— Итак, начнем. Нам позвонила миссис Ли — ее муж до сих пор не приехал с работы. Ее попросили перезвонить утром, если к тому времени он не вернется, — было еще мало оснований для тревоги.
Найти это место оказалось легко. Помимо весьма точных указаний, полученных ею от Эллы, на всем пути было расставлено множество табличек. Но когда Ханна подъехала к конеферме Гудмундура, она испугалась, причем настолько сильно, что без раздумий резко ударила по тормозам. Она еще раз посмотрела в заляпанное грязью окно – невероятно! Не может такого быть! Это не может быть он. Это просто не может быть он!
Уиллоус кивнул. Обычное дело.
29
— Она перезвонила в семь ноль-ноль и была очень взволнована. Ранняя пташка. Мы составили описание внешности Ли и разослали во все подразделения, — продолжал Уилкокс, почесав шею, которую натер слишком тесным воротничком, и поправив галстук. — В полдень она позвонила еще раз: его не видели ни друзья, ни деловые партнеры, он пропустил важную встречу. Я сдал информацию в ИЦПК.
Ханна посидела в машине еще некоторое время. Ей хотелось развернуться и уехать, потихоньку сбежать из этого места. Однако некое чувство, подогреваемое гневом и любопытством, заставляло ее остаться. Она сделала глубокий вдох и, не представляя себе, к чему все это приведет, решила действовать по ситуации. Черт подери, никак он не должен был сюда приезжать и вторгаться в ее владения!
— Когда? — спросил Уиллоус.
Увидев ее, он улыбнулся, как будто ждал, что она – именно сегодня! – должна появиться здесь. Будто они об этом заранее договаривались. Обнаженные в широкой, несомненно поддельной, улыбке ровные, белоснежные, явно отбеленные зубы выглядели как-то неестественно и гадко. Ханну чуть не стошнило при виде этого гребаного Йорна Йенсена.
— Вскоре после этого разговора. — Томми ни минуты даром не потратил.
– Какого черта ты здесь делаешь?
– И тебе тоже здравствуй! Рад тебя видеть.
ИЦПК расшифровывается как Информационный центр полиции Канады и является компьютерным банком данных, которым пользуется полиция всей страны.
– Нет, ты ответь: что ты тут делаешь?
— Я попросил ее прийти в отдел, — продолжал Уилкокс. — Она появилась около пяти, незадолго до конца моего дежурства.
Ханна шагнула к Йорну с видом домовладельца, защищающего право на свою собственность, и окинула его критическим взглядом. На нем красовались кавалерийские сапоги, практичные брюки и теплая уличная куртка дорогой норвежской фирмы. Со шлемом для верховой езды под мышкой он выглядел как человек, тщательно продумавший свой костюм сообразно ситуации.
Уиллоус посмотрел в окно. Низко над землей висели тяжелые темные облака. Интересно, пойдет опять, снег или нет? — подумал он. И вообще, кончится когда-нибудь эта мрачная зима?
– Мне захотелось поездить на исландских лошадках. Не катался верхом с тех пор, как был еще мальчишкой.
– В Дании тоже есть лошади.
Уилкокс вынул из кармана зажигалку и стал вертеть ее в руках. Он не курил уже трое суток и чувствовал, что еще чуть-чуть, и его легкие взорвутся.
За дочь она была спокойна – ничто не предвещало плохого. Видела, что Марина довольна. Прошли нервозность и тревожность. С мужем отношения ровные. Наверное, это и хорошо…
– Но не такая красивая природа. Я здесь в поиске материала для моей новой книги. И, что называется, уже жутко впечатлен. Я хочу сказать – оглянись вокруг! По-настоящему дикая красота!
В конце концов, семейная жизнь – это не котел с кипящими страстями, а ровные, пусть однообразные и довольно мещанские будни. Ужин, тихие разговоры, обсуждение общих проблем. Планы и мечты. Обычная человеческая жизнь, ценнее и дороже которой нет.
Йокке сделал широкий жест руками. Как поэт, которому открылась истина и он обязан поделиться этим своим знанием с толпой. Ханну затошнило.
— Миссис Ли принесла все, что я просил, — продолжал Томми,— в том числе недавнюю четкую фотографию Ли. Я просмотрел отчеты о скоропостижно скончавшихся, обзвонил больницы: нет ли неопознанных трупов, похожих по описанию на Ли. Следующие два дня я сидел на телефоне и беседовал с теми, кто недавно видел пропавшего: с сослуживцами, друзьями, соседями. Никто понятия не имел, что могло произойти. Размножив фотографии, я разослал их в средства массовой информации и занялся накопившейся за эти два дня работой.
Бог с ними, со страстями. Ну их к лешему! Надо учиться жить с умом и пусть даже с расчетом.
– Выглядишь по-дурацки в этом своем наряде.
Дочь нашла положительного и перспективного человека с квартирой в центре. И еще – уважение и любовь. В зяте мать почему-то не сомневалась. Да и как можно не полюбить ее Марину?
Мысленно Ханна чуть не стукнула себя по лбу. Это было совсем не то, что она собиралась сказать. Она должна была высказать этому типу следующее: ты явился сюда, чтобы испортить мой проект, вставлять палки в колеса, когда я пишу, всячески провоцировать меня, чтобы лишить мотивации.
Уилкокс убрал зажигалку в карман, сунул жевательную резинку в рот, снова достал зажигалку и любовно погладил ее.
А про то, что в душе у дочери, старалась не думать.
– Ну не могут же все быть такими элегантными, как ты.
Ведь все хорошо, правда?
Йорн снова улыбнулся. Ханна подумала о том, какой же у нее самой, должно быть, дурацкий вид в этом старом тряпье, которое ей одолжила Элла. Она поежилась, чувствуя зуд от безразмерного шерстяного свитера, с трудом влезшего под тесную потертую куртку из овчины.
— Прошло три дня. Ли так и не появился. Но он уже как-то раз исчезал несколько недель назад. Оказалось, он ездил в Лас-Вегас. Жена утверждала, что больше такого не случалось. Ну ладно, хорошо. Он не пьет, не ходит по женщинам, его бизнес процветает. Я позвонил в полицию Лас-Вегаса — ничего. Ладно, тогда я попросил у миссис Ли разрешения поговорить с их семейным врачом. Ли здоров как бык, сказал тот, ни малейших признаков депрессии. Я узнал его группу крови, посмотрел рентгеновские снимки. Что еще?… Позвонил его стоматологу, потом взял копию карты Ли.
* * *
– А где же Бастиан?
Уилкокс щелкнул зажигалкой, в воздухе заплясали язычки огня.
И было действительно все хорошо. Вот ничего не сказать и не отыскать плохого! Марина с Денисом не ругались и даже почти не спорили. Найти общий язык было не трудно.
Йорн был явно удивлен.
Она уже стала привыкать к чужой и просторной квартире с высокими потолками, так непривычными ей.
– Я знаю, что вы с ним теперь сучки-подружки. Он в курсе, что ты здесь?
— Прошла неделя, и я стал предполагать, что Ли убит. Возможно, кто-нибудь наткнется на труп, а может быть, его так надежно спрятали, что за сто лет не отыскать. — Уилкокс посмотрел в окно. — И еще через пару дней, — вздохнув, продолжал он, — кажется, десятого, она позвонила мне и сказала, что ее муж дома и поиски следует прекратить.
Даже вполне уловимый запах беды и трагедии, казалось, почти выветрился, вытравился из этого дома.
Йорн немного помедлил и кивнул.
– Честно говоря, это была его идея. Он решил, что встреча со мной может послужить для тебя дополнительной мотивацией. Вид моей рожи должен пробудить в тебе дьявольское желание выиграть это пари.
В доме стали появляться люди – друзья Дениса. И о них тоже нельзя было сказать ничего дурного. Марина резала винегрет, пекла блины, накрывала стол скатертью, и ей казалось, что все это – настоящая семейная жизнь.
— Она объяснила, где он был?
Вот ведь дерьмо. И откуда в нем столько уверенности, что он позволяет себе снисходить до самоиронии? И с чего это он, черт возьми, взял, что Бастиан знает ее настолько хорошо, чтобы понять, как это работает? Хотя, разумеется, главный вопрос состоит в другом. По какой такой причине Йокке Йод соглашается ломать комедию и проделывает довольно сложный трюк, если знает, что это может помочь Ханне написать детектив? А может, он и вправду не знал, какая роль ему уготована? Не успела Ханна додумать эту мысль, как Йорн подтвердил ее правоту.
Только иногда, крайне редко, она вдруг замирала и на секунду останавливалась. В голове возникал непонятный вопрос: «А что я здесь делаю? По какому праву я здесь ем, сплю, хозяйничаю? Что делаю я рядом с этим человеком? Близким, почти понятным, даже почти родным? А вот любимым ли… Я называюсь его женой, варю ему по утрам кофе, глажу его рубашки. Сплю у него на плече. Целую его, когда он приходит домой. Но… Люблю ли я его?… И весь этот наш брак и наша семейная жизнь… Какая-то случайная, поспешная, что ли… Нелепая… Одна, задыхаясь от одиночества, пожалела. Другой задыхался от одиночества и позволил себя пожалеть… Просто так сложилось – и все. Совпало. Он один, и я одна. И оба с разбитыми сердцами. Попутчики… А вот спутники ли? И должно ли было все это сложиться и совпасть?»
– Бастиан решил, что, быть может, тебе не повредит, если я тебе немного помогу. Дам несколько советов, ну и все такое.
— Нет.
– Несколько советов?
Иногда, исподволь наблюдая за мужем, она видела его растерянный и потерянный взгляд.
– На случай, если ты застряла.
— Ты уверен, что звонила именно миссис Ли?
Любит ли он ее? Вроде бы и сомневаться грех… От него – ничего плохого. Одно хорошее. А может, это просто – благодарность? За то, что она оставила его жить на белом свете?
Бастиан прекрасно знал, что она скорее перережет себе вены тупым хлебным ножом, чем потерпит советы от Йорна. Но в словах Йорна прозвучали два момента, выдающие его с головой. Во-первых, даже в самых буйных своих фантазиях он не верит в то, что она в состоянии осуществить этот проект. И во-вторых, он приехал сюда, чтобы наблюдать за ее поражением, насладиться вблизи ее позором. Ну уж нет, черт возьми, такого удовольствия она ему ни за что не доставит! В этот момент, глядя на него, стоящего посреди конюшни с сотней миллионов на банковском счете и нерушимой уверенностью в то, что он новый литературный спаситель, она ненавидела его больше, чем когда бы то ни было. Какой-то мужчина, наверняка владелец здешних мест, привел в поводу пони, который выглядел слишком коротконогим и пухлым, чтобы нести на себе взрослого человека. Йорн затянул шлем и без посторонней помощи взгромоздился на маленькую лошадку. Ноги его при этом едва не касались земли. Господи, как же глупо он выглядел!
Уилкокс остервенело зажевал — словно жевательная резинка внезапно утратила свои целебные свойства.
– Если хочешь, мы могли бы вместе полюбоваться природой. Я оплатил услуги проводника, так что тебе платить не нужно.
— Это был ее голос, Джек. Это точно. Кроме того, она знала номер дела.
– Спасибо, но я лучше умру, чем буду скакать рядом с тобой.
Осенью, на последнем курсе, Марина поняла, что беременна. Радость была всеобщая – и муж, и мама – все были искренне счастливы. И тогда она подумала: «Значит, все правильно. Так тому и быть». Потому что, если бы все это было неправильно, вряд ли такое бы с ними случилось. Вот такая наивная девочка двадцати двух лет. Смешно, ей-богу.
– Так и знал, что ты это скажешь.
— Я только спросил, Томми. У Ли есть дети?
* * *
Йорн коснулся шлема жестом, который, по его мнению, должен был выглядеть круто и аристократично, однако на самом деле придавал ему еще более дурацкий вид. Когда он повернул лошадку и пустил ее легкой рысью, он начал подскакивать и опускаться на ее спине, как фигурка Элвиса на ветровом стекле машины Эллы. Никогда в жизни Ханна не видела ничего, что бы в большей степени ее раздражало.
— Сын и дочь. Девочке тринадцать, ходит в школу. Сыну — двадцать два, и последние три года он живет в Бостоне.
Что будет с дипломом и с распределением, Марина старалась не думать. Да и мама успокаивала: «Помогу, перейду на полставки, словом, не брошу, не сомневайся, справимся».
— Что он там делает?
Поговаривали даже о том, чтобы на первых порах мама переехала к ним. Квартира огромная, всем места хватит. Ходила Марина тяжело – токсикоз, обычно мучающий беременную женщину первые три месяца, продолжался почти полгода. Марина скисла, приуныла и совсем потеряла интерес к жизни. Муж особой поддержки не выказывал, иногда, впрочем, попрекая Марину в унынии.
После долгого разговора с хозяином конюшни Ханне выдали гнедую крепкую лошадку детского размера. Слегка помедлив, она попыталась сесть на нее верхом. Никогда прежде ей не приходилось сидеть на живом животном, и ей пришло в голову, что это своего рода небольшое насилие. В конечном итоге здравый смысл победил ханжескую глупость: ведь лошадь самой природой предназначена служить транспортным средством для человека. И если Йорн это смог, то сможет и она. Ханна взялась за уздечку, вставила одну ногу в стремя и влезла на лошадку. К удивлению, без всяких проблем. С тем бо́льшим беспокойством она смотрела в сторону семейства из Швеции, с которым ей предстояло отправиться на экскурсию под руководством заказанного ими проводника. Интересно, кстати, что с первыми туристами, которых она здесь встретила, ей довелось столкнуться лишь тогда, когда она сама решила поиграть в туриста. Дети уже успели загонять своих лошадок, пуская их галопом по кругу на маленькой лужайке перед хутором. Невнятные замечания родителей, которые те делали в характерной для них весьма либеральной манере воспитания, похоже, не имели на отпрысков ровно никакого влияния. Ханна решила ехать последней в процессии. Ей вовсе не улыбалось быть сброшенной из-за того, что шведские детишки стремились устроить скачки. Она аккуратно подобрала поводья и наклонилась, собираясь погладить лошадь – своего рода доверительный жест, призывающий к тому, чтобы их прогулка прошла спокойно. Однако в этот момент процессия пришла в движение по команде исландского проводника – мужчины лет пятидесяти с обветренным лицом и гривой, напоминающей конскую, – и гнедая кобылка Ханны сорвалась с места и ринулась вперед. Ханна вцепилась в животное мертвой хваткой. Шлем, который был слишком велик, сполз ей на лоб, так что она практически ничего не видела. Проезжая мимо проводника, она успела услышать отпущенную им шутку:
А мама… Ну, тут вообще – чудеса. Неожиданные, прямо сказать.
— Учится на факультете экономики и управления в Гарвардском университете.
– Да у тебя, я смотрю, конь-лидер!
Людмила Петровна перед дочкиными родами и предстоящими хлопотами решила себя побаловать и съездить в туристическую поездку в ГДР. Берлин, Дрезден, Росток.
Денег скопила и, оправдываясь, объяснила, что едет за приданым – ползуночки, пинеточки, костюмчики и прочая необходимая и приятная мелочь, которой у нас днем с огнем, знаете ли… И – ту-ту, в дальний путь на целых десять дней.
Ханна припомнила его вступительные слова о том, что лошадь стадное животное, основным инстинктом которого является инстинкт бегства, и моментально пожалела о дурацкой идее отправиться на экскурсию верхом. Перед ее внутренним взором ясно всплыла картина собственной смерти. Лошадь сбрасывает ее со спины, и вся шведская семейка проезжается по ней, насмерть затаптывая ее копытами своих лошадок, разрывающих в клочья ее бренное тело. Однако как раз в тот момент, когда она досмотрела это веселое кино, кобыла закончила галопировать и спокойной рысью двинулась в сторону открывающихся широких горизонтов. Ханна нервно обернулась: она была первой, сразу же за ней двигался ухмыляющийся гривастый проводник, а позади него пристроилось все большое семейство. Ханна постаралась расслабиться, сейчас она сольется в единое целое с природой.
— И больше миссис Ли тебе не звонила?
А вернувшись, повела себя довольно странно – объявилась только дней через пять, смущенная, беспокойная и непривычно неловкая, – то чашку уронит, то вазу локтем заденет. Марина даже спросила – все в порядке, мамуль?
— Нет. Я решил, что парень еще раз смотался в Вегас, проигрался до нитки, слонялся там по пустыне без гроша в кармане… Или спутался с хористкой из кордебалета. Что-то в этом роде.
Действительно, вокруг было поразительно красиво. Хотя холодный воздух поздней осени слегка покусывал щеки, пальцы рук и ног, Ханна пребывала в полном восторге от окружающего ее многообразия оттенков желтого, а при виде вкрапления сюда зеленых, бурых и красных пятен во рту появлялся легкий привкус земли. По голубоватому небу проносились серые облака, а снега на горных вершинах, похоже, прибавилось. Ханна поерзала в седле. Несмотря на ровный ход гнедой кобылки, путешествие верхом стало для тела средних лет женщины серьезным испытанием. Она была рада, что заказала короткий маршрут. Пропуская сквозь легкие чистейший свежий воздух, Ханна постаралась заполнить свое сознание окружающими пейзажами, до конца прочувствовать, где находится. Это немного помогло. Лошадь прибавила ход, Ханна старательно следовала ее движениям. Восстановив дыхание, Ханна почувствовала себя немного легче. Может, ей просто не стоит себя накручивать, попытаться подняться над ситуацией? Книга ее продвигается, и, если чуть больше сосредоточиться на ней и не давать себя отвлекать, глядишь, и Йорн скоро засобирается обратно. Может, ей не стоит с ним больше встречаться? Эта мысль вызвала у нее еще большее облегчение. Да, деревня невелика, но она вполне может несколько дней не выходить на улицу. Избегать посещения бара и других общественных мест. Попросту забыть, что Йорн здесь. Да, точно, так она и поступит. Она не попадется на его удочку, не позволит ему стать толстой палкой, попавшей в раскручивающееся колесо ее будущего детектива.
Мать покраснела и отвела глаза, залепетав что-то невразумительное.
— Мне нужны имена людей, с которыми ты беседовал: друзей, соседей — словом, всех.
Они добрались до небольшой речушки, и лошадка инстинктивно остановилась. Ханна обернулась и вопросительно взглянула на проводника с конской гривой. Тот кивнул.
И так продолжалось довольно долго – постоянно находились причины, почему она не может заезжать так часто, как прежде, по телефону говорила отрывисто и коротко, точно куда-то спеша. Покрасила в невообразимый рыжий цвет волосы, надела джинсы и встала на каблуки.
– Езжай дальше.
— Считай, что они у тебя уже есть… Сразу после обеда.
Денис усмехался, глядя на растерянность жены.
– Дальше?
– Ты что, дурочка? У Люси роман.
– Успокойся, ты не промокнешь. Лошадь к этому привыкла.
Марина негодующе отвергала его предположения и злилась – на мужа и мать. Не до фокусов сейчас и не до глупых шуток.
— На голодный желудок ты работаешь куда быстрее.
Ханна скептически посмотрела на быстрый поток – вода казалась ледяной. Она еще не успела ничего сделать, как человек с лошадиной гривой щелкнул языком, и ее кобылка вступила в воду. Ханна тоненько взвизгнула и прильнула к лошади, которая ринулась вперед. Брызги разлетались в разные стороны, так что ноги Ханны моментально промокли. Шлем снова сполз на глаза. Она слышала, как за спиной потешаются шведские детишки. Дойдя до середины речушки, кобылка остановилась. Ханна немного поправила шлем и стала нервно озираться по сторонам – что делать теперь? Прочие члены компании все еще были на берегу, Ханна неуклюже повернулась к ним.
А оказалось все именно так. В поездке Людмила Петровна, по-домашнему Люся, – кто бы мог подумать! – закрутила роман с одиноким мужчиной, вдовцом, которого верные друзья отправили «передохнуть и прийти в себя» после долгой и мучительной болезни любимой жены, ее неравной борьбы со смертью.
– Я правильно еду?
Валерий Григорьевич, представительный и успешный мужчина пятидесяти лет, заведующий лабораторией, владелец трехкомнатной квартиры, машины и дачи, лакомый кусок для всех одиноких женщин института, с нетерпением ожидавших его выхода на работу (вот вернется, оклемается, и тут уж мы!..), совсем не рассчитывал ни на какие отношения – даже на легкую интрижку, не говоря о романе.
– Да-да, тебе просто надо перейти на другую сторону!
Уилкокс вздохнул, развернул еще одну пластинку жевательной резинки и вонзил в нее зубы. Следователи по делам, связанным с убийствами, вечно торопятся как ненормальные. Люди, на которых они работают, уже убиты, мертвы и никогда не оживут. К чему же такая спешка?
В Германию поехал без особой охоты, скорее чтобы отстали друзья и сын с невесткой. В сердце оставалась легкая грусть – жена болела давно, надежд врачи не оставляли, и страдания ее были так мучительны, что гуманнее было пожелать ей скорейшего избавления от них. Валерий Григорьевич, будучи человеком, безусловно, достойным, свой долг выполнил сполна – лучшие врачи, лучшие лекарства, лучшие сиделки. К жене он долгие годы болезни относился как к ребенку, родственнице, сестре. Женщиной она, увы, быть для него уже давно перестала. Что поделаешь, такова жестокая и несправедливая жизнь…
Ханна бросила взгляд на другой берег. Далековато. Если это правильный путь, почему остальные не заходят в воду? Она снова обернулась, беспомощно развела руками; гривастый проводник сделал знак, чтобы она ехала дальше. Ханна осторожно сжала пятками бока лошади и пару раз попыталась сказать что-то типа «но», «пошла», однако кобылка стояла как вкопанная. Ноги у Ханны уже стали мерзнуть, ей захотелось как можно скорее покинуть воду.
Проводив свою Ниночку в последний путь, он облегченно вздохнул – за нее, не за себя. За годы, когда в их доме поселилась беда, он ни разу не дал почувствовать жене, что она его раздражает или заживает его жизнь. И ни разу – в этом он был уверен – она не поняла, что возвратился он от другой женщины. А такое, разумеется, бывало. Но! Ровно в семь вечера, кровь из носу, он открывал входную дверь и громко оповещал из коридора, что прибыл. Женщины в его жизни были случайны и мимолетны – любой роман или серьезные отношения казались ему кощунственными и невозможными. О женитьбе после смерти жены он и не думал. А уж о том, что приведет в дом, на Ниночкино место, новую хозяйку, не могло быть и речи.
– Сильнее!
На высокую и не по годам стройную женщину с легкими вьющимися волосами он обратил внимание в Дрезденской галерее. Она долго стояла перед знаменитой «Шоколадницей» Лиотара, и на лице ее была легкая грусть и умиление.
Уиллоус поднялся и сделал несколько шагов к двери, но вдруг вернулся и посмотрел Уилкоксу прямо в глаза.
Проводник кричал ей с того берега.
Она вздрогнула, когда экскурсовод ее громко окликнула, и, словно сбросив оцепенение, быстро нагнала уходящую группу.
– Пни ее сильнее!
— Полчаса тебе хватит, Томми?
Потом, на обеде в маленьком и не по-советски симпатичном ресторанчике, где все набросились на сосиски и пиво, Валерий Григорьевич увидел, как незнакомка рассеянно ковыряет вилкой в тарелке и не реагирует на дурацкие хохмы лысого и пузатого весельчака, взявшего на себя роль группового массовика-затейника и решившего, что без его прибауток все определенно заскучают.
— Конечно, хватит. Сверим часы?
Ханна, разумеется, вовсе не собиралась грубо пинать лошадку, однако все же вытянула ноги и покрепче сдавила каблуками брюхо животного. И кобылка вдруг сорвалась с места и поскакала, причем так резко, что Ханна, потеряв равновесие, опрокинулась назад, уздечка выскользнула у нее из рук, и она с громким плеском шлепнулась в воду. Ах! Никогда она еще не чувствовала такого холода! На мгновение ей показалось, что она умирает, беспорядочно задергала руками и ногами, но вдруг ощутила под собой твердое дно. Оказалось, что здесь совсем мелко. Ледяная вода, казалось, проникала ей прямо под кожу. Тем временем на берегу поганые шведские детишки покатывались со смеху, а родители тщетно пытались их утихомирить. Гривастый проводник героически ринулся к ней на помощь. Ханна, чуть не плача, поднялась на ноги. Вспомнив о своей лошадке, она поискала ее глазами и убедилась, что та стоит уже на другом берегу. Однако не одна. Рядом с ней верхом на своем коне сидел другой исландский проводник, а возле него маячила фигура еще одного всадника. Это был Йорн Йод. Он вскинул руку.
Объявили свободное время, и все рванули в магазины. Она всеобщему порыву не поддалась, а пошла спокойно и медленно, с интересом разглядывая окружающие дома. Получилось, что они оказались рядом, и Валерий Григорьевич поинтересовался, не против ли она, что он ее сопровождает. Она мило улыбнулась.
— Сколько на твоих?
– Двигайся! Самое главное для тебя сейчас – это двигаться. Чтобы избежать переохлаждения и не умереть!
– Нет, что вы. Напротив, я рада. Главное – что сгинули те! – кивнула она вслед быстро удаляющейся группе во главе с балагуром, давшим ей трехчасовой передых.
Уилкокс посмотрел на руку. Двенадцать, нет, тринадцать минут одиннадцатого. Он поднял глаза, но Уиллоуса уже не было.
Они посмеялись и пошли… куда глядят глаза. Оживилась она только у магазина с детскими товарами. Извиняясь, сказала, что зайти ей «необходимо». Там она совсем растерялась, засуетилась и раскраснелась. Хватая то костюмчик, то курточку, подсчитывала в уме деньги, разочарованно возвращала вещичку на вешалку. Наконец покупки были совершены, они облегченно вздохнули и вышли на уличную прохладу.
30
Валерий Григорьевич предложил новой знакомой зайти куда-нибудь, выпить кофе и прийти в себя. Она, явно смущаясь, робко зашла в кафе, и, когда он открыл меню с яркими картинками и предложил ей выбрать пирожное, залилась краской и принялась отчаянно отказываться.
Глава 5
Зубы клацали не переставая. Это было предательство тела, которое никак не хотел покидать страх. Ханна чувствовала, что ей невыносимо жарко: кожа ее горела, по ней сбегали капельки пота. Она сидела, закутавшись в полотенце, в сауне на конеферме. Дверь открылась, и показался гривастый проводник, который протянул ей бутылку виски. Никогда еще Ханна не была так рада видеть мужчину, как сейчас, в слишком узком, обернутом вокруг бедер полотенце, с волосами, собранными в слишком длинный конский хвост. Ей не оставалось ничего другого, как кивнуть. Проводник вошел внутрь и закрыл за собой дверь. Сев рядом, он зубами вытащил пробку и отдал виски ей. Ханна взяла бутылку, сделала изрядный глоток и почувствовала, как растекающаяся внутри жидкость наполняет все тело блаженным теплом. Проводник также отхлебнул и вставил пробку на место.
Он понял, что дискуссия бесполезна, и на свой вкус выбрал нечто высокое, пышное, украшенное взбитыми сливками и цукатами. Оказалось – мороженое.
Кристи Киркпатрик считал, что за долгое время, что он проработал патологоанатомом, ему довелось видеть и делать такое, о чем большинство людей не могло и помыслить.
– Тебе лучше?
Когда официантка водрузила «мороженую башню» на стол, его новая знакомая рассмеялась и сказала, что есть это нельзя – только любоваться. И все же съели, разделив пополам. Одному такое не одолеть.
Но на этот раз даже он удивился, настолько все было странно, нет, более чем странно.
Ханна кивнула, с алкоголем в крови все и вправду выглядело немного лучше.
И в те минуты, когда они осторожно, каждый со своей стороны, рушили пышность десерта, он вдруг подумал, что с этой женщиной готов разделить не только порцию мороженого, но и, наверное, всю оставшуюся жизнь…
– Такого раньше действительно никогда не случалось. Разумеется, тебе вернут все деньги.
Морг располагался в старом кирпичном здании на Кордова-стрит, за углом департамента уголовного розыска. Большая квадратная, хорошо освещенная комната на верхнем этаже служила прозекторской. Пол и две стены были выложены голубой кафельной плиткой, а две другие занимали стальные шкафы-холодильники с ящиками по размеру среднего человеческого тела. В потолке был довольно большой световой люк, с витражом из чугунной решетки и матового стекла. Вблизи на нем можно было заметить следы ремонта: витраж был разбит весной тысяча девятьсот сорок седьмого года, когда полицейский по имени Уилбур Картрайт провалился в люк, помогая одной бульварной газетенке сделать натуралистические фотографии вскрытия трупа звезды второразрядного кино. Мягко говоря, несколько непостоянная в привязанностях, она была задушена ослепленным ревностью любовником.
Теперь, в автобусе, они садились рядом и кожей ощущали, как прожигают их недобрые или, в лучшем случае, очень удивленные взгляды. В самолете уселись тоже, разумеется, вместе, и на втором часу полета Валерий Григорьевич, робея, словно мальчишка, осторожно взял ее за руку. Людмила Петровна сначала вспыхнула, потом побледнела, но руку не отняла.
Ханна покачала головой – черт с ними, с деньгами. От унижения не откупишься. Она прищурилась, пытаясь забыть вид Йорна на противоположном берегу речушки. Все в ней пылало. Телесная дрожь прекратилась. Внезапно у нее возникла мысль, она повернулась к обладателю лошадиной гривы.
В Москве он поймал такси и довез ее до дома. Они молча сидели на заднем сиденье и снова не разнимали рук. Он проводил Людмилу Петровну до двери, поставил чемодан и поцеловал в щеку. Зайти она не пригласила, и Валерий Григорьевич почему-то очень этому обрадовался.
– Он знал, что я приеду туда?
Прямо под световым люком стояли два оцинкованных стола — каждый два метра тринадцать сантиметров в длину, девяносто один сантиметр в ширину и ровно метр в высоту. По узким желобкам в середине столов текла холодная вода, сбегая со слегка приподнятой передней части в хромированную дренажную трубу, уходившую в кафельный пол.
– Второй датский писатель?
Приехав домой, он, словно мальчишка, не мог найти себе места, слонялся по квартире, лег спать, не уснул, снова полночи мотался, выпил полстакана коньяку и наконец угомонился. Утром, проснувшись, впервые за много лет почувствовал себя молодым и сильным, готовым к любым треволнениям и испытаниям. Впрочем, испытаний достаточно. Хватит. Теперь – только волнения и только томительные и прекрасные, отвечающие за сердечную область.
Труп Ли, все еще в классической позе лотоса, гордо восседал на столе, который находился ближе к двери.
– Он никакой не писатель, он – франшиза.
Людмила Петровна тоже в ту ночь не спала. Лежала в постели, вытянувшись в струнку, и, не мигая, смотрела в потолок, на котором вспыхивали узкие всполохи света от проезжающих ночных машин. От того, что произошло в ее жизни, пусть даже у этого не будет дальнейшего продолжения, было так светло и тревожно на сердце, словно она получила неожиданный дорогущий подарок, на который и вовсе не рассчитывала. То, что случилось с ними, ее ошеломило. Она! Еще способна! Такое еще возможно! Эти несколько дней счастья. Ощущения, что она испытала. Только от прикосновения его руки. Оттого, что он рядом. За что ей это? Когда жизнь практически уже кончена – женская жизнь. Скоро, совсем скоро, она станет бабушкой. Разве такое возможно? Она должна жить жизнью дочери и для дочери. И еще – для младенца. А тут… Что она задумала, господи? О чем размечталась? Думать надо о пеленках, сосках и молочной кухне.
Ханне стало слегка неловко за резкий ответ. Гривастый проводник здесь вовсе ни при чем.
Киркпатрик тысячеваттным феном фирмы «Филипс» размораживал тело Кенни Ли. Прошло почти два часа, у Кристи болели уставшие руки, а монотонное гудение моторчика становилось нестерпимым.
Ее жизнь ей не принадлежит. И как она могла об этом забыть? Ей почти сорок четыре. И что она себе напридумывала? Стыдно, ей-богу! Вот если он позвонит… Завтра, ну, или когда-нибудь… Она ему скажет… Или просто не возьмет трубку.
От жара печки кожа исландского проводника покрылась капельками пота; он сидел и смотрел прямо перед собой – видимо, обдумывал ее слова. Наконец он кивнул и посмотрел на Ханну.
Хотя вряд ли он позвонит – завтра или когда-нибудь…
Включая свой «Филипс» в розетку удлинителя, он решил начать с головы и размораживать труп сверху вниз. При этом теплая талая вода, стекая по телу, ускорит процесс.
– Он твой любовник или что-то в этом роде? Он очень обрадовался, когда увидел тебя.
Назавтра он не позвонил – точнее, телефонного звонка не было. А был звонок в дверь – робкий, короткий, еле услышишь. Но Люся услышала и дверь открыла. На пороге стоял Валерий Григорьевич, держа в руках букет белых лилий. Он смотрел на нее испуганными глазами, словно опасаясь, что сейчас его непременно прогонят. Раз и навсегда.
Ханна фыркнула. Любовник? Она сделала еще глоток виски. На этот раз вкус показался ей куда более горьким.
Сначала все шло как по маслу. Лед на лице был не толще двух сантиметров. Киркпатрик опытным путем установил, что не следует подносить фен ближе чем на пять сантиметров к телу, иначе капли воды летели брызгами, попадали на самого Кристи, и можно было получить удар током.
Она прикрыла глаза, прислонилась к дверному косяку и поняла, что пропала. И еще – что все будет хорошо! А он, будучи, как все мужчины, особенно влюбленные, не слишком догадлив, вконец испугался и расстроился, абсолютно ничего не поняв. Кроме одного – любви все возрасты покорны. Потому что очень сильно забилось сердце. Так сильно, что даже почти заболело. И виной всему этому была эта хрупкая женщина в просторном уютном синем халате, с девичьим хвостом на затылке и в смешных, просто потешных, каких-то «курносых» оранжевых домашних тапочках.
– Враг?
Больше они с того дня не расставались. И пока об этом не знали их близкие – ни ее дочь, ни его сыновья.
Задав вопрос, проводник перехватил бутылку из рук Ханны. Ханна прикрыла глаза, наслаждаясь ощущением, что виски как будто слегка покалывает кожу изнутри.
Удаляя последние остатки льда с лица Ли, он направил поток горячего воздуха на его курносый нос, чтобы растаяли забившие нос сосульки.
Отчего-то им было неловко. Смешные все-таки существа эти люди!
– Я ненавижу в нем все. Я ненавижу то, как он улыбается, я ненавижу звук его голоса, я ненавижу все, за что он выступает. Я ненавижу то, что он называет себя писателем, я ненавижу его книги, и я ненавижу, что люди читают их и он им нравится. Я ненавижу его успех.
* * *
Ханна открыла глаза, в сауне стало очень темно. Она почувствовала, что после непривычного приступа честности ей значительно полегчало. Гривастый проводник встал, плеснул воды на печку, снял с себя узкое полотенце и несколько раз взмахнул им, так что волна жара проникла в тела их обоих. Затем он снова сел и откинулся назад. Они продолжали впитывать тепло.
Он переложил фен в левую руку, повертел затекшей кистью правой руки и пустил воздух на переносицу, пытаясь угадать, какая ноздря освободится первой.
Всю беременность Марина думала – только бы скорее! Скорее бы закончилось это дурацкое состояние «тюлень в спячке». Понятно, что в спячку впадает медведь. Но даже косолапый теперь казался ей верхом изящества. Она именно тюлень. Лежать бы весь день на боку, не переворачиваясь, и… Грустить, между прочим. О том, что жизнь практически кончилась, так особенно и не порадовав. А дальше будет еще грустнее… Ей было немного стыдно за свои мысли – разве может так рассуждать будущая мать? Это же нонсенс какой-то. Но… Именно так и было. В женской консультации она наблюдала за беременными – те плыли по коридору с каким-то неземным остановившимся взглядом – внутрь себя, и на губах их блуждала странная, с какой-то сумасшедшинкой, тихая загадочная улыбка.
– Я тоже раньше часто завидовал успехам других. Часто и подолгу проклинал то, что менее талантливые, чем я, получают такие возможности, о которых я мог только мечтать.
И еще прикидывал, сколько же времени он убьет на то, чтобы полностью разморозить тело. Вначале он не догадывался, что труп промерз насквозь.
Ханна взглянула на него.
Еще была обида на мать. Совсем ума лишилась! То одно, то другое. Вечно придумывает какие-то дурацкие причины, чтобы не приехать. Может, климакс? После сорока бабы, говорят, совсем с ума съезжают. Она так обиделась, что даже перестала вообще звонить матери. И ничего себе – та тоже не проявлялась несколько дней. А потом позвонила – коротенько так, на три слова:
– Все нормально, Мариш? Новостей никаких?
Марина от обиды аж задохнулась:
– Ну какие у нас новости, мам? Это у тебя, видимо, жизнь бьет ключом!
Вероятно, существует формула, позволяющая вычислить, сколько требуется времени, чтобы разморозить данное количество человеческого мяса. Насколько он помнил, в медицинском колледже его этому не учили. Да он и вообще почти не помнил, чему его там пытались научить.
Людмила Петровна глупо захихикала и пожелала дочери спокойной ночи. И это в три часа дня!
И слава Богу!
Марина обижалась и на мужа – невнимателен, может нахамить, она его раздражает, и это очень заметно. Все понятно – беременная женщина все воспринимает трагично. Даже то, что трагичным вовсе и не является. Это азбука, и про это написано в куче журналов и книг.
И все же… Именно там написано и другое – что окружающие, особенно близкие родственники, должны быть с беременной особенно нежны, предупредительны, тактичны и терпеливы. И это тоже азбука.
Зазвонил телефон. Киркпатрик выключил фен. Крупные капли талой воды звонко капали в образовавшуюся на кафельном полу лужу. Скользко, и надо быть поосторожнее. Он поднял трубку.
«А буду ли я его любить?» – испуганно думала она про ребенка. Пока – никаких чувств. Вот совершенно никаких. А как, интересно, у других? И спросить-то не у кого… Близкие подружки еще в свободном полете. С маман разговаривать бесполезно – она в астрале.
Ну, не подойдешь же к мамашкам с колясками, сюсюкающим с блаженными улыбками, не спросишь: «А вы когда полюбили своего ребенка? Еще в утробе или чуть позже?» И у товарок в консультации не спросишь, тоже решат – отмороженная.
— Ну что у тебя там, Кристи? — спросил Уиллоус.
Ночами Марина прислушивалась к себе – клала руку на живот, слушала, как малыш толкается и шевелится внутри, словно рыбка в аквариуме. И опять – ничего… Она даже стала бояться – а вдруг у нее какая-то патология сознания? Вдруг она вообще никогда…
— Да ничего, Джек. Все еще растапливаю лед.
Ну, есть же матери-кукушки. Немного, но есть! И ей становилось страшно.
— Я думал, ты уже закончил. — В голосе Уиллоуса послышались недовольные нотки. — Сколько тебе еще нужно времени?
* * *
— Джек, местами лед очень толстый, а главное то, что тело промерзло насквозь. Сам рассуди: если вода на нем замерзла, значит, температура его была не выше нуля градусов, — сказал Киркпатрик. Он помолчал и спросил: — Понимаешь, к чему я веду?
Ночью отошли воды. Марина начала кричать и плакать. Денис, стиснув зубы (от раздражения?), вызвал такси и отвез ее в роддом. К утру она родила. И когда ей показали девочку, крошечную, ярко-красную, сморщенную, как засохший мандарин, она вдруг разрыдалась такими бурными и светлыми слезами, что испугались даже видавшие виды акушерки. А одна, лет пятидесяти, хмурая и очень строгая, вдруг улыбнулась и, вздохнув, сказала: «Еще наплачешься, девка. Слезы-то побереги. Жизнь впереди, ох, долгая!»
— В выходные, — проговорил Уиллоус, — температура опускалась до минус десяти. Сады Сун Ятсен были закрыты для посетителей с шести вечера в пятницу до понедельника. Этого времени достаточно, чтобы температура тела упала с нормальной до нуля?
Ночью она не спала – ждала утра, когда привезут малышей на кормление. Это было волнительнее первого свидания. Точнее, это и было их первое свидание – ее и дочери. И она, вскочив в пять утра – молодые матери еще пребывали в глубоком и наконец спокойном послеродовом сне, – умылась, почистила зубы и заплела волосы в косу. А когда медсестричка положила на ее кровать малышку, снова подступили слезы и перехватило дыхание – от умиления, восторга, любви… Такой любви, что сдавило горло. И сомнения, так мучившие ее всю беременность, наконец отступили.
— Не знаю, — ответил Киркпатрик, — это зависит от веса тела, а этого я определить не могу, он все еще покрыт толстым слоем льда.
* * *
Мать писала смешные записки, что совсем на нее было непохоже, пытаясь, видимо, развеселить и поддержать дочь. А муж писал записки короткие и сдержанные: «Поздравляю, спасибо, умница».
— Мы с Паркер сделали кое-какие расчеты и примерно вычислили, сколько времени был открыт кран, — сказал Уиллоус. — Нам кажется, что часов семь-восемь.
Адвокат и вправду долго не обращал внимания на сообщения «сумасшедших из России», но все же, когда в очередной раз приехал к своему клиенту в психушку, протянул ему экран.
А встречали ее у роддома трое: муж – с букетом банальных гвоздик, развеселая маман и… представительный и довольно симпатичный мужчина, очень смущенный, державшийся чуть в стороне – и представленный как новоиспеченный муж Людмилы Петровны.
— А во сколько Янг нашел тело Ли?
Хуан Фернандес Карбонеро изменился в лице так, словно ему в вену ввели хлористый кальций. Он открыл рот, часто задышал, кровь закипела и ударила в мозг. Один за другим испанец открывал видеофайлы, ходил по палате взад-вперед и тряс головой.
— Утром, около половины седьмого.
Денис скривился, а Марине было все равно – ее занимала только дочка, от которой она не могла отвести глаз. Ее девочка, ее малышка. Главный человек в ее жизни. А на остальных наплевать! На мужа, не ставшего ни на минуту роднее – даже после рождения дочки. На заполошную и очень счастливую мамашу, даже не пытающуюся этого скрыть. И на этого нового знакомца – приятного, кстати, и, кажется, в отличие от маман, вполне вменяемого.
– С вами все в порядке? – спросил адвокат. – Может, позвать врача?
— Значит, кран открыли между десятью и двенадцатью ночи?
Дома, обнаружив отсутствие всего – начиная с кроватки, коляски, приданого и праздничного обеда, видя растерянность и дрожащие от обиды губы молодой матери, новоиспеченный муж матери укоризненно посмотрел на жену и покачал головой:
– Нет! – отрезал пациент. – Отныне приносите каждый новый фрагмент, который пришлют мои друзья. Я заплачу.
— Да, где-то так.
– Ох, Люда, Люда…
– Какие проблемы? – удивился юрист. – Я принесу вам телефон, и общайтесь с вашими товарищами сколько влезет!
— Тогда Ли был убит по крайней мере за сутки до того, как его оставили на льду водоема. И когда его туда принесли, он уже был заморожен.
Дениса он взглядом даже не удостоил. Быстро одевшись, вышел из квартиры и возник снова через пару часов, ввезя в дом коляску, упаковку с деревянной кроваткой, сумку с ползунками и пеленками и, что самое смешное и трогательное, картонную коробку из ресторана, в которую были тщательно и с любовью упакованы переложенные бумагой (чтобы не остыло) шашлык, еще теплые лепешки с сыром и без, курица в ореховом соусе, тушенные с чесноком баклажаны и даже кусочки торта, проложенные салфеткой и все же слегка покалеченные и примятые, со сбившимися набок шоколадными украшениями.
– Нет! – опять огрызнулся Хуан. – Принесите мне телефон и пересылайте туда новые кадры из России.
— Значит, тело сутки держали на холоде, прежде чем превратить его в ледяную скульптуру?
Он строго посмотрел на мать, твердо сказал:
– Договорились, – кивнул его поверенный, а про себя подумал: «Идиоты. Они все идиоты».
— Именно так.
– Люда! – и кивнул на коробку.
— Через сколько времени он оттает, док?
Мать все поняла, покраснела и бросилась на кухню – разбирать всю эту сказочную вкусноту и накрывать на стол.
Глава 32
— Думаю, дня через два. Это минимум.
Потом был быстрый кивок в сторону молодого отца, и закипела работа. Была собрана кроватка, разложены пеленки и бутылочки, расставлены пузырьки с марганцовкой, зеленкой, детским кремом и укропной водой.
Послание
Уиллоус вздохнул и повесил трубку, а Киркпатрик вернулся к столу. Он внимательно вгляделся в лицо Ли. Кожа имела слегка зеленоватый оттенок, волосы зачесаны назад, над левым ухом, освобожденная ото льда, выбивалась маленькая прядка. Кристи едва не воспользовался собственной расческой, чтобы устранить этот маленький беспорядок. Глаза Ли были широко открыты и смотрели в далекую даль, неподвластную человеческим чувствам. Должно быть, так и полагается при медитации: освободиться от оболочки собственного тела. Так? Киркпатрик протянул руку и тихонько сжал двумя пальцами нос Ли. На его ладонь упали две сосульки, освободившие наконец ноздри.
– Ну, вы даете! – с восторгом выдохнула Марина.
Фаричка росла как на дрожжах. Она еще припадала на задние лапы, но уже опушилась и стала похожа на картинки хитрых лисиц в русских сказках – с раскосыми глазками, белым воротничком, черными гольфами, как у Рафика, и нереально пушистым огненным хвостом.
– Опыт, девочка, сын ошибок трудных… У меня ведь два внука. И очень бестолковая невестка, – тяжело и грустно вздохнул он.
Ли сидел неподвижно. Да и чего еще можно ожидать от человека, который на ощупь холоднее, чем стакан, наполненный ледяным коктейлем?
Она была продолжением Батутовны, вилась у нее под ногами, чем со временем стала вызывать ревность у Шалавы и Хосе. Кошка-спасительница стала частенько покусывать Фаричку и даже била ее лапой по наглой рыжей морде. Черный пес с серебряными яйцами просто тоскливо скулил от несправедливости. Лисица отбрыкивалась, отфыркивалась, но зла на них не держала. Она была толерантной, как и все носители гена Рафаила. Более того, Фаричка удивительно повлияла на хозяев этого дома. Батутовна стала плюшевой, покладистой, недрачливой. Анатоль – спокойно принимающим все тещины глюки и закидоны.
Маминого мужа, Валерочку, она тогда полюбила сразу и навсегда, грустно отметив, что жизненная несправедливость еще раз явила себя во всей красе – везет совсем не тем, которым повезти должно и обязано. Мать, конечно, человек родной и любимый, но… Росомаха – не приведи господи! А вот повезло так повезло, нечего сказать. И это при нынешнем-то дефиците мужиков любого возраста. Не говоря уже про людей зрелых и жизнью пообтертых.
Киркпатрик взмахнул феном. Капля воды, повисшая на ресницах Ли, едва заметно дрожала. Он вспомнил фильм, который как-то ночью смотрел по телевизору. Исследователи нашли вмерзшее в айсберг тело древнего человека. Неандерталец провел в замороженном состоянии несколько тысяч лет. Ученые сделали роковую ошибку — растопили лед. И были тут же съедены.
Спустя год, в середине октября, возле дома вновь зашелся вонючей отрыжкой мотоцикл тетки из Запёздья. И снова она стала вестником великого события.
Судьба! Та, что и на печке найдет!
Поделом. Могли бы и сообразить, какой аппетит разыгрался у парня после двух-трех тысячелетий полного поста.
– Генерал Красавцев! – кокетничая наотмашь накрашенным ртом, крикнула торговка. – Вам письмо от президента, пляшите!
Девочка, названная Юлькой, оказалась беспокойной – ночи были бессонными и словно в тумане. Денис раздражался, хватал подушку и уходил спать в соседнюю комнату: «Мне завтра на работу, а ты можешь дрыхнуть хоть целый день».
Киркпатрик протянул руку к дрожащей на ресницах Ли капле воды. Конечно, существуют самые банальные и вполне физические причины. Машины, которые постоянно проезжают мимо, вибрация, хотя и самая незначительная для человеческих органов, но она же существует, присутствует в нашей жизни.
Анатоль лениво подрыгал ногами, как кошка, стряхивающая воду с лап.
Дрыхнуть! Насмешил. Не было и получаса, чтобы приклонить голову. Марина моталась, словно сомнамбула, – все на автомате, голова ничего не соображала, руки дрожали, как у пьяницы, подкашивались колени.
Нет, Кристи был абсолютно уверен: Ли мертв.
– Президента чего? Товарищества садоводов Запёздья? – съязвил он.
Хотелось одного – спать, спать и спать. Вот лечь в кровать, рухнуть и… провалиться в счастье. И чтобы сутки или двое… Не слышать детского плача и не думать о том, что надо вскочить, развести и подогреть смесь и поменять пеленки.
И все-таки он слегка надавил указательным пальцем на глазное яблоко трупа. Оно оказалось холодным и твердым на ощупь. Его глаза, его мозг были заморожены до такого состояния, что по жесткости напоминали шар для игры в кегельбан.
– Да вот еще! Президента России! Точнее, не вам. Испанцу, который здесь жил. Но начальник почты сказал, что отдаст только представителю МВД.
Иногда снова наваливалась апатия: неужели это никогда не кончится? Неужели она никогда больше не будет принадлежать себе? Не сделает прическу, маникюр… Не наденет красивое платье. Не сядет в ресторане за столик, где свет такой мягкий и приглушенный, и ее спутник (почему-то представлялось, что это вовсе не Денис) не будет смотреть на нее нежно и с интересом, который может вызвать только молодая, очень красивая и желанная женщина.
Снова зазвонил телефон. Киркпатрик вскрикнул и выронил фен прямо в лужу талой воды. Ярко-оранжевая электрическая дуга поднялась от фена к оцинкованному столу, и в воздухе запахло расплавленной пластмассой. Потом где-то в недрах старого здания сработал автоматический предохранитель, и везде погас свет.
Красавцев кивнул.
Людмила Петровна приезжала раз в неделю, и то, как предполагала Марина, по настоянию Валерочки. Он заезжал за ней после работы, обязательно поднимался в квартиру, тетешкался с Юлькой и приносил несколько пакетов с провизией и подарками для внучки – именно так он называл Маринину дочь.
И вдруг в темноте он услышал, как на кафельный пол упал кусок льда.
– Тебя проводить до почты-то? – сокращая дистанцию, предложила соседка.
Мать помогала бестолково – крутилась под ногами, проливала суп и колотила тарелки. Марина раздражалась:
Сердце Киркпатрика замерло, потом застучало так, что он задохнулся. Он замер и не шевелился, как будто это могло спасти ему жизнь.
– Да сам дойду, не развалюсь, – попытался отбрыкаться Анатоль.
– Ты, мам, как во сне или в глубоком обмороке.
Ему на помощь, как овчарка, выскочила Батутовна.
Наконец раздался щелчок и стало светло — включился резервный источник питания. Киркпатрик взял себя в руки. Господи, какой страх он только что пережил! Подойдя к раковине, он ополоснул лицо холодной водой и мысленно поклялся себе, что никто никогда не узнает, что в его жизни был день, когда все фильмы ужасов, которые он смотрел, встали у него перед глазами как наяву и он чуть не умер от страха.
А мать по-прежнему словно пребывала на другой планете. Только когда появлялся на пороге «Валерочка», она по-прежнему вспыхивала, как девочка, и сразу хорошела лицом.
– Пошла вон отсюда, шмара! Не таращь на него свои зенки, не про тебя король! Сказал, что сам пойдет, значит, сам пойдет!
Радость за мать, конечно, была. Но и раздражение никуда не делось. «Лучше бы не приезжала вовсе», – думала Марина, выметая из-под стола осколки разбитой тарелки или чашки.
– Ой, да подумаешь, личный секретарь, рожа в складку. Командуй своей зверофермой, а то я тебе глаза повыцарапаю, – фыркнула тетка и газанула так, что над островом поднялся клуб дыма, похожий на атомный гриб.
Глава 6
Денис с дочкой был довольно сдержан и на Маринины просьбы «погулять с ребенком хотя бы в выходные», чтобы она могла приложиться к подушке на час или полтора, слышала всегда одно: «А я не устал? Я, между прочим, всю неделю работал!» И, громко хлопнув дверью, он уходил в свою комнату. Конечно, начались скандалы. Напряжение росло не по дням, а по часам. Однажды Марина бросила:
В отделении Запёздья Красавцева встретили как ревизора. Все замерли. Почтальонша лично вышла из своего залапанного зазеркалья и вручила большой конверт, подобный предыдущему.
Промерзнув до костей, Гаррет негнущимися ногами торопливо шагал по переулку.
– А я и не знала, что ты такая сволочь!
Анатоль было подумал, что Хуан снова одарил его наследством, но вспомнил, что письмо было на имя испанца. Он достал из кармана камуфляжных штанов узенькие очки, какие продавались в каждом городском киоске, и водрузил на нос. В графе «От кого» было напечатано: «Совет по грантам Президента Российской Федерации». Генерал моментально вспотел и отер лоб в предвкушении чего-то необычайного.
— Ну же, — прошептал Билли, — ну, давай. Скорее, ты, козел!
Денис, сузив глаза, спокойно ответил:
– Распишитесь, – почтальонша протянула бланк.
– А что ты хотела? Пламенной любви? Помнится, речь о ней никогда и не шла – ни с твоей, ни с моей стороны. Или я что-то путаю? Да и вообще, – он брезгливо поморщился, – этот наш с тобой брак, знаешь ли… Чушь какая-то и хрень на постном масле.
Гаррет повернулся. Насквозь ржавый «пинто» Билли стоял под рябиной. Ледяной ветер сорвал с нее последние мертвые листья, и на голых ветвях остались только гроздья сморщенных красных ягод. Хромированные детали «пинто», точнее, то, что от них осталось, блестели в свете уличного фонаря. Черт бы побрал эту машину! У Гаррета был шестьдесят пятый «мустанг», у него и движок помощнее, и к тому же он черный. Гаррет тратил на машину все, что мог выкроить. Он родную мать не любил так, как ее. Они приехали на «пинто», потому что «мустанг» стоял в гараже, дожидаясь нового топливного насоса, купить который Гаррет пока не мог. «Фольксваген-гольф» зеленого цвета, который они собирались взломать, был почти новенький и стоил, наверное, тысяч восемь, да еще стереосистема — тысячи три, не меньше, — панель приборов просто начинена электроникой: кассетная дека «Блаупункт», проигрыватель лазерных компакт-дисков, колонки и репродуктор низких тонов — все «Альпина»; и ко всему этому еще и усилитель «Сони» на двести ватт. «Гольф» стоял за булочной. Его владелец работал с двух часов ночи до полудня, и этого времени Билли и Гаррету вполне хватит, чтобы исчезнуть вместе со стереосистемой.