Но Савва отстраняет ее и делает шаг назад.

— Не надо, Ксения, — говорит он очень трезво. — Потом вы будете очень жалеть.

IX

Проходит еще какое-то время, и вот мы уже видим поминки по Егору.

Дело происходит в кафе, приглашенных много, человек пятьдесят, а то и семьдесят. На отдельном столике — портрет покойного с черным бантом в углу фото, перед ним — шкалик водки, накрытый черным хлебом.

Главное место за столом занимает, естественно, вдова. Рядом с ней — руководители фирмы «Камни-Кол», в которой работал покойный. Это латиноамериканец-красавчик по имени Мигель, подле него — русская жена и еще одна сотрудница компании, красавица-блондинка Настя. Мигель прекрасно говорит по-русски, лишь с небольшим акцентом.

Рядом с этой сиятельной парой — дама лет пятидесяти, холеная и властная. Ее зовут Молена, и она самая важная здесь персона, потому что представляет фирму-партнера из Колумбии. Она поставляет на наш рынок драгоценные камни, а реализует их компания, в которой Егор Горчаков был одним из руководителей. Дама практически не изъясняется на нашем языке, рядом с нею русскоязычный толмач и помощник Кирилл.

Присутствует на тризне и Савва — не в качестве гостя, а как распорядитель. Он следит за тем, чтобы поминки прошли достойно, оговоренные блюда и напитки вовремя появлялись на столах. По ходу дела он представляется наиболее важным гостям — Мигелю, Насте, колумбийской гранд-даме Молене, ее переводчику Кириллу — и раздает им свои визитные карточки.

Слово берет Молена, представительница фирмы-поставщика из Колумбии. Она говорит по-испански, но рядом с ней — Кирилл, который переводит ее заупокойный спич. В нем звучит по адресу Егора: «Прекрасный, честный, благородный… Надежный, умный, мотивированный… Быстро принимающий решения, инициативный, по-хорошему творческий…» — и другое заупокойное бла-бла-бла.

Кто-то рядом с Саввой шепчет: «Золотое правило загробной речи: все реальные качества героя заменяй антонимами. Если лентяй — трудолюбивый. Если вор — честный и бескорыстный».

— А Егор был лентяем или вором? — переспрашивает другой любознательный гость.

— Он был деятельным, но бескорыстным, правильно говорят в заупокойном слове, — с иронией, переходящей в сарказм, поясняет злоязыкий коллега.

Савва обращает внимание на эту реплику.

Постепенно поминки становятся все менее принужденными, превращаясь в классическую русскую пьянку.

Похоронный агент — он держит себя здесь хозяином — в кухонном коридоре отчитывает метрдотеля:

— …И если ваша официантка не может удержаться от хиханек-хаханек, улыбочек или пустого кокетства, вы должны, как старшая по залу, призвать ее к порядку — или вовсе отстранить от работы. Это поминки, а не свадьба и не корпоратив! Вы хорошо меня поняли?

— Да, Савва Васильевич, — лепечет метрдотельша.

А рядом, в укромном уголке, творится удивительное: улучив момент, Мигель зажимает в угол вдовушку Ксению и начинает покрывать ее лицо страстными поцелуями.

— Мигель, не здесь, я тебя прошу… — бормочет она, высвобождаясь. — Не здесь и не сейчас…

Эту картину замечает Савва, но тут же отворачивается и отходит в сторону. Он думает, что это его совершенно не касается, да и видит парочку наверняка в последний раз в жизни.

Но в этом он ошибается.

X

Тем временем в той же самой допросной, что и прежде, опер Коршунов разговаривает со вторым из подозреваемых в преступном сговоре с целью убийства — Сироткиным:

— Вы не стреляли, на спусковой крючок не нажимали. Да, сидели за рулем, да, увезли убийцу с места преступления. Поэтому, конечно, лет семь-восемь строгого режима вам обеспечено. Но если назовете имя заказчика преступления — или заказчицы — к вам судья проявит снисхождение. К тому же тут вы соревнуетесь со своим подельником. Вдруг он первый это имя произнесет? Тогда вы уж точно как организатор пойдете, а это терроризм, срока огромные… Да вы прямо вслух можете не выговаривать. Только кивните. Это она?

Капитан демонстрирует фото вдовы, Ксении.

— Ты мне тут телегу не вози, начальник.

— Или, может, он? — Коршунов показывает карточку Мигеля, партнера и (возможно) любовника Ксении.

XI

Мигель же спустя какое-то время звонит Савве.

— Господын Э-сторожевски? — вопрошает он с неистребимым испанским акцентом. — Мьенья совут Мигель, ми поснакомьельись вами на похоронах господына Егорра Горрчакова…

— Добрый день, я, конечно, помню вас. Чем могу служить?

— Мнье ньеобходима вваса профессиональная помосс.

— Что случилось?

— Ммоя зена умьерла.

XII

Проходит несколько часов, и Мигель вместе с Саввой обсуждают в его загородном доме детали предстоящей тризны.

Дом спроектирован и обставлен в латиноамериканском стиле, с внутренним двором и бассейном, с глазурованной плиткой на полу и на стенах.

Однако совсем по-русски на комоде возвышается портрет блондинки (той самой Насти, что присутствовала на поминках по Егору) — с траурным крепом и стопкой, накрытой ломтиком черняшки.

В результате долгого общения Савва уже перестает воспринимать испанский акцент Мигеля — да и мы здесь не станем больше копировать особенности его речи. В конце беседы, когда подписаны документы и оговорены детали, а стороны уже достаточно сблизились, Савва задает личный вопрос:

— От чего умерла ваша жена?

Мигель отвечает сухо:

— Несчастный случай.

Савва чувствует, что вдовец не сильно расположен к разговору, но все-таки упорствует в своем любопытстве:

— А что случилось?

— Она утонула. — Мигель резко встает, давая понять, что он не намерен больше обсуждать эту тему.

XIII

Новые похороны. Поминки происходят в том же самом месте, с той же самой дамой-метрдотелем и теми же официантками. Да и состав примерно тот же, только вдобавок присутствует публика попроще: друзья и родственники покойной. А за главным столом все те же, за вычетом Насти, которая пребывает теперь здесь в виде траурного портрета.

А рядом, конечно же, ее супруг, теперь вдовец — Мигель. И дама-колумбийка по имени Молена, которая до сих пор не уехала к себе на родину, и ее переводчик-помощник Кирилл, и некоторые другие сотрудники. Ничего удивительного: Мигель, Настя (его покойная жена) и покойный Егор работали в одной фирме. Однако похороны почему-то посетила и вдова Ксения, хотя она домохозяйка и непосредственного отношения к компании не имеет.

«Что за эпидемия смертей в небольшой компании? — задается вопросом Савва, который тоже присутствует на тризне. — И почему сюда вдруг прибыла Ксения?»

XIV

Вскорости мы понимаем, с какой стати Ксения вдруг оказалась на поминальной трапезе по Насте. Видим ее в постели в той самой спальне, где она вместе с Саввой выбирала погребальный костюм для похорон своего убиенного мужа Егора.

Только сейчас она лежит на кровати с совсем другим мужчиной. Это красивый, молодой и стройный Мигель.

Он просыпается и мягко ее целует. Она открывает глаза, мурлычет:

— Чертовски хочется есть… Ты замучил меня, страстный латинский любовник.

— Приготовить тебе тосты? — вопрошает Мигель.

— Боюсь, у меня дома ничего нет, даже хлеба.

— Спустимся в кафе?

— Ох, что скажут мои соседки!

— Ме вале верга.

— Что, что ты сказал?

— А тебе не наплевать на них?

XV

И вот парочка уже сидит за столиком в уличном кафе, которое находится в доме, где проживает Ксения, — только расположено оно не во дворе, где детская площадка (и где наемник поджидал Егора), а с противоположной стороны — шумной Звездной улицы.

Любовники беспечно вкушают омлет, пьют капучино с круассанами и не замечают, как возле кафе останавливается мотоцикл. Седоков на нем двое, оба в коже и шлемах. Их лиц не видно. Водитель не выключает мотор. Человек, сидящий сзади, быстрым движением поднимает автомат и выпускает очередь по Мигелю. Звенят разбитые чашки, расплескивается кофе. В ужасе вскакивает Ксения.

Несколько пуль попадают в латиноамериканца, и его отбрасывает на асфальт. Падает стул. Растекается лужа крови.

Боевик прячет автомат, и парочка на мотоцикле газует по Звездной улице в сторону Ростокинской эстакады.

Ксения бросается на грудь к Мигелю, плачет, зовет — но все напрасно: мужчина мертв.

Женщина стала вдовой второй раз.

XVI

Опер Коршунов умел складывать два и два. Да и более сложные умозаключения производить. Три смерти подряд его, разумеется, заинтересовали. Хотя дело об убийстве Мигеля пока еще не объединили с делом о смерти Егора, он чувствовал, что это не за горами.

Оставалась также непонятной природа гибели Насти, супруги Мигеля.

Она утонула в субботу в собственном бассейне. Никого больше в доме не было. Супруг Мигель весь день пребывал на работе, в вышеозначенной фирме «Камни-Кол». У него имелось крепчайшее алиби, подтвержденное десятком сотрудников и изображениями с видеокамер.

Результат вскрытия показал, что Анастасия ударилась головой — видимо, о дно бассейна, — потеряла сознание и захлебнулась. В ее крови и желудке содержался алкоголь: она выкушала в одно лицо около полулитра крепкого. Вдобавок, соседи и сослуживцы уверяли, что дамочка частенько проводила свой досуг у бассейна с бокалом для коктейля. Последний оказался, кстати, на бортике искусственного водоема — как и переносной холодильник со льдом, баночками тоника и бутылкой джина.

После второй смерти, держа в уме расстрел Егора Горчакова, можно было подумать о марьяжном интересе со стороны убийцы.

Но третье убийство — Мигеля, которое, как и в случае Егора, носило все признаки заказного — навело капитана Коршунова на мысль, что дела покоятся на мощном бизнесовом фундаменте.

Он поднял информацию по компании «Камни-Кол», в которой служили все трое погибших: Егор, Мигель и женушка его Настя. Ничего противозаконного за фирмой не числилось, но он хорошо знал: столь похвальная чистота в бизнесе возможна лишь потому, что кто-то владетельный умело прикрывает фирму. Или — предприниматели заносили и заносят куда надо изрядные суммы.

Он проконсультировался со своим приятелем из параллельного главка — Управления экономической безопасности и противодействия коррупции. Тот подтвердил догадки Ивана:

— Схемы, по которым к нам в страну камешки ввозят, очень мутные. Наверняка жертвы с кем-то не поделились. А может, крысятничать начали, своих латиноамериканских поставщиков кидать, недокладывать им, образно говоря, мяса… Иными словами: часть заранее оговоренной прибыли себе зажимать… А латиноамериканские партнеры решили с ними разобраться…

Коршунов сразу подумал о недавно прибывшей из Колумбии мадам Молене.

XVII

Хотя дела обо всех трех смертях — Егора Горчакова, Анастасии и Мигеля Рамиреса — официально не объединили, капитан Коршунов постановил для себя рассматривать их все вместе. Так сказать, вкупе. Или, как говорил один его не слишком образованный коллега, в купЕ. Итак, «в купЕ» оказывались три трупа: Мигель, Настя, Егор.

Исполнители первого убийства найдены и изобличены. Заказчик — пока неизвестен.

Возможно, он — тот же самый, кто заказал Мигеля.

Но тех, кто Мигеля исполнил, пока не обнаружили.

Коршунов еще раз просмотрел записи с камер видеонаблюдения. Мотоцикл с двумя седоками в коже попался в их поле зрения дважды: сначала на пересечении улиц Звездной и Батюшкова, потом — на Ростокинской эстакаде. К сожалению, камеры «стреляли» мотоциклу не в спину, а в лоб, поэтому номера различить не удалось. А потом железный конь словно растворился в столичном трафике, как и не было его. Убийцы завезли транспортное средство в лес в Лосином острове, забросали ветками? Или сожгли? Все может быть.

Можно было, конечно, пойти по следу двухколесного коня: мотоциклов «Хонда Си-Би-300-Ар» наверняка в Москве немного, установим владельца — и?.. Выясним у него, что «мотик» угнан? Под заказ, под преступление, за день до, а теперь сожжен?

Коршунов решил внимательнее присмотреться к смерти Насти. Ведь ее гибель вообще пока не рассматривали в качестве возможного убийства, никто не пытался искать злоумышленников.

Он просмотрел записи с видеокамер, расположенных близ коттеджного поселка, в котором проживали Настя и Мигель Рамирес.

Вот камера, установленная на дороге, ведущей от поселка через лес в сторону столицы.

Утром, и впрямь, нет еще и девяти, по трассе по направлению к Москве удаляется «Ренджровер», за рулем которого Мигель.

Время смерти Насти — ориентировочно два-три часа дня.

И вот оно: в 13.35 по направлению к поселку следует мотоцикл.

Тот самый, или очень похожий. «Хонда Си-Би-300-Ар».

И за рулем — тоже очень знакомая фигура. В глухом шлеме и в коже. Одна.

А вот другая камера. Теперь та, что установлена на улице поселка, за четыре дома до особняка Мигеля и Насти.

На ней — нет, не мотоцикл. Но в 13.52 мелькает — буквально на одну секунду — человек в коже. Он без шлема, но в бейсболке. Очень похож на ту фигуру, что сидела за рулем мотоцикла во время расстрела Мигеля. И на ту, что просквозила, оседлавши железного коня, в 13.35 в день убийства Насти по лесной дороге.

И Коршунов понимает: где-то он этого гражданина уже видел. В другом месте.

XVIII

Капитан просматривает видео с поминок — и с первых, по Егору Горчакову, и со вторых, по Насте Рамирес.

Отмечает тех, кто засветился на обеих тризнах (за вычетом Мигеля, которого тоже убили): Молену, ее переводчика Кирилла, а также того чувака, который говорил о том, что в похоронных речах надо использовать антонимы истинному положению дел, и еще человек около десяти. И — Савву Сторожевского.

Печатает на бумаге сканы — портреты каждого. Сличает с фото того человека, что направлялся по улице поселка к дому Насти Рамирес.

И с фото наездников «Хонды», стрелявших в Мигеля.

Он решает вызвать на допрос и Молену, и переводчика Кирилла, и похоронного агента Савву.

XIX

Прошло время, и убийца Егора в допросной комнате уже не выглядит таким самоуверенным и наглым, каким он представал перед капитаном Коршуновым в первый раз.

— А что вы скажете по поводу этой особы? — спрашивает опер и показывает фотку.

Душегуб колеблется.

— Говорите же! Или хотя бы просто кивните.

— Да, это она.

— Она — что?

— Она заказала нам убийство Егора Горчакова.

На карточке — фото дамы-колумбийки, которая дважды присутствовала на похоронах: Молены.

XX

А вот Молена живьем: она заказывает у Саввы перевозку тела Мигеля на родину в цинковом гробу.

Она говорит по-испански, толмач Кирилл переводит.

Савва предлагает:

— Мы можем устроить для российского персонала фирмы «Камни-Кол» и всех, кто знал покойного в нашей столице и работал с ним, прощание в католическом храме Непорочного Зачатия в Москве.

— Нет, это излишне.

— И мы возьмем на себя все формальности, связанные с перевозкой тела покойного через государственную границу, — подобострастно кивает Савва.

— Это обсудим чуть позже.

Они подписывают документы.

Молена что-то говорит переводчику по-испански.

Толмач Кирилл обращается к Савве:

— Дайте мне ваш телефон.

Похоронный агент безропотно протягивает мобильник толмачу, и тот прячет его в карман.

— Не беспокойтесь, скоро получите обратно. Позвольте.

Он быстро и профессионально обыскивает Савву, кивает Молене:

— Он чист.

Тогда она берет агента под руку, и они вдвоем выходят из помещения, где базируется компания «Камни-Кол».

Оказавшись на улице, Молена молвит по-русски, с акцентом, но довольно чисто — примерно как Мигель:

— Русский язык я выучила, но не всем об этом надо знать… Иногда полезно изображать тупую иностранку… Когда ты такой непонятливый предстаешь перед партнерами, можно случайно узнать, кто и как тебя обманывает…

Они идут с Саввой рядышком по улицам города, и она говорит:

— Мне нужно, чтобы вы предусмотрели в гробе покойного потайное отделение — размером около одного кубического метра: например, тридцать сантиметров на тридцать, и еще раз на тридцать. Все риски и хлопоты по поводу груза, который мы там разместим, мы возьмем на себя. То есть сами будем договариваться по этому поводу с таможней — и на нашей, и на вашей стороне.

— Осмелюсь узнать: какой конкретно груз вы там хотите расположить?

— А вам не всё равно?

— Нет, не всё равно. Потому что от этого зависит сумма гонорара, который я у вас запрошу. И мне нужно знать, какую форму должен иметь этот тайный отсек.

— Это будут НЕ камни, НЕ наркотики и НЕ радиоактивные материалы.

— Значит, деньги.

Молена чуть заметно кивает.

— Тогда, — констатирует Савва, — это секретное место может быть длинным и плоским.

— Сделайте, как сочтете нужным, и ваш гонорар составит пятьдесят тысяч американских долларов.

— Сто тысяч.

— Семьдесят пять.

— Хорошо, по рукам. Но нам понадобится больше времени для подготовки гроба.

— Больше суток я вам дать не могу.

— Дайте мне два дня и ночь, и мы устроим всё в лучшем виде.

— Договорились.

XXI

Спустя какое-то время та же Молена на собрании фирмы «Камни-Кол», где присутствуют люди, знакомые нам по двум поминкам, представляет — через переводчика — нового руководителя. Им оказывается как раз тот чувак, который на одной из поминальных трапез намекал, что покойное руководство нечисто на руку.

— После того, — вещает Молена (с помощью толмача), — как из наших дружных рядов безжалостная судьба вырвала Егора, Настю и Мигеля, мы должны сфокусироваться на полном доверии новому руководству. И я рада представить вам нового исполнительного директора вашей компании — господина Евгения Карамышева!

Дружные аплодисменты всех собравшихся.

Карамышев по-деловому и с достоинством раскланивается во все стороны.

XXII

А в то же самое время капитан Иван Коршунов прогуливается по улицам Москвы вместе с похоронным агентом Саввой Сторожевским.

Беседуют они в стороне от посторонних ушей, вполне дружески, и Иван замечает:

— В отсек тридцать на тридцать на тридцать поместится примерно три миллиона американских долларов.

Савва кивает:

— Или пятнадцать миллионов евро, если бумажками по пятьсот.

XXIII

А дальше мы видим — крупным планом — запечатанный цинковый гроб с телом расстрелянного Мигеля.

Его провожает Савва Сторожевский.

Гроб вдвигают в грузовой отсек авиалайнера.

Лайнер взлетает на подмосковном аэродроме.

Гроб летит в темноте, среди других вещей и посылок.

Наш взгляд чудесным образом проникает внутрь ящика с трупом, и мы замечаем под обивкой пачки с деньгами: те самые пресловутые три миллиона долларов, о которых говорил Иван.

XXIV

Сам же Коршунов в это время находится в помещении тюремного типа, где он раньше допрашивал пойманных наемных убийц, и разговаривает с переводчиком Молены по имени Кирилл.

— Значит, — заявляет он довольно дружески, — после того, как наемники, убившие Егора, были задержаны, вы решили взяться за заказ Молены сами. В самом деле! Зачем колумбийским деньгам на сторону уходить. Пусть лучше у вас лично в кармане оседают.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Как о чем? О том, что вы, для начала, Настю Рамирес утопили. Дали ей по голове тупым и тяжелым предметом и в бассейн скинули.

— Это провокация. Не надо вешать на меня ваши ментовские висяки.

— Вас соседка Насти по коттеджу опознала. Мы вам с ней, если желаете, очную ставку устроим. И она вам (и нам) расскажет, как вы в калитку гражданки Анастасии Рамирес входили в минувшую субботу, ориентировочно в четырнадцать часов по московскому времени. И костюмчик на вас был мотоциклетный, кожаный, в котором вы в тот день перед двумя видеокамерами засветились.

— Бред!

— Кстати, спустя три дня вы в нем же и на том самом мотоцикле оказались возле кафе на Звездной улице, где расстреляли Мигеля Рамиреса. Сколько, интересно, вам Молена заплатила? Да вы не молчите, не глядите букою — гражданка Молена ведь уже задержана и показания прекрасным образом дает. Про заказ на два убийства рассказывает, что хотела через вас разместить, да только вы сами пожелали его исполнить.

XXV

Иван несколько забегает вперед (да и слегка шантажирует преступника признательными показаниями Молены). Как раз в то время, когда идет допрос Кирилла, Молену останавливают на выходе из московского офиса компании «Камни-Кол».

— Госпожа Молена Гальего-Хименес, в соответствии со статьей девяносто первой Уголовно-процессуального кодекса России, вы задерживаетесь по подозрению в совершении преступления.

— Какое же это я, интересно, преступление совершила?

— Предусмотренное статьей сто пять, пункт два-а Уголовного кодекса Российской Федерации.

— Я не знаю этих ваших статей, в чем меня обвиняют?

— В умышленном убийстве двух и более лиц.

— Бред какой-то! Вызовите моего адвоката! И представителя консульской службы!

Несмотря на все протесты, Молену сажают в машину и увозят.

XXVI

Тем временем Иван Коршунов звонит кому-то из своего служебного кабинета:

— Алло? Это Интерпол? Могу я поговорить с национальным бюро Интерпола по Колумбии?

XXVII

Савва Сторожевский находится на аэродроме.

Спешат пассажиры, над его головой садятся и взлетают самолеты.

Летит и борт с телом Мигеля в сторону Колумбии…

Летит тело, под ним — деньги.

А если хорошенько рассмотреть, то среди аккуратненьких стопок долларов, которые следуют вместе с трупом Мигеля по направлению к Колумбии, можно заметить крошечное электронное устройство. Проще говоря, «жучок», который позволит прознать, кто конкретно получит гроб с валютой, куда его затем транспортируют, а также кто в итоге получит деньги: а значит, как был организован бизнес Молены и компании «Камни-Кол»…

Отключение

Крис подъехал к воротам своего особняка.

Обычно он садился сзади, и пока автопилот вез его из банка домой, успевал подремать, или послушать музыку в наушниках, или и то и другое, вместе взятое. Работать в машине с документами не любил — в последнее время даже очень ровный и бесшумный ход электрической «Теслы» начал его слегка укачивать. Чай, не молод, недавно пошел пятый десяток. Да и не мальчик, чтобы в машине работать, не волонтер на побегушках, а старший вице-президент.

«Сезам, откройся!» — мысленно скомандовал он воротам. Они послушно стали раздвигаться. Автопилот подкатил по подъездной дорожке ко входу, Крис вышел, а лимузин самостоятельно отправился занимать свое место на придомовой парковке.

Хельга должна была, конечно, почувствовать его приезд и, как у них заведено, встретить его на пороге, но не тут-то было.

«Что-то случилось», — подумал Крис и по старинке, голосом, окликнул Хельгу.

Послышались шаги. «Слава богу, жива».

И вот Хельга нехотя спускается к нему со второго этажа. Смотрит в сторону, взгляд суровый, губы поджаты.

«Гнев, ревность, оскорбленное достоинство», — почувствовал он букет эмоций, которые в этот момент испытывала супруга.

— Что случилось? — вопросил он, используя традиционный, миллионы лет существующий способ человеческого общения — речевой аппарат.

— Ничего особенного, — ответила она также по старинке — шевеля губами. Но глядела искоса.

— Перестань! Даже не хочешь меня поцеловать?

— А оно тебе надо?

— О’кей, я вижу, что я в чем-то, по-твоему, провинился — давай это обсудим, но для начала я приму душ, потом мы поужинаем, а уж затем поговорим.

— Ты же у нас в семье главный, поэтому опять поступим так, как ты хочешь.

Во время этого диалога Крис успел распустить галстук, бросить его на стул и скинуть пиджак.

— Ладно, начнем прямо сейчас. Говори, в чем я, по твоему мнению, провинился.

— А ты сам ничего не хочешь мне рассказать?

— Честно говоря, нет.

— А кто вожделел сегодня прямо с утра эту новенькую из клиентского отдела? Как ее там? Каролина? Толстая корова — а ты ее хочешь!

«О черт! Не успел поставить блок!»

— Хельга! Ну мы же тысячу раз говорили с тобой! И ты прекрасно знаешь, что мужчины устроены совершенно иначе, чем вы, представительницы прекрасного пола. У нас порой помимо нашей воли вдруг вспыхивает неконтролируемое желание, и это на самом деле ничегошеньки не значит, никоим образом не меняет моего к тебе отношения, а именно глубочайшей любви, преданности и верности.

— Ах, верности! Ну, да, конечно! Именно верности! Только ты при этом Кэрри — так, кажется, ее называешь, и в глаза, и мысленно — не только взглядом оглаживал, но еще и ладонью по толстой заднице пошлепал. А она вместо того, чтобы по роже тебе дать и в комиссию по харассменту заявить, только смеялась и грудь тебе в смелом вырезе демонстрировала, а ты туда был готов весь, с головой, нырнуть!

— Еще раз повторяю: это моя мужская природа, древняя, как весь наш мир, и я иногда бываю над ней не властен.

— Вот именно, иногда. И другое ведь было нынче иногда. На Джулию, подружку твою и первого вице-президента, на совещании у управляющего с вожделением глядел. Разве нет? Скажи, нет?

Крис поморщился и развел руками, в смысле: «А что я вообще мог с этим поделать?!»

А супруга совсем распалилась:

— Зачем я вообще нужна тебе, скажи?! Если ты так легко в своих фантазиях от меня отрекаешься, только и мечтаешь закувыркаться то с одной, то со второй, то с третьей!

— Ох, черт возьми, Хельга. Я не хочу и не буду перед тобой оправдываться. Я — ничего — плохого — не сделал, — раздельно проговорил Крис. — А мыслепреступление даже в делах о государственной измене, как ты знаешь, может быть лишь отягощающим обстоятельством, а никак не решающим доказательством вины. И, поверь, я тебе НЕ изменяю. Если разобраться, даже в мыслях того нет.

— Ага, а глядеть целый день с вожделением на зад и груди Кэрри, а потом на ножки Джулии, а еще на соблазнительный ротик секретарши Магды — это, в твоем понимании, совсем НЕ измена.

Разговор велся в традиционном формате, голосом, и Крис по ходу дела успел расстегнуть и снять белую рубашку, зайти в ванную, бросить ее в корзину с бельем и остаться в одной майке, соблазнительно обтягивающей его накачанные грудные мышцы и плечи. Когда он вернулся в гостиную, то почувствовал и понял, что это не он сам, а Хельга думает о его рельефной груди и мощных плечах, и среди пожара ревности, отсвет которого он продолжал мысленно чувствовать, невольно начинает вожделеть его. Но теперь Крис, в свою очередь, чувствовал себя оскорбленным ее подозрениями и хотел проучить благоверную. Во всяком случае, не идти на поводу у ее вдруг возникших желаний слишком скоро.

— Хорошо, — сказал он, — если тебя так задевают мои случайные мысли и чувства, за которыми никогда ничего не следует, давай друг от друга отключимся? Хотя бы на время. В конце концов, и родители наши, и деды-прадеды, и еще тысячи и миллионы наших пращуров жили безо всякого подключения друг к другу и прекрасно без того обходились. Любили друг дружку, строили совместную жизнь, детей рожали…

На самом-то деле со стороны Криса это был шантаж чистой воды. Он ценил возможность, которую дарована ему согласно Семейному кодексу — быть подключенным к Хельге. Ведь это приносило ему бездну наслаждений — таких, каких он никогда ни с кем не испытывал, ведь Хельга первая и единственная, к которой он подключался. Вот и сейчас: завидев ее мысленное стремление к нему, он немедленно послал к черту возникшее было желание ее проучить. Нет, он использует эту возможность, и немедленно.

Крис подошел к жене и обнял, почувствовал внутри нее, как его руки коснулись ее талии — и в то же время своими собственными органами чувств ощутил ее нежную и волнующую талию под своими руками. Два этих ощущения, его собственное и ее, как бы отражались эхом и умножали, одно — другое. Она сбросила с себя его руки и отодвинулась, играя — он чувствовал эту игру и заводился от нее.

Крис сделал шаг вперед и схватил жену, обняв обеими руками плотно, мощно, изо всех сил. Ей был по нраву этот твердый натиск, и она понемногу стала слабеть, растекаться — он почувствовал эту слабину. Тогда уже он отстранился от нее и ощутил ее порыв: броситься к нему. Он взял ее за руку и очень нежно, бережно повлек к дивану в гостиной. Зубчатая и режущая красная ревность в ней потихоньку уступала место страсти, и то, новое ощущение казалось таким же огненным и алым, но не скрежещущим, а гораздо более мягким, словно океанские волны. Он стал расстегивать халатик Хельги, коснулся ее обнаженной груди — и почувствовал в себе томительный толчок вожделения. ЕЕ вожделения, которое было если не сильнее его собственного желания, сконцентрированного в одном лишь месте, то гораздо более протяженного, распространенного по всему телу, от кончиков пальцев ног до подушечек пальцев рук.

Одновременно чувствовать себя и как мужчина и как женщина, получать двойное наслаждение, одновременно и сильное, грубое, и долгое, расплавленное, протяженное — так обычно рекламировали прелести подключения среди семейных пар, и черт возьми, маркетологи были правы — несмотря на свои слабые угрозы отключиться друг от друга, Крис никогда бы в реальности не хотел, чтобы они осуществились. Вот и в этот раз: он ощутил острое, как меч, и яркое, словно вспышка, собственное содрогание, потом почувствовал, как его наслаждение отражается в жене, а после стал ощущать гораздо более растянутое по времени и пространству нежное чувство, которое владело ею, и оно все длилось и длилось. Он повернулся и устроил ее голову на собственном плече, как она больше всего любила.

Вдруг с улицы раздался сильнейший взрыв. Содрогнулся дом. Как был обнаженный, Крис подскочил к окну. За ним последовала Хельга, прижалась сзади к его спине. С того места, где возвышалась ближайшая к ним вышка, поднимался в небо столб черного дыма. И одновременно он понял, что сигнал, идущий от Хельги, вдруг пропал внутри него.

Из окон особняка, который располагался на возвышенности, была хорошо видна улица, пустынная в этот предвечерний час начала лета. Вдруг по ней пробежали двое, мужчина и женщина. Парень несся впереди, девушка чуть отставала. Оба были с пистолетами-автоматами (где только достали?) и рюкзачками за плечами. У мужчины на голове красовалась запрещенная экранирующая каска, которые обычно контрабандой поставляли с Кариб. Ее мозг защищала самодельная бейсболка, густо простроченная серебряными нитями. Инсургенты бежали во всю прыть. В конце улицы парнишка оглянулся, подбадривая отставшую девчонку, и стало видно, какое у него юное, безусое лицо.

— Сопротивление, — одними губами прошептала Хельга.

Крис ощущал удивительную свободу, но далеко не только потому, что недавно был во всех смыслах единым с женщиной, а теперь полностью, и физически, и ментально, отключился от нее. Нет, восхитительным было другое чувство: наступает тот краткий промежуток, когда думать можно о чем угодно и говорить что угодно, никто эти мысли и эти слова не запишет, не запротоколирует и не подошьет, куда следует.

— Ради этого они и стараются, — сказал он вслух, думая о сопротивленцах, — краткого мига нашей и своей свободы.

— Смертнички, — коротко резюмировала Хельга.

По улице тем временем в том же направлении, в котором убегали инсургенты, пронеслось два дрона национальной гвардии. Они мчались явно быстрее, чем бежали партизаны. Следом — машина полиции. Если ничего не случится, силы правопорядка настигнут мятежников довольно быстро. Но, может, бойцов сопротивления где-то ждет машина?

Крис заметил, что думает об инсургентах с невольной симпатией.

От нее следовало избавиться в своей голове до той минуты, когда снова включат Сеть.

Полчаса, а может, даже час у него есть.

— А ты заметила? — вопросил Крис по-прежнему стоявшую рядом нагую супругу. — Раньше они почти сразу же накрывали район вспомогательной сетью. Вызывали дроны с роутерами, вешали их в воздухе на время, пока взорванную вышку не починят, и готово дело.

— Сейчас, говорят, со специальных самолетов выпавшие из Сети квадраты накрывают. Или со спутника, не знаю точно.

— Ты в это веришь? Почему-то мы с тобой сразу после взрыва друг от дружки прекраснейшим образом отключились и один другого не чувствуем.

— Может, власти это делают специально? Чтобы мы после взрыва расслабились и стали думать или обсуждать что-то запрещенное.

— Ты и впрямь веришь, что они настолько мудры и всесильны?..

— Тш-ш.

— Скорее можно поверить, что у них рук и средств не хватает, чтобы все разрывы Сети устранить. Вон, теперь чуть ли не несколько часов проходит, пока Сеть восстановят. Совсем не так, как лет десять назад, когда ее через пяток минут поднимали. Явно не справляются. Может, слишком много взрывов? Мы же не знаем, что происходит в других округах и штатах…

— Крис, хватит уже об этом.

— Почему б не поговорить? Сети ведь нет.

— Откуда ты знаешь? Почему ты так в этом уверен?

— Но я же чувствую! И скажи: прекрасно все-таки хоть иногда ощутить себя отключенным.

— Ага, чтобы спокойно помечтать о своих бабах.

Разговаривая, они отошли от окна, он натянул трусы и стал собирать разбросанную одежду. Хельга накинула халатик на голое тело. Крис вскипел, оттого что разговор опять коснулся больного и супруга снова обнаружила свою ревность.

— Да при чем здесь бабы? Я о другом! Разве тебе не тошно быть под постоянным контролем — утром, днем, ночью и вечером?

— А у нас есть выбор?

— Знаешь, иногда мне кажется, что ради свободы я тоже готов пойти взрывать эти вышки.

— Не смей даже думать! — возвысила она голос. — Даже думать забудь — ради себя самого! Нас обоих!

Издалека раздались автоматные очереди. Одна, потом другая. Им ответили одиночные выстрелы — инсургенты явно экономили патроны.

Супружеская пара вернулась к окну, они стали выглядывать — но все равно ничего не было видно. Особняки и холмы загораживали обзор.

В сторону, где раздавались выстрелы, пролетела с мигалкой машина «Скорой помощи».

Под аккомпанемент отдаленной стрельбы пара поднялась на второй этаж.

Хельга хотела скрыться в ванной, но Крис удержал ее.

— Знаешь, я хочу тебе сказать… Глупости, конечно, но именно сейчас, когда нас никто не слушает: я люблю тебя. Одну тебя.

Ее глубоко тронули его слова, но она не подала виду.

— А про меня ты и так всё знаешь, — она словно мимоходом и как бы легкомысленно чмокнула его в щеку.

— Да, кстати, Джулия со Стэном подтвердили, что будут у нас в субботу. Джул намекнула, что они о чем-то хотят серьезно поговорить.

— Хорошо. Устроим барбекю.

Они почти не заметили, что перестрелка прекратилась.

Когда Крис принимал душ, слышал, как по улице в обратном направлении пронеслась с воем сирены «Скорая».

«Возможно, кого-то из полицаев подстрелили», — подумал он, и эта мысль доставила ему радость — которую он, в отсутствие Сети, не стал даже пытаться маскировать от незримого всевидящего ока.



* * *