Мама дорогая! Лучше убей меня, Энди.
— Хорошо.
— Тебе оставить это в качестве примера?
— Нет, спасибо. Я поняла.
Как только он исчезает, я наклоняюсь вперед и стучу лбом о стол.
Сегодня пятница, а такое впечатление, что прошла вечность. Тоскливая, одинокая, вялотекущая вечность. В понедельник был выходной в честь Дня Мартина Лютера Кинга, а со вторника я чувствую себя подсудимой в деле «Сент-Амброуз против Бринн Галлахер». Вся школа смотрит на меня как на врага. «Шпионка» — самое щадящее обзывательство в мой адрес. Все свободное время, включая обеденный перерыв, я отсиживаюсь в библиотеке.
В среду было чуть лучше. Утром перед уроками, когда я загружала учебники в свой шкафчик, ко мне подошла Надя.
«Ты почему вчера обедала в библиотеке? — спросила она, касаясь моей руки. — Решила, что мы не захотим с тобой сидеть?»
Угадала.
«Не хотела вас компрометировать».
Надя закатила глаза.
«Ерунда. Сегодня о тебе сплетничает вся школа, а завтра никто не вспомнит. Мы с Мэйсоном к этому привыкли и внимания не обращаем. А вот если бы ты проявила раскаяние как-то нагляднее, чем в эсэмэсках, мы бы заметили».
Опять в точку. Я страшно благодарна друзьям, что не бросили, хотя легкости общения между нами больше нет, и я понятия не имею, как ее вернуть.
Короче, я заслуживаю чистилище, в котором должна орудовать степлером точно по инструкции Энди.
Закончив скреплять внушительную стопку бумаг, я отыскиваю пустую аудиторию, закрываю за собой дверь и достаю телефон. Карли не захотела слушать про возможного брата мистера Ларкина, однако открытие не дает мне покоя. Просто необходимо им с кем-то поделиться.
Нахожу нужный контакт и жму на номер. Через пару секунд слышу насмешливый голос дяди Ника:
— Ну что там еще, дражайщая племянница?
— У мистера Ларкина в Сент-Амброузе был брат? — спрашиваю прямо.
— Что?! — обалдевает дядя. — Какой еще брат? Откуда?
— Я разговаривала с его бывшим коллегой, которому мистер Ларкин однажды проговорился, что перешел в нашу школу ради брата. Странно, скажи?
— Ты издеваешься? — В голосе дяди нетипичная холодность. — Продолжаешь после всего случившегося совать нос в дела Уилла?
У меня перехватывает горло. Я позвонила дяде Нику не задумываясь, ожидая поговорить с ним как раньше.
— Я связалась с бывшей школой, где он работал, еще до смерти мистера Соломона, мне перезвонили оттуда только…
— Ушам своим не верю! — Я пристыженно молчу, он горько усмехается: — Я из-за тебя головой рисковал.
— Дядя Ник, прости… — оправдываюсь я, но он уже повесил трубку. Даже мой дядя, который практически никогда не выходит из себя, в конце концов потерял терпение.
Хотя чему удивляться? Нику порядком досталось от моих родителей. Маму особенно разозлило то, что он ничего не сказал об инциденте с Колином. Она все выходные метала громы и молнии и бормотала что-то вроде: «Не припомню, чтобы соглашалась на еще одного тинейджера в доме».
Выбираю длинный путь обратно к своей кабинке, чтобы пройти мимо офиса Линдзи. Не перестаю надеяться, что если она меня увидит, то пригласит войти и мы поболтаем. Когда Карли отчитывала меня в Скарлетт, Линдзи проходила мимо и посмотрела вроде бы жалостливым взглядом. Немного сочувствия мне бы сейчас ох как пригодилось. Подхожу к ее двери и слышу разговор. Притормаживаю — она на телефоне.
— Ты даже не посмотришь? — говорит Линдзи и после недолгой паузы продолжает: — Это понятно, Карли. Но уверяю тебя: информация выглядит вполне правдоподобной. Что, если все подходили к делу Ларкина не с той стороны? Включая полицию!.. Давай я перешлю тебе имейл, и тогда поговорим.
«Мне тоже перешли!» — думаю я. Неделю назад она непременно так бы и сделала. Слышу стук по клавиатуре, затем Линдзи вылетает из офиса и, не заметив меня, быстро удаляется по коридору. Внимательно смотрю ей вслед, потом перевожу взгляд на открытую дверь.
Ноутбук на столе. Экран еще не заблокировался. Оглядываю пустынный коридор и делаю осторожный шаг к двери.
— Вот ты где, Бринн! — Гнусавый голос Энди вновь заставляет меня подпрыгнуть. Супервайзер издалека машет пачкой скрепленных бумаг. — Отлично справилась на этот раз, только разве я не сказал, что распечатывать надо с двух сторон? — Он протягивает мне пачку с выжидающим выражением лица. — Это крайне важный материал, призванный помочь нашим сотрудникам изучить конкурентный ландшафт. Все должно быть идеально.
— Я… — Машинально забираю пачку, косясь на ноутбук — такой близкий и одновременно такой далекий. — Я забыла.
— Ничего страшного. Их просто надо переделать. Пойдем со мной, я покажу, где взять еще бумаги.
Опускаю плечи и понуро шагаю за ним. И вдруг понимаю, что это выше моих сил. Я не могу упустить такую возможность.
— Энди, — останавливаюсь я. — Давай встретимся у моего стола? Дело в том, что… я шла в туалет.
— Ой. — Он на секунду стушевывается. — Конечно.
— Спасибо, я мигом!
Дождавшись, когда он завернет за угол, юркаю в офис Линдзи.
Ноутбук по-прежнему не заблокирован. Кладу пачку бумаг на стол и разворачиваю экран к себе. Почта открыта, захожу в отправленные и щелкаю на последний имейл с темой «Прошлое Ларкина (?)» на адрес Карли Диаз. Пересылаю его на второй гугл-адрес, который завела, чтобы не давать настоящий.
Внезапно в коридоре раздаются голоса, один из которых, без сомнения, принадлежит Линдзи. Удалять переправленное сообщение некогда, остается надеяться, что она не заметит.
Выйти я тоже не успею.
Ставлю ноутбук на место, хватаю бумаги и отпрыгиваю как можно дальше от стола.
— Привет! — громко здороваюсь и размахиваю перед носом входящей Линдзи пачкой бумаг. — Энди просил отдать.
— Господи, Бринн, ты меня напугала! — Линдзи прижимает руку к сердцу. — Что это?
— Материалы… — Как там Энди выразился? — …для изучения конкурентного ландшафта.
Она делает гримасу:
— С чего вдруг? Ну ладно, спасибо.
— Пожалуйста, — говорю я и спешу в свою кабинку, чтобы поскорей закончить с бумагами и проверить дома свой гугл-аккаунт.
* * *
Линдзи, как всегда, лаконична и конкретна.
Наводки, поступившие через веб-сайт, в основном бесполезны, кроме одной: «Фото похоже на парня, которого я знал раньше, только того звали Билли Роббинс». Я связалась с автором сообщения — он вырос в Нью-Гэмпшире и узнал Уильяма Ларкина по фотографии. Я проверила судебные базы данных по шести штатам Новой Англии на предмет смены имени и нашла человека, который одиннадцать лет назад поменял имя с Уильяма Декстера Роббинса на Уильяма Майкла Ларкина.
Поискала Уильяма Роббинса — их не счесть — и наткнулась на потенциально подходящую статью о некоем Декстере Роббинсе. Прилагаю.
Дай мне знать, что думаешь.
Линдзи.
Открываю статью четырнадцатилетней давности из «Профсоюзного лидера Нью-Гэмпшира» и читаю:
ЖИТЕЛЬ ЛИНКОЛЬНА СООБЩАЕТ
О ПРОПАЖЕ ЖЕНЫ И МАЛЕНЬКОГО СЫНА
В округе Графтон объявлен розыск двадцатишестилетней Лайлы Роббинс и трехлетнего Майкла Роббинса из Линкольна. Об их исчезновении сообщил муж Лайлы, сорокадвухлетний Декстер Роббинс, который вернулся с охоты со своим пятнадцатилетним сыном от первого брака.
Декстер заявил, что последний раз видел жену и сына в пятницу, пятого марта. Он попрощался с ними и ушел со старшим сыном в хижину в горах Уайт-Маунтинс, принадлежащую его другу. Роббинс не смог предоставить более свежую фотографию жены, кроме фото из выпускного школьного альбома.
Один из соседей сообщил, что не удивлен исчезновением Лайлы и Майкла.
«У Декстеров настоящий домострой, — поделился сосед, заручившись гарантией анонимности. — Лайла почти не выходила из дома. Даже странно, что он оставил ее на выходные одну. А так вообще никуда не отпускал, кроме церкви».
Семья Роббинс — прихожане церкви фундаменталистов, расположенной в Кросс-Крик, Нью-Гэмпшир. Их религия, помимо прочего, запрещает своим приверженцам пользоваться услугами современной медицины.
«У Майкла астма, но Декстер его не лечил, — сообщил сосед. — Как ни увижу, бедный малыш все время задыхается».
В заключение сосед сказал: «Любой на месте Лайлы сбежал бы, появись такая возможность».
Сижу, прислонившись к спинке кровати, и изучаю две фотографии к статье: на одной сильно накрашенная молодая женщина с осветленными волосами, на другой — темноволосый малыш на руках у подростка. Подпись под первым снимком: «Лайла Роббинс, восемнадцать лет», под вторым: «Майкл Роббинс, три года, со сводным братом Уильямом». Лица у обоих мальчиков нечеткие, но я могу себе представить, что, если растянуть плотно сжатый рот старшего в улыбку, человек вполне сойдет за мистера Ларкина.
Статья появилась, когда старшему сыну Декстера Уильяму было пятнадцать лет. Четыре года назад ему исполнилось бы двадцать пять, как мистеру Ларкину на момент смерти. А малышу, который пропал вместе с матерью, тогда было бы тринадцать, а сейчас семнадцать. Как мне и моим одноклассникам.
«У меня в той школе брат».
Глава 26. Трипп
Мистера Соломона хоронят в пятницу. Я не пойду.
Школу тоже прогуляю. Как и работу. Даже удивительно: можно просто взять и на все забить — и мир не рухнет. Жаль, я раньше об этом не знал — выкладывался на все сто. С тем же успехом мог бы вообще ни черта не делать.
Заходил в прошлую субботу в магазин, так как дома закончилось спиртное. Тетка за прилавком лишь рассмеялась мне в лицо и прогнала. Теперь смеюсь я, потому что парень с парковки за двадцатку с большим удовольствием купил все, что нужно.
«Держи, школьничек, — сказал он. — Только залпом не пей».
На мне был пиджак Сент-Амброуза вместо куртки, потому что, во-первых, мне не холодно, а во-вторых, куртку я где-то посеял.
И опять моя очередь смеяться, потому что выпил я бутылку именно залпом.
Папа шлет мне сообщения, которые я не читаю. Сказал, что температурю.
Иногда просматриваю видео Лизы-Мари и скриншоты с ее телефона. Так и подмывает послать их Шейну, чтобы мистер Дельгадо раз и навсегда разделался с ней и с Гуннаром Фоксом. Предвкушаю ни с чем не сравнимое чувство удовлетворения, останавливает только страх, что мистер Дельгадо услышит ее слова: «Я довольно рано начала подозревать, что Ноа не такой, как другие дети».
Она, понятное дело, врала. С другой стороны, какой нормальный человек прожил бы четыре года как ни в чем не бывало после того, что я сделал? Похоже, смерть мистера Соломона неожиданно вывела меня из ступора. Думаю, что от вида мертвого тела, которого я по-прежнему не помню, во мне что-то переклинило, и с тех пор я пребываю в аду.
Лиза-Мари всего лишь напомнила, что там мне самое место.
Я постоянно сплю, свернувшись калачиком на диване, — отсыпаюсь за четыре года. Почему-то нигде не говорится, что причастные к убийству страдают бессонницей.
* * *
— Трипп, Трипп, да подними ж ты наконец свою задницу!
Меня трясут за плечо, причем со всей силы. Со стоном продираю глаза и тут же зажмуриваюсь от боли из-за яркого света. Я и так знаю, кто передо мной. По голосу.
— От тебя несет как из пивоварни, и видок хуже некуда, — грохочет над ухом Регина.
— С добрым утром, — мямлю в ответ.
— Температура у него, видали? Знала ведь, что врешь. А ну садись! — Она тянет меня, пока я не принимаю вертикальное положение. — Я из-за тебя пекарню закрыла, так что имей совесть и хоть сядь по-человечески.
— Я не просил закрывать.
— Ишь ты, не просил! Да ты просто кинул меня на неделю, чтобы напиваться до потери пульса. — Регина небольно шлепает меня по щекам. — В общем, так. Я понимаю, что ты увидел ужасную картину, которая напомнила тебе о пережитом раньше кошмаре. Мать у тебя змея, отцу давно на сына наплевать. Все это очень печально. Только ты не один такой на свете, Трипп Тэлбот. Ты не единственный, кому приходится несладко или не везет. У тебя есть крыша над головой, мозги от бога и приличное образование. У многих и того нет. Так что поднял задницу — и вперед! Валяться и жалеть себя можешь в кладовке, заодно и Эла покормишь. — Она морщит нос и отстраняется. — И прими, ради бога, душ.
Тут с ней не поспоришь — душ давно по мне плачет. Плетусь наверх, сбрасываю с себя давно не стиранную одежду и пускаю чуть ли не кипяток. Вода стучит по макушке и плечам, меня обволакивают мыльные пары, и даже начинает казаться, что Регина права: я способен действовать. Я вытираюсь, чищу зубы, одеваюсь в чистое. Голова, правда, как улей, и руки дрожат, зато появилось слабое ощущение нормальности происходящего. Смотрю в зеркало на круги под глазами, щетину на подбородке и вижу его.
«Я довольно рано начала подозревать, что Ноа не такой, как другие дети».
Регина — добрый человек. Лучше всех, кого я знаю, поэтому с ним ей встречаться совсем ни к чему. Прислушиваюсь и, когда она идет в туалет, хватаю пиджак Сент-Амброуза и выскакиваю за порог.
Как всегда, бреду, не глядя по сторонам. Наш дом стоит на шоссе, перехожу его где попало; рядом визжат тормоза, и меня объезжает машина. «Катись на фиг!» — бормочу я вслед, хотя сам виноват.
С противоположной стороны медленно подъезжает другая машина, фары мигают. Я знаю этот «Ренджровер», ездил на нем не раз. Стекло водителя опускается, и я вижу знакомое лицо Шарлотты, обрамленное белоснежным мехом капюшона. В сочетании с ярко накрашенными губами выглядит устрашающе.
— Мы с Шейном тебя обыскались! — выкрикивает она. — Садись.
Глава 27. Бринн
Субботний вечер. Элли заходит в кухню, у меня руки вымазаны по локоть — я орудую шпателем, изо всех сил замешивая тесто без миксера. Половина нашей утвари до сих пор в неразобранных после переезда коробках, так что найти что-то нереально.
— Чем занимаешься? — вопрошает сестра, застегивая на ходу сережку.
— Собираюсь испечь шоколадное печенье, — говорю. Провожу тыльной стороной ладони по лбу, оставляя на нем след от теста, на которое набрасываюсь с новой силой. — Для Мэйсона и Нади в знак примирения.
Элли подкрадывается к столешнице и норовит сунуть палец в месиво. Не тут-то было! Я быстро шлепаю ее по руке.
— Ладно, ладно. А разве Наде можно глютен?
Продолжаю яростно мешать, пока до меня доходит смысл ее слов.
— Вот зараза. — Я опускаю шпатель в тесто. — Ты права. Ну почему я такая никудышная подруга?
Беру миску, намереваясь избавиться от ее содержимого. Элли меня останавливает:
— Эй, для Мэйсона сгодится. И ты не плохая подруга. Просто не очень внимательная.
— Вот и я о том же. — Хлопаю ладонью по столешнице. — По идее, я должна обращать внимание на детали. Иначе какая из меня журналистка, если я даже не помню об аллергии лучшей подруги?
Элли пожимает плечами:
— Разбираться в книгах и разбираться в людях — разные вещи.
— А ты-то когда успела помудреть? — мычу я.
Впрочем, насчет Мэйсона она права: ему печенье не помешает. Он прорыдал у Нади на плече всю вчерашнюю панихиду по мистеру Соломону. Поймав мой вопрошающий взгляд, она шепнула: «Он был другом их семьи». Опять же, как вышло, что я об этом не знаю?
— Я всегда была мудра, — весело отвечает Элли. — Ты просто меня в упор не замечала, пока твой круг общения не уменьшился… — Она обводит глазами кухню, словно ожидая появления гостей. — …до одной меня.
Я замахиваюсь на нее кухонным полотенцем, и когда сестра уворачивается, замечаю, какая на ней красивая юбка.
— Кудай-то ты так вырядилась? — спрашиваю.
— Иду в кино с Пейдж Силверман, — отвечает она, бросая взгляд на часы на микроволновке. — Ее мама заедет за мной с минуты на минуту.
— Это что, свидание? — поражаюсь я.
— Возмо-о-ожно, — хитро тянет Элли. — Если ей повезет.
За окном сигналит машина, сестра подскакивает к миске и зачерпывает пальцем тесто.
— Это они, — говорит она и отправляет палец в рот. Лицо тут же меняется, и она выплевывает тесто. — Фу, Бринн, ты сколько соли туда набухала? Гадость какая.
— Сколько сказано, столько и положила, — говорю и беру пачку со смесью, чтобы свериться с рецептом. — Одну ложку.
— Дай-ка сюда. — Элли выхватывает у меня пачку и качает головой. — Тут стоит «ч. л.», а ты, наверное, столовую бухнула. Вот балбесина.
— Да пропади все пропадом! — взрываюсь я и опрокидываю миску в раковину, смутно сознавая, что реагирую неадекватно. На этот раз, однако, Элли меня не останавливает.
— Купи ему готовое печенье, — говорит она. И уже от двери: — Желаю хорошо провести вечер!
После ее ухода тяжело опускаюсь на стул, проклиная себя за все дурацкие решения, которые привели меня к полному одиночеству в субботний вечер, да еще с пересоленным тестом в придачу. Тупо гляжу в телефон и пролистываю сообщения в поисках случайно пропущенного. Ничего нового. Со вздохом открываю почту и перечитываю статью в «Профсоюзном лидере», хотя уже выучила ее наизусть.
Итак, если мистер Ларкин на самом деле Уильям Роббинс из Нью-Гэмпшира, то Майкл Роббинс — тот самый брат, о котором он спьяну проболтался Полу Голдштейну. Ради которого перешел в Сент-Амброуз. Логично предположить, что мистер Ларкин говорил об одном из моих одноклассников. Тогда почему же никто об этом не обмолвился, когда он умер?
Вглядываюсь в фотографию Лайлы Роббинс из школьного альбома, и меня гложут сомнения: она действительно кого-то напоминает или мне хочется, чтобы она кого-то напоминала? Восемнадцатилетняя Лайла была красавицей, но кто знает, как она выглядит сейчас? Исчезла она четырнадцать лет назад, в двадцать шесть. Теперь ей должно быть сорок.
Вчера я погуглила «Декстера Роббинса» и не нашла ничего, кроме протокола собрания мэрии трехлетней давности, где он категорически возражал против повышения налога на недвижимость. Лайла Роббинс — вообще привидение. Единственное упоминание о ней — та самая статья в «Профсоюзном лидере» об их с малышом исчезновении. Если Декстер до сих пор разыскивает беглецов, то к помощи прессы он не прибегал. Неудивительно, с его-то репутацией! Лайла и Майкл как сквозь землю провалились. Судя по намекам соседа, они не хотят, чтобы их нашли.
Открываю фотографии и просматриваю те, что успела скачать, пока еще имела доступ к ресурсам «Мотива». Вот проклятый камень, от вида которого каждый раз мурашки по коже. Серебряная цепочка, которая ставит меня в тупик, потому что не помню, чтобы мистер Ларкин носил украшения. И бирюзовый, обклеенный стикерами конверт, который…
Черт. Не может быть.
Воспоминание накатывает волной, у меня перехватывает дыхание. Я знаю, где видела тот конверт, и было это вовсе не в школе. Вскакиваю на ноги и хватаю со стола ключи — наконец-то у меня появилось занятие.
* * *
Открыв дверь, Шарлотта, мягко говоря, не прыгает от радости.
— Сегодня я никого не приглашала, — сообщает она, хотя наряжена, как кукла. Наши с ней субботние прикиды настолько разные, что сразу понятно: она не одна. На Шарлотте блестящий черный топ и джинсы; губы ярко накрашены, глаза подведены. Я же вымазана тестом, которое спешу стереть со лба под ее недвусмысленным взглядом. — И даже если бы приглашала…
Успеваю просунуть носок в закрывающуюся передо мной дверь.
— Я ищу Триппа, — говорю.
— Я его не видела, — холодно заявляет Шарлотта.
Врет она куда искуснее Триппа, поэтому я бы ей поверила, не скажи Регина, что за ним днем заехал черный «Ренджровер». Машину Шарлотты я не раз лицезрела на парковке Сент-Амброуза — в нашей округе такие увидишь нечасто.
— Шарлотта, я по важному делу.
— Да ну? — Бровь идеальной формы взлетает вверх. — У меня тоже было важное дело, когда ты отказалась дать мне адрес Триппа.
— Согласись, странно, что ты его сама не знаешь.
— Пока, Бринн.
Шарлотта пытается закрыть дверь, но я еще дальше просовываю ногу.
— Хотя бы скажи ему, что я здесь.
— А сама написать не можешь?
— Я писала. — Еле сдерживаю раздражение. — Он не отвечает.
— Вот и сделай вывод.
На этот раз ей удается выбить мою ногу и захлопнуть дверь. После чего я наблюдаю через стеклянный фасад, как ее подобранные в хвост волосы раскачиваются из стороны в сторону, пока она решительно не скрывается за поворотом.
В досаде пинаю порог. Знала ведь, что шансов мало, и все равно надеялась, что к двери чудом подойдет Трипп.
На полпути к машине останавливаюсь и, подбоченившись, оглядываю дом. Что, если Трипп не в доме, а там, где я видела его в прошлый раз? Пробираюсь вдоль дома в надежде отыскать лазейку в сад, но везде ограда. Прохожу еще несколько ярдов и вижу свет внутри навороченного сарая Шарлотты. Хотя, может, это вовсе не сарай?
Во время вечеринки Трипп сидел высоко на стене, значит, смог туда влезть. Чем я хуже?
Правда, непонятно, как перелезть через железные прутья, особенно через их острые наконечники, которые готовы распороть мне живот. Пожалуй, лучше все же попытаться влезть на одну из каменных колонн, хотя основание недостаточно высокое, чтобы дотянуться до верха. Пробую вскарабкаться по выступающим камням, однако поднимаюсь лишь на полдюжины дюймов. Дальнейшие попытки заканчиваются соскальзыванием на землю.
Неожиданно прозреваю, в чем недостаток моего плана. Влезть на колонну можно только подтянувшись. Трипп меня на фут выше, плюс у него накачанные руки. Но не сдаваться же! Подпрыгиваю и повисаю, держась за верхний край колонны, беспомощно болтая ногами. Изо всех сил напрягаю мышцы и слышу:
— Какого — не побоюсь этого слова — хрена ты тут делаешь?
Глава 28. Бринн
— Тебя ищу, — хриплю я, разжимаю пальцы и совсем не изящно приземляюсь.
Трипп стоит за оградой — школьный пиджак поверх футболки, волосы взъерошены, на подбородке щетина.
— Я подумала, что ты вон в том… сарае, или как его, решила перелезть и проверить. — Отряхиваю одну руку о другую и добавляю: — Что и так понятно.
— Ты о воротах слышала? — говорит он, тщательно выговаривая слова, желая скрыть, что пьян.
Трипп тянет руку и чем-то щелкает — часть железной решетки справа от меня широко распахивается. Слава богу, сейчас темно и не видно моей пунцовой физиономии.
— Ты же знаешь, ворота — не в моем стиле.
С этими словами я быстро проскальзываю внутрь, пока он не передумал. Трипп оглядывает меня с головы до ног, хлопая длиннющими ресницами, и хмурится.
— Я на тебя зол, — с усилием произносит он. — Только не помню за что.
— Значит, ничего серьезного, — подсказываю я, ковыряя носком ботинка землю.
— Ты что тут делаешь, Бринн?
Я могла бы задать ему тот же вопрос, но, боюсь, времени в обрез: Трипп вот-вот либо позовет Шейна с Шарлоттой, либо перестанет говорить внятно.
— Пришла кое о чем спросить, — отвечаю. — Давай зайдем в сарай — ты замерзнешь.
Трипп оглядывается на здание.
— Это не сарай, — изрекает он, — а гостевой домик. И мне не холодно. — Тут он замечает, что у меня зуб на зуб не попадает. — Зато холодно тебе, так что пошли.
Мы оказываемся внутри, и я глазам своим не верю. Ничего себе сарай! Интерьер шикарный, большую часть занимает гостиная с раскладным диваном, кожаными креслами и дубовым журнальным столиком посередине. Вдоль одной из стен — сплошь книжные полки, на пестром ковре — мягкий круг света от бронзового торшера.
Трипп скидывает блейзер и бухается в угол дивана. Я снимаю пальто и присаживаюсь на противоположный край. Меня несколько смущает отсутствие враждебности с его стороны — похоже, он и правда забыл, на что злился. И все же он явно не в своей тарелке, и сердце сжимается, хотя теперь-то я наверняка знаю, что доверять ему нельзя.
— Так вот, — начинаю, — я кое-что вспомнила. Это касается пропажи денег в восьмом классе. — Делаю паузу, чтобы проверить его реакцию, и не ошибаюсь: он слегка напрягся. — Там было два конверта, — продолжаю, — один поменьше с деньгами, тот, что нашли в ящике у Шарлотты, а другой побольше, бирюзового цвета и с наклейками — в нем лежал конверт с деньгами и список доноров. Этот конверт так и не нашли. Но я точно помню, что видела его после пропажи денег. — На этот раз в ответ на мою театральную паузу нет никакой реакции. — Я видела его у тебя, когда мы делали домашку.
— Нет, не видела, — резко возражает Трипп. Вижу, как он потирает большой палец указательным и ликую: вот оно! Попался, обманщик. Впрочем, ликование тут же сменяется паникой — ведь если Трипп украл те деньги, а мистер Ларкин об этом узнал…
Нет, стоп, я опять забегаю вперед. У меня скопилась масса вопросов без ответов, к тому же мысли постоянно крутятся вокруг слов Триппа в доме мистера Соломона. Тогда он, похоже, впал в транс, заново пережив смерть мистера Ларкина. «Как тебя угораздило?» Он же не к себе обращался, правильно? Думаю, именно из-за тех слов я примчалась сюда без оглядки, не сомневаясь, что мне ничего не угрожает. Во всяком случае, с его стороны. Единственный, для кого Трипп сейчас представляет угрозу, — он сам.
— Я знаю, что видела. — Нервно сглатываю и говорю: — Деньги украл ты?
Он трет висок, потом колючую щеку, потом затылок.
— Как же я устал, — произносит он еле слышно.
— От чего? — спрашиваю.
— От всего.
— Ты украл деньги? — повторяю.
Рука Триппа безвольно падает на колени.
— Да, я. Что тут скажешь? Сглупил.
В этот момент он проводит указательным пальцем по большому, и я вздыхаю с облегчением.
— Ты их не крал, — говорю.
В глазах Триппа мелькает удивление:
— Я же только что сознался.
— А я тебе не верю. Это сделала Шарлотта?
Будем перебирать всех по очереди.
— Ага, она. Я ее покрывал, потому что она не нарочно.
Опять трет пальцы. Поражаюсь — неужели он сам этого не замечает?
— Тоже мимо. Значит, не она.
Трипп по-прежнему не догоняет:
— Что за игры, Бринн? Я тебе отвечаю, а ты не веришь. Если, по-твоему, я все вру, тогда зачем спрашивать?
— Я пойму, когда услышу правду.
Он устало фыркает:
— Ух ты, надо же. Ясновидящая.
Кого он выгораживает? Конверт лежал в его комнате, так что потенциальных подозреваемых можно по пальцам пересчитать.
— Лиза-Мари?
Не думаю, что он стал бы покрывать свою мать, и потом, она в Лас-Вегасе, но я просто проверяю реакцию.
Ответ мгновенный, руки неподвижны:
— Нет.
— Тогда твой отец?
— Нет, — повторяет он и трет большой палец.
— Бинго, — говорю я тихо.
В отличие от меня Трипп никогда не краснеет, но сейчас его щеки заливаются краской:
— Да как ты это делаешь?
Он аж проговорился от потрясения. Тут же спохватывается и бормочет, что нарочно меня подколол. Только он слишком пьян, чтобы притворяться.
— Я не стану стучать на твоего отца, Трипп, — говорю. Плевать на украденные деньги, даже если они — ключ к разгадке всей тайны. Я просто вижу, что Триппу необходимо выговориться. — Ты можешь все мне рассказать. Как деньги попали к Шарлотте?
Он опускает лицо в ладони и какое-то время молчит. Уже собираюсь повторить свой вопрос, как он поднимает голову:
— Обещаешь никому не говорить?
— Клянусь.
— Я нашел их в выходные перед смертью мистера Ларкина. Искал в подвале молоток и увидел конверт под верстаком. Сразу понял, что к чему. Наверняка отец взял их после скандала со стеллажами, помнишь, которые поставил у Гризли, а потом разобрал? Я принес конверт к себе в комнату и стал думать, что делать. Решил в понедельник незаметно подбросить в секретариат, только в последний момент струсил и оставил дома, а ты зашла после уроков и увидела.
Трипп так сильно стискивает руки, что на них проступают вены.
— Во вторник и в среду — та же история, — продолжает он. — В четверг после смерти мистера Ларкина я в школе не был, и проклятый конверт целый день мозолил мне глаза. В пятницу я наконец не выдержал и взял его с собой. Думал, подброшу незаметно Гризли в офис, но в коридоре торчал полицейский, которого позвали обыскивать шкафчики учеников. Я, понятно, запаниковал. Вынул конверт с деньгами и сунул его не глядя в ближайший шкафчик — сама знаешь чей. А большой бирюзовый я потом прогнал через шредер в кабинете рисования.
— И ничего не сказал Шарлотте? — спрашиваю я.
— Я никому ничего не сказал, — отвечает Трипп.
Голова кругом идет. Ужасно, конечно, что его отец украл деньги, но стал бы Трипп теперь так убиваться? Нет. Тут что-то не так. Лихорадочно соображаю, что бы еще такого спросить, а он поворачивается ко мне и говорит:
— Поэтому я тебя и отшил.
— Отшил?.. — До меня не сразу доходит. — А, ты о физкультуре?
— Да. — Он с трудом сглатывает. — Я знал, что ты заметила конверт, и боялся, вдруг ты напишешь об этом в «Дозорном Сент-Амброуза» и отца посадят в тюрьму. Мне надо было сделать так, чтобы никто тебе не поверил, чтобы выглядело, будто ты мне просто мстишь. Или вообще не решишься ничего написать.
— Да я не обратила на конверт никакого внимания! — восклицаю я. — До недавнего времени я даже не знала, как он выглядел.
— Класс. — Трипп опускает голову. — Значит, я зря тебя отшил.
— Ты мог бы со мной поделиться, — говорю. — Ведь мы дружили.
— Ну конечно, дружили, — язвит он. — Тебя больше интересовала школьная газета, чем я.
— Неправда! — оскорбленно возражаю.
Трипп лишь хмыкает. Ничего подобного, хотя… Я помню, что была очень категоричной. Газета газетой, но я, пожалуй, не отступилась бы, считая, что раз говорить правду — благородное дело, то она всем пойдет на пользу. В конце концов я тихо добавляю:
— В любом случае, незачем было так унижать меня перед всем классом.
Взгляд Триппа прикован к пятну света на ковре.
— Я даже не помню, что наговорил, — бормочет он и трет пальцы.
— Еще как помнишь, — набрасываюсь я, и он со стоном откидывается на спинку дивана:
— Опять?!
— Как ты вообще до такого додумался? Назвать меня прилипалой!
Мне, в общем, все равно, просто любопытно.
Трипп невесело усмехается:
— Да чего уж скрывать? Ты и так уже наверняка знаешь, ясновидящая наша. — Он проводит рукой по волосам. — Я тогда по тебе сох, Бринн. Вот и испугался, что, если мы продолжим общаться, я рано или поздно все тебе выложу. Я был таким болваном, что иногда мечтал тебе обо всем рассказать, представляя, как ты обрадуешься развязке и побежишь о ней писать. Совсем спятил, правда? От тех мечтаний надо было раз и навсегда избавиться.
Пальцы неподвижны.
Я молчу, и Трипп вновь горько усмехается:
— Мне что, удалось наконец тебя заткнуть, да?
— Ты мне… ни о чем не говорил, — заикаюсь я.
— С какой стати? Ты по мне не сохла. Давай не будем забывать, что мне было тринадцать и в голове бардак. Теперь ты знаешь правду, Бринн. Довольна?
— Нет, — говорю. Трипп шумно выдыхает. — Видишь ли, даже этого недостаточно, чтобы довести себя до… — я машу перед ним рукой, — такого состояния. Тебя неделю нет в школе, не сомневаюсь, что ты все это время не просыхал. Выглядишь ужасно. — Скорее наоборот, но не суть, по идее, он должен выглядеть ужасно. — Отсиживаешься в гостевом домике у Шарлотты. Вряд ли причина в том, что твой отец взял деньги или что ты… разорвал со мной отношения. — Язык не поворачивается повторить его слова; да и потом, прошло четыре года, мы тогда были детьми. — Чего-то ты явно недоговариваешь.
«Как тебя угораздило?» Кому предназначался этот вопрос? В нем кроется разгадка, потому что Трипп задал его либо Шейну, либо Шарлотте, либо своему отцу.
— Нет, — тихо, но твердо произносит Трипп.
— Что — нет?
— Хватит.
— Трипп, тебе обязательно надо…
— Не надо. — Его взгляд становится жестким. — Я вспомнил, почему на тебя зол. Ты работаешь на телевизионщиков. Пользуешься мной, да?
— Нет, — возражаю, — клянусь тебе. Прости, я страшно виновата. Но я никогда не упоминала в «Мотиве» о наших с тобой разговорах. — Он недоверчиво трясет головой, и я спешу добавить: — Я уволюсь, Трипп. Пошлю им письмо и прямо сейчас, при тебе, уволюсь, только скажи, что тебя мучает.
— Не уволишься.
— Смотри.
Набираю адрес Карли и печатаю: «Приношу свои извинения, но из-за конфликта интересов я не могу продолжать стажировку в «Мотиве». Огромное спасибо за предоставленную возможность, я очень ценю полученный опыт».
Показываю Триппу свой экран, его губы искривляются:
— Ты это не отправишь.
Набираю в легкие воздуха — эх, прощай, стажировка, все было здорово, по крайней мере, до работы с Блендером, — и жму «Отправить». Затем открываю папку «Отправленные» и показываю Триппу:
— Убедился?
— Очень глупо, — бурчит он. — Я ничего не обещал взамен.
— Знаю. Но очень хочу, чтобы ты мне доверился.
Он отводит глаза:
— Мне больше нечего добавить.
Врет — даже на руки смотреть незачем.
— Не замыкайся, Трипп. Пожалуйста. Вдруг я смогу помочь? Вдруг тебе станет легче?
— Скорее всего, мне больше никогда не станет легче, — произносит он тусклым голосом. — И поделом, если честно.
Похоже, его не переубедить. И все же уйти я не могу. Подсаживаюсь совсем близко, беру его лицо в ладони — ощущаю четко очерченные скулы и легкую небритость — и смотрю ему прямо в глаза.
— Трипп, если ты не вынешь то, что засело у тебя внутри, боюсь, оно тебя прикончит. И очень скоро.
Он резко высвобождается, прожигая меня глазами.
— Не трогай меня, — проговаривает он хрипло. — Теперь, когда ты знаешь, что я… Черт!
Трипп закрывает глаза и откидывается на спинку дивана. Я чуть не переспрашиваю: «Когда я знаю что?» — только сейчас не время для подобных разговоров.
— Как же я устал, — шепчет Трипп. — От этого всего.
Я молчу, не зная, что еще сказать. Запас убедительных доводов исчерпан. Я просто тихо сижу, пока не начинает казаться, что Трипп уснул. Протягиваю руку, чтобы удостовериться, и тут, не открывая глаз, он вдруг говорит:
— Все началось прямо перед походом за листьями.