Глава 3
Ежевика пришла вечером ко мне домой весёлая и чирикающая, люблю в ней эту особенность, жизнь научных сотрудников куда тяжелее, чем у грузчиков, но от неё словно лучики, убивающие тревогу и неуверенность, все вокруг начинают улыбаться, выпрямляют спины и лыбятся в ответ и даже друг другу
– Марат сказал, – сообщила мне новость, – послезавтра уже можно тестировать третий!.. Хотя кому говорю?.. Ты это знаешь раньше Марата.
– Только бы Константинопольский не пронюхал, – сказал я. – А то припрётся… Надо в какие-то дни закрывать институт как бы на карантин или какие-то внутренние мероприятия.
– Так послезавтра?
– Нет, – отрубил я. – Пока сам всё не проверю.
Она начала выгружать на стол пакеты с едой, не может пройти мимо продуктовой лавки, чтобы не затариться. Известный женский инстинкт, хорошо хоть готовить не рвётся, это уже атавизм, посмотрела на меня блестящими от возбуждения глазами.
– Давно пора!.. Хотя его и не допускают в закрытую часть института, но, думаю, он о ней знает.
– Откуда? – спросил я настороженно.
– У него очки с дополненной реальностью, – пояснила она. – Расположение где что у нас, в общую сеть не выкладываем, излишне, но общую карту помещений видит, стоит только взглянуть на здание с улицы.
– Ага, – согласился я, – и замечает, что есть места, куда его мягко не пускают. А чтобы предположить, что столько места занимают женские туалеты, не настолько дурак, хоть и гуманитарий.
Она отмахнулась.
– Знает, что у нас давно общие туалеты, что рационально позволяет сократить занимаемую площадь, да и поболтать с коллегой можно, сидя рядом на стульчаках… Ты уже поел? Ничего, сейчас ещё разок перекусишь со мной, а то я что-то опять голодная.
Я с удовольствием смотрел, как она хлопочет на кухне, это из женщины вытравить трудно, с пещерных времён закрепилось, и хотя сейчас это больше ритуальные движения, как вон у собаки, когда та делает вид, что закапывает какашки, делая задними лапами два-три небрежных гребка по земле, но всё же выглядит мило и успокаивающе, мол, добыча на столе, всё в порядке, едим и живём дальше.
– Как с Константинопольским? – спросил я.
Она мило прощебетала:
– Завтра иду с ним на их вечер. В честь столетия одного из видных выпускников. Посмотрю, как веселятся гуманитарии!
– Веселятся?
– После торжественной части, – пояснила она, – как у нас водится, танцы и попойка. Насчёт танцев не уверена, но попойка обязательно, разве иначе бывает?.. А гуманитарии, я слыхала, пьют по-чёрному, естественникам не угнаться.
– Не очень-то и хотелось, – пробормотал я. – Ладно, изучай мир.
Она взглянула пытливо, но я сделал вид, что мне в самом деле всё равно, что пойдёт в логово этиков, какую лапшу ей на ухи навешают и какие идеи невольно подцепит, потому что идеи у них красивые, благородные, человечество всё ещё покупается на них, уже беспечно забыт кровавый террор якобинцев и все бесчинства революций, которые устроили этики.
– Возьми зонт, – обронил я. – На завтра обещан дождь.
– Проскочу между каплями, – пообещала она. – Я шустрая.
На этот раз биология взяла своё, всё же повязались перед сном, но как будто ещё кто-то присутствовал, оба это чувствовали и потому сразу же натянули одеяло до подбородков и заснули.
Утром привычно позавтракали, успели вовремя к разблокированию двери в здание, но всё равно, с чем бы я ни работал, мозг помнит, что в конце рабочего дня Ежевика ухватит сумочку и, задорно цокая каблучками, побежит к выходу, куда обещал подъехать за нею на своём роскошном «Майбахе» Костантинопольский.
Наверняка с букетом, даже роскошным букетом, никогда не понимал этого обычая убивать десяток цветов, чтобы поднести их трупы женщине, а та понюхает эти отрезанные пенисы растений, поблагодарит, поставит в вазу, чтобы через два дня выбросить в ведро для мусора.
Ежевика в самом деле всё чаще поглядывала на часики в фитнес-браслете, в какой-то момент сорвалась с места, сказала весело:
– Всем до завтра! Нет-нет, спешу!
Я сделал вид, что не обратил внимания, задержаться после работы не удаётся, но кто-то убегает по неотложным делам раньше, вон Бер вынужден сам забирать ребёнка из садика…
Она пробежала мимо, лишь скользнув по мне взглядом, но мне почудилось, что вид у неё слегка виноватый.
Да ладно, сказал себе успокаивающе, пусть малость пошпионит. Гуманитарии всегда позиционировали себя, как остриё культуры против цивилизации, которая, конечно же, портит человеческую природу, а вот они её спасают. Но сейчас набрали такой власти, что за ними тоже нужно присматривать.
Хотя, конечно, шпионов нередко ещё как перевербовывают.
Поздно вечером тихо прозвенел мобильник, на экране появилось весёлое личико Ежевики. Я удержался от желания тут же ответить, выждал ещё пару трелей, наконец произнёс нейтрально-благожелательно:
– А, Ежевика!.. Ну как дела?
Она выпалила:
– Да тут так весело, не ожидала!.. Они все такие прикольные!.. И умные ребята, так и сыплют шуточками… Я ещё задержусь, тут только разгорается!
Я сжал себя в кулаке так, что пискнуло, но произнёс тем же нейтральным голосом:
– Ну, если весело, почему не веселиться?
Она сказала с облегчением:
– Я тоже так думаю. Хорошо, продолжу. Меня не жди, тут закончится разве что к утру.
Я ответил тем же голосом:
– Мы так не веселились со студенчества.
– Да, тут классно!.. До завтра!
Она отрубила связь, я сидел неподвижно с сильно стучащим сердцем. Какого хрена меня так тряхнуло?.. Ну задержится она на той вечеринке. Ну даже пойдёт с кем-то в его квартиру или в номер гостиницы… Она свободная, как и я свободен.
Мы держимся за свои свободы, нам бы только привилегии, не ущемляя себя ни в чём, но так не бывает, потому смирись, что после вечеринки кто-то поведёт её трахать, как делал и ты в таких случаях.
Это всё понятно, я должен принять, это же как дважды два, чего я дёргаюсь, как какой-то грёбаный этик, что живёт не верхним отростком спинного мозга, а нижним?
Я закрыл глаза, чтобы не видеть те сволочные картинки, что с готовностью начали проступать в подробностях, но под опущенными веками стали ещё отчётливее и ярче.
С полудня нового дня на обширную площадь перед зданием института начал стекаться народ, заполняя её от центра и во все стороны.
Раньше подумал бы, что на праздник, все весёлые, ярко одетые, с гроздьями воздушных шариков над головами, разноцветных и с надписями, отсюда не прочесть, но Фауст сказал с недоброй усмешкой, что будет митинг, а потом шествие.
Я пробормотал:
– Митинг? За демократию или за севрюжину с хреном?
– Сами пока не знают, – сообщил я. – А потом как повернётся. Сперва с танцами и песнями, а как подойдут радикалы, то дальше уже по-радикальи.
Подошли Уткин и Страйдер, но пачку сигарет никто не вытащил, курилка изначально стала разгрузочной болталкой, с брезгливостью посмотрели поверх перил балкона на разрастающуюся в ожидании веселья толпу.
– С радикалами и прочий народ начинает радикалить, – обронил Уткин недобро. – Это же так круто выпустить из себя зверя!.. Сейчас «приличный человек» уже ругательство, а законопослушный что‐то вроде придурка среди весёлого и раскованного люда Флинта…
Страйдер буркнул:
– Панем эт цирцензес. Голову наотрез, там нет ни одного с высшим образованием!.. Подростки, разнорабочие и всякие люмпены, потерявшие работу или очень уж недовольные ею. Но на лучшее не берут, вот и готовы разрушить весь мир…
Я покачал головой.
– Не рискуйте. Там есть и с высшим, ибо что теперь высшее?.. Кто вообще теперь без высшего?.. Только подростки.
Он сказал, защищаясь:
– Я имел в виду взрослых.
– Взрослые тоже разные, – сказал я с сожалением. – Высшее не гарантирует хоть каплю ума. К сожалению, теперь это просто корочка.
– Ну да, – согласился он, – при приёме на работу на дипломы теперь не смотрят. У всех ими стены завешаны от прихожей и до туалета.
– Пора обои выпускать в виде дипломов, – буркнул Страйдер ещё угрюмее. – А что? Новинка. Можно такие бабки срубить.
Заслышав наши голоса или увидев на дисплеях, вышли из лабораторий и подошли ещё Анатолий и Влатис. Анатолий взглянул на площадь и с тяжёлым вздохом отвернулся, Влатис продолжал рассматривать с интересом натуралиста, увидевшего нетипичное поведение муравьёв.
– Катон, – произнёс он, – когда нужно было обратиться к народу, начал так: «Тяжело говорить с желудками, у которых нет ушей». Ещё хуже, что нет и мозгов. А у кого есть, в толпе отрубаются начисто.
– Да, – согласился Анатолий, – стадный инстинкт рулит! Когда-то именно он создал общество и сделал людей царями природы!.. Но к звёздам, увы, вряд ли…
Влатис аристократически наморщил нос.
– Революция, – изрёк он, – каникулы жизни!.. Сколько ни давай толпе свобод, ей всего мало, пока существует хоть что-то запретное… Это у нашего директора в крови.
Фауст быстро взглянул в мою сторону.
– А он при чём?
– У всех у нас в крови, – пояснил Влатис, – но он как бы символ!.. Даже он – дикий разрушитель в своей тёмной и полной непристойных тайн душе. Но, в отличие от нас, держит себя в кулаке так, что пищит, но поступает по уму! Ум – это тот же разум, хотя и не совсем, но если смотреть сбоку и вприщур, то вполне.
Анатолий повернулся, взглянул на толпу и с ещё более тяжёлым вздохом повернулся к ней спиной.
– Человек рождён не для удовольствия, – сообщил он нам веско, – а для радости. Но толпа разве понимает разницу? Чем и пользуются всякие поджигатели народных протестов, революций и даже войн.
– И становятся президентами, – сказал Уткин язвительно, – после чего спешно закручивают гайки и диктаторствуют так, что Калигулы воззавидуют.
Фауст потёр ладони, словно вытирал их после омовения, сказал со вздохом:
– Если чё, я в лаборатории… В старину народ составляли святые, а не толпа народа. Сейчас святых заменили учёные мирового класса! Однако толпа всё ещё уверена, что она и есть народ.
Влатис направился к двери своего кабинета, буркнул:
– Толпе поддакивают те, кто ведёт это стадо туда, куда хотят привести. А любой из нас верит тому, чему хочет верить. Мы что, не люди?.. Вон Страйдер ещё тот козёл, а значит, человек.
– Человек из народа, – поддакнул Анатолий, но посмотрел на обиженного Страйдера и уточнил, – но выше пояса он всё-таки человек. По большей мере.
– А ниже?
– Толпа, – изрёк Анатолий. – Что ходит на митинги и забастовки. Все мы – творцы выше пояса и разрушители ниже. Ибо человек – чудо природы!
– Царь природы, – уточнил Анатолий. – Пока ещё царь.
Уткин сказал недовольно:
– Только не начинай о своём искусственном интеллекте и ретроказуальности, что всех нас спасёт!.. У меня пятки начинают чесаться.
– А что ещё остаётся? – ответил Анатолий. – Никто из нас, даже я, не представляет, какие бездны ада выпустим!.. Человек – это тонкая плёнка на огромном котле кипящего молока тёмных звериных инстинктов!..
Уткин сказал с подчёркнутой брезгливостью:
– Ну, это не новость…
Анатолий напыжился.
– Тогда для тебя новость, что человек появился именно благодаря запретам?.. И все библейские заповеди это: не согреши, не солги, не возжелай, не имей…
Уткин поморщился.
– Думаешь, эти запреты придумали составители Библии?
Анатолий отмахнулся.
– Ясно, что раньше, но авторы те, кто записал и ввёл в Закон!
Уткин сказал с иронией:
– Скажите ещё, что евреи умнее остальных, потому что в Торе запретов больше, чем дней в году!.. На самом деле сейчас всё наоборот! Запреты, как все видят, отпадают один за другим. «Бабе дорога от печи до порога» с грохотом рухнуло, за педерастию уже не сажают, мужчины начинают красить губы и анусы, секс наконец-то получил свободу…
Он улыбался победно, я даже подумал, что в самом деле недопонимает, но вряд ли, просто ёрничает, не любит проигрывать в споре, старается взять верх даже за счёт не совсем честных приёмчиков.
Анатолий смотрел исподлобья, явно тоже не поверил, что Уткин, который вроде бы не дурак, опустился до таких доводов, достойных разве что дворника из гастарбайтеров, наконец вяло махнул рукой.
– Ладно, считай, как знаешь. Умолкаю.
Уткин улыбнулся было победно, но я успел увидеть в его глазах смущение, не тот уровень доводов, за подобные приёмчики могут просто игнорировать в серьёзных спорах.
– Да брось, – сказал он другим тоном, – человечество всегда выкарабкивалось. И не такие вызовы были.
– Таких не было, – отрезал Анатолий. – Да, раньше чума могла опустошить почти всю Европу, но за два-три поколения её заселяли снова как ни в чём не бывало, а сейчас случись что всего лишь с электричеством… мир рухнет!.. Да что там электричество, отключись всего-навсего интернет, и на планете хаос!..
Уткин сказал задумчиво:
– Потому сейчас нельзя допустить, чтобы даже бабочка взмахнула крыльями не в ту сторону?
Анатолий лишь вздохнул, а Страйдер, что наблюдал за спором молча, сказал безапелляционно:
– Потому так необходим нейролинк! Все строем в едином порыве под пенье Интернационала!
– Не подливай в костёр бензинчика, – сказал Анатолий. – Сейчас и так многие против. Куда ни плюнь, попадёшь в Константинопольского!
Меня как шилом кольнуло, даже Анатолий заметил, что я вздохнул, но лишь грустно улыбнулся, всех нас этики достали попытками затормозить прогресс, чтобы не выветривались из человека духовность и богоносность.
Через три часа, когда снова вышли как бы на перекур, хотя никто не курит, на площади народа стало поменьше, но появилась импровизированная площадка, взбираются по несколько человек и что-то кричат в толпу, живо размахивая верхними конечностями, которыми совсем недавно хватались за ветки.
Фауст тоже вышел, потирая кулаками покрасневшие от непрерывного вглядывания в экран глаза, бросил косой взгляд через перила.
– Какую пользу обществу в нашем мире может принести тело, в котором всё, от кончиков ушей до пальцев на ногах – только брюхо и гениталии?
Я сказал успокаивающе:
– Не заводись и не говори так нетолерантно о человеке. Раньше для ручного труда были нужны, а сейчас… не в газовые же камеры?.. Особой срочности нет, а так вообще-то меры приняты, рождаемость стремительно падает. Даже рушится, как любят писать журнальдеры.
– Какое стремительно, – возразил он. – Для стремительности нужна война!.. Большая. Но на окраине, чтоб не задела страны с высокими технологиями. А там пусть все друг друга поубивают!.. Мы же подписывали Киотский протокол о снижении выброса парниковых газов?
– Рождаемость падает, – напомнил я. – Однополые пары не рождают детей, а чайдлфришники вовсе не хотят о них слышать. Асексуалы в стороне от такой темы, а сейчас их всё больше. Так что избавление от лишнего населения идёт на хорошей скорости, близкой к крейсерской. Хорошо, если из восьми миллиардов останется один…
Из своих лабораторий вышли Влатис и Анатолий, а как не выйти, если в курилке сам директор и зав ведущего отдела что-то интересное перетирают. Влатис сказал издали:
– Один? И того много! На всей планете миллиона умных не найти!
– Что ты всё про умных, – сказал Анатолий лениво. – Про красивых забыл?.. Они тоже нужны, хотя для чего, не понял. Любители покричать всегда будут, настоящих противников мало. Больше тех, кому дай поорать против власти. Это, по их мнению, и есть свобода и, мать её, демократия.
Фауст возразил с ленцой в голосе:
– Луддисты всегда были. Это тёмное начало в человеке. Звериное, мохнатое!.. Весь их луддизм всегда разбивался вдребезги и никогда не останавливал прогресс, но всё равно лезут. Даже ни на шаг не затормозил! Это наша природа. Но скоро начнём править и гены.
Я ощутил, как по веранде словно подуло ледяным ветром. Ощутили и другие, вижу по лицам. Правка генов – больная тема, вроде бы везде запрещена, но все понимаем, что идёт всюду, набирая темп, только это не выносится на публику.
– Луддяги крови попортили, – согласился Влатис. – Интересно, сколько среди них идейных, а сколько любителей половить рыбку в мутной воде?
Фауст снова потёр усталые глаза, сказал вяло:
– А мне неинтересно. Всё равно каток прогресса всех вобьёт в почву и раскатает, как блин. Нужно идти…
Анатолий прервал:
– Как идти, если власти их желания не просто принимают во внимание, а возводят в абсолют?.. Это меньше финансирования нам, больше комиссий по проверкам деятельности… Луддяги своё дело знают! Хотя это уже не луддисты, а любители половить рыбку, прикидывающиеся луддягерами…
Фауст уточнил:
– Теперь просто демократы и защитники прав животных.
– Человека, – поправил Анатолий.
Влатис отмахнулся.
– А я как сказал? Любой самец животное, если не мужчина, а просто мужик. Это в нашем-то веке!
– Очень простого человека, – подтвердил Анатолий. – Умные и деятельные с нами, но простых большинство, перекричать могут кого угодно. Вот и получается… Что получается? А ничего не получается, у нас же демократия! Что может получиться, если с толпой на улицах в самом деле начинают считаться?
Глава 4
Виолетта никогда не выходит к мужчинам в курилку, сегодня я проходил через лабораторию, где она наклонилась над микроскопом, увидел, как приподняла голову, взгляд очень внимательный, в чистых ясных глазах сочувствие и даже некоторое сострадание.
– Шеф, – произнесла она негромко, – вы совсем загнали себя работой. Вон исхудали как…
Я отмахнулся.
– Пустяки. Зато быстрее по лестницам.
– Мозг тоже голодает, – напомнила она и добавила совсем тихо: – Это нехорошо. Я загляну к вам после работы, ладно? И не пробуйте отказываться!
На её кукольном личике всё же проступило выражение страха, что откажусь, я тут же ощутил неясную вину, поёжился.
– Да брось, Вилета… Всё путём.
– Будет, – пообещала она. – Но сейчас совсем не путём. Вы всем нам нужны. Если с нейролинком вдруг нелады, у нас всё рухнет!
Я пробормотал:
– Ну да, ради нейролинка… Всё для фронта, всё для победы!
Она прибыла ко мне домой с разницей в пару минут, в старину так делали, чтобы соседи не видели прелюбодеев вместе, в руках корзина с продуктами, в этом женщины одинаковы. Инстинкт требует накормить самца, до того как требовать с него в следующий раз шкуру мамонта побольше, и Виолетта в этом деле даёт Ежевике сто очков вперёд.
Ужин получился роскошный, хотя вроде бы и раньше покупали в том же магазинчике по дороге к дому.
Я взялся за ложку с привычным равнодушием, главное же не вкус, а количество аминокислот, витаминов и калорий, но через пару мгновений забыл, зачем питаюсь я, и начал есть как этик, то есть вкушал с удовольствием и наслаждением, словно у меня главное не мозг, а ненасытная утроба.
Она наблюдала за мной со счастливой улыбкой. Всем нам нравится, как подобранный котёнок или щеночек торопливо ест, а женщина вообще счастлива, когда её самец за едой даже порыкивает от удовольствия.
– Вкусно, шеф?
– Не то слово, – промычал я, – даже стыдно…
– Чего, шеф?
– Да вот жру, словно я гуманитарий какой!.. А на Кавказе опять война… А я жру, словно её нет.
Она мягко улыбнулась.
– Сейчас есть только накрытый стол. И сбалансированная еда, что даст вам необходимую энергию.
– Да, – согласился я, – но так непристойно вкусно!.. Я сожру больше, чем требуется!.. А нужно удовлетворять голод, а не аппетит…
Она сказала тёплым, как свет ламповых приёмников, голосом:
– Сейчас всё можно. И нужно, шеф. Всё можно и нужно… Вы это знаете, но не признаётесь.
Я промолчал, она права, мы, мужчины, более скрытные существа. И комплексуем больше, хотя стараемся выглядеть всегда бодрыми и стойкими, за спинами которых можно укрыться от непогоды.
Но мир всё открытее, женщины уже знают, что мы не такие уж и железобетонные, а на всевозможных курсах им объясняют, как обращаться с такими хрупкими существами.
И, похоже, она знает больше, чем выказывает. По крайней мере, Ежевика сегодня не придёт, иначе бы не предложила её подменить.
Желудку на мои муки молодого Вертера как с высокого дерева, он с таким же удовольствием принял и роскошно приготовленный бифштекс, в этом деле просто профессионально, ещё и приправы в самый раз, словно по дороге из магазина просмотрела биохимию моего организма, а то и при выборе продуктов.
Во всяком случае, все эти горькие травки, перчик, чайная ложечка аджики воспламенили зверский аппетит. В самом деле сожрал вдвое больше, чем рассчитывал, а в конце вытер ломтиком хлеба остатки соуса и тоже слопал.
Она наблюдала со счастливой улыбкой, сама лишь поклевала по краю своей тарелки, как мелкая птичка, теперь все талию берегут, от её окружности зависит работа сердца.
– Прекрасно, шеф!.. Вот теперь вы снова на коне.
– Это ты виновата, – сказал я обвиняюще. – Никогда столько в меня не влезало!.. Только не прыгай у меня на пузе, хорошо?
– Хорошо, – ответила она легко, – всё будет, как вам нравится.
– Какая ты, – сказал я и запнулся, не подобрав нужного слова, потому что «самопожертвование», «покладистость» не совсем в строку, а я по своей профессии уже привык подбирать точные определения. – Ты очень хорошая, Виола.
Она улыбнулась.
– Во славу нейролинка! Сим победиши.
Вместо кофе на ночь она приготовила что-то вроде киселя, потом я сбросил брюки, их теперь уже почти везде называют штанами, язык сраной улицы вытесняет классическую речь, рухнул на постель и с удовольствием смотрел, как неспешно раздевается Виолетта.
Это не стриптиз, всё намного мягче и женственнее, как и сама Виолетта больше женщина, чем Ежевика… чёрт, да что всё время её вспоминаю!.. Мягче и полнее, при чётко очерченной фигуре в нужных местах приятные округлости, вот уже дёрнулись пальцы, готовые вцепиться, давно так себя не чувствовал, это все жареный бифштекс со жгучими специями.
Она с улыбкой легла поверх одеяла рядом, глаза чистые и невинные, как у детской куклы, недостаёт только голубого бантика в пышной причёске, губы полные и красивой формы, зрелая молодость в полном расцвете.
Я протянул руку, она послушно приподняла голову и опустила на неё, в такой позе чаще лежат уже после копуляции, переводя дыхание и мирно обсуждая что-нить далёкое от плотских утех, но хотя кровь уже пошла в направлении причинного места, я всё ещё не мог выпинать из сознания картинку, как Ежевика ложится в постель с Константинопольским, и это продолжало наполнять меня холодом некой космической безнадёжности.
– Шеф?
Я встрепенулся, ответил виновато:
– Извини, перед глазами всё ещё наш чёртов нейролинк.
Она понимающе улыбнулась, хотя вряд ли поверила, все мы в постели врём едва ли не больше, чем на трибуне и на улице, повернулась ко мне, прижалась грудью и животом.
– Мы все такие… Но мозг заслуживает хотя бы короткий отдых.
– Все мы немножко лошади, – согласился я.
Её мягкая тёплая ладонь очень медленно пошла по груди вниз по животу. Картинка Ежевики с Константинопольским не ушла, но это в верхнем утолщении мозга, а телом распоряжается спинной мозг, что старше и главнее.
Я чувствовал, как он распределяет потоки крови, поднимает в нужных местах давление, температуру, невольно вспомнил, как пару раз совокуплялся и при сильнейшей зубной боли и даже при температуре под тридцать девять, когда попал под эпидемию гриппа, для организма продлить род важнее всего, а там хоть и умирай, но успей сделать главное.
Так и сейчас, я всё ещё видел Ежевику в постели с Константинопольским, во мне всё похолодело и умерло, как посчитал мозг, но это так решило верхнее его утолщение, которое и считаем мозгом, но сам мозг, древний и управляющий всеми глубинными процессами, даже не обратил на его писк внимания.
Я повернулся к Виолетте, её мягкий голос прошелестел в ухо:
– Ох, шеф…
И вязка прошла умиротвореннее и без вулканической активности. Когда наконец вышли из клинча, я рухнул рядом, отдышался, бросил взгляд на её личико.
Лежит тихонько, дышит часто, как зайчик, но едва слышно, не шевелится и помалкивает, не все мужчины любят беззаботный женский щебет.
Моё быстро трезвеющее сознание тут же, как айсберг в тёплом море, раздвинуло розовый туман и холодно напомнило, что на пути к нашей цели остался один шажок. В крайнем случае два. Большинство всё ещё не понимают, что нейролинк это не просто улучшенное устройство связи, как для успокоения простого народа говорится с наших трибун.
Нейролинк разобьёт вдрызг последний барьер на пути объединения людей в человечество. Нейролинк покончит не только с войнами, но и с границами. Нейролинк отменит надобность знания иностранных языков, необходимость переводчиков…
Рядом прошелестел тихий голосок, в котором прозвучало радостное изумление:
– Быстро вы восстанавливаетесь, шеф…
Её мягкие тёплые пальцы умело трогают гениталии, все женщины держат в памяти инструкции сексологов, как и что нужно делать, ни одна не желает уступать в умении другим.
Я удержал вздох, возвращаясь в этот мир, где моё тело ведёт себя по утверждённым ещё кистепёрыми рыбами законам, обнял её тёплое податливое тело, мягкое и горячее, и мы, как два древних существа в пещере, снова сплелись в жаркий клубок копулирования.