– В вашем заключении я, по крайней мере, не услышал ничего оскорбительного, – успокоил девушку комиссар. – Не говоря о том, что оно верно с медицинской точки зрения. Шерпа и в самом деле был болен именно шизофренией. Но это не исключает того, что он мог написать нечто для нас важное. Именно поэтому я вас и спрашиваю: ничего больше не припомните?

– Нет как будто.

– Ничего, кроме того, что в его послании упоминался Форселль?

– Да, хотя…

– Что еще?

– Вы сказали, он спасал людей?

– Именно так.

– Помню, речь как будто шла о том, что Форселль не хотел, чтобы его спасали.

– Вот как? А если конкретнее?

– Даже не знаю… просто у меня возникла такая мысль. Не уверена, что я прочитала правильно. Знаете, автобус… а на следующий день листовки уже не было.

– Да, я знаю. – Бублански кивнул.

* * *

Позже, когда девушка ушла, у комиссара возникло странное чувство, будто он занимается толкованием снов. Бублански долго смотрел на фотографии Клары Энгельман, сделанные американской экспедицией спустя год. Реактивные ветры отнесли тело Клары на сотни метров от Виктора Гранкина, но она все так же протягивала к нему руки, как будто умоляла о чем-то. Или нет… в такой позе Клара больше напоминала младенца, который тянется к матери.

Что же там все-таки произошло? Похоже, ничего, кроме того, о чем уже писали сотни раз. Но ни в чем нельзя быть уверенным. В этой истории постоянно всплывали все новые детали. С какой стати, к примеру, этот шерпа так заинтересовал военных, что они заткнули рот врачам психиатрической клиники? Бублански уже связывался с Класом Бергом из МУСТа, и тот обещал все объяснить завтра в первой половине дня, вот только… взамен он собирался, в свою очередь, задать несколько вопросов господину Бублански, а этого комиссар ох как не любил. Не то чтобы слишком высоко задирал нос, а просто не терпел, когда мешают расследованию.

Бублански закрыл снимки Клары Энгельман на мониторе и позвонил секретарю министерства Сванте Линдбергу. Но тот снова не ответил, и тогда комиссар поднялся из-за стола и решил немного прогуляться.

* * *

Сванте Линдберг вошел в холл. В прошлый раз Ребека Форселль была с ним не слишком приветлива, поэтому у него и в самом деле не было особых причин возвращаться в больницу. Но охранники сообщили, что Юханнес пришел в сознание, а значит, Сванте должен был поговорить с ним, и как можно скорее, пока… Собственно, он плохо представлял себе эту беседу. Было ясно только, что нужно любой ценой заставить министра молчать.

Не желая создавать лишних проблем, Сванте Линдберг отключил мобильник. Разговаривать с Микаэлем Блумквистом или отвечать комиссару Бублански, который вот уже в третий раз пытался до него дозвониться, – последнее, что ему сейчас было нужно.

В портфеле Линдберга лежали секретные документы о русской дезинформационной кампании. Сами по себе они не представляли большой ценности, но давали прекрасный повод для приватной беседы с министром. Только с глазу на глаз, Сванте верил, что у него это получится.

В нос ударили больничные запахи – аммиак, дезинфицирующие средства. Сванте огляделся, не прячется ли где журналист. Что, если Блумквист уже пронюхал о его главной тайне и поджидает где-нибудь в укромном уголке? Но Линдберг не замечал никого, кроме больных и персонала. Мимо провезли мужчину с бледно-серым лицом, похоже, покойника.

Сванте уставился в пол, чтобы ничего этого не видеть. И тут возле банкомата, напротив аптеки, мелькнула высокая женская фигура в сером жакете. Неужели Ребека? Определенно, она. Сванте узнал ее манеру двигаться, чуть склонив набок голову. Он подумал было подойти поздороваться, но потом решил не выдавать себя. Этот его визит к Юханнесу должен оставаться в тайне как можно дольше.

Сванте направился к лифтам. Потом ему вдруг подумалось, что Ребека стояла там не одна, и он оглянулся. На этот раз женщины в сером возле банкомата не было. Неужели померещилось? В любом случае не стоило утруждать этим голову. Но тут Сванте бросилась в глаза потолочная колонна, как раз в том месте, где только что стояла Ребека. Что, если она от него спряталась? Это было бы странно, хотя… Линдберг направился к колонне, ускоряя шаг, и вскоре снова увидел нечто похожее на ее серый жакет.

Сванте шагал все решительнее, хотя и плохо представлял себе, что ей скажет. Что, в самом деле, за манера – прятаться? Как видно, от возмущения он плохо глядел под ноги, потому что посредине холла вдруг поскользнулся и упал. Сванте сам не понял, как это произошло. Услышал быстро удаляющиеся шаги, поднялся, выругался и пустился в погоню.

Часть III. Служить двум господам

Двойные агенты нередко производят впечатление самых лояльных, но на самом деле служат другим хозяевам. Иногда втереться в доверие к врагу и окружить себя дымовой завесой – их изначальная задача. Но бывает, что они сворачивают с пути из идейных соображений, сменив политические убеждения или соблазнившись деньгами или другими посулами. Трудно бывает определить, на кого они работают. Иногда двойные агенты и сами не знают этого.
Глава 25

27 августа

Катрин Линдос все еще не ела, только выпила чаю. Она прочитала статью о Форселле и Эвересте и теперь снова подумала о нищем с Мириаторгет.

Этот попрошайка стал для нее загадкой, которую Катрин непременно должна была разгадать. Но вместе с ним возвращалось и другое – детство, Индия и Непал. Когда положение стало совсем плачевным, родители подались из Катманду в Кхумбу. Они не слишком далеко продвинулись в горы, потому что отцовские ломки становились все жестче. Но вполне достаточно, чтобы немного познакомиться с местным населением.

И теперь, после всего того, что написал и рассказал ей Микаэль, Катрин не могла избавиться от мысли, что бродяга с Мариаторгет напомнил ей не столько Фрик-стрит, сколько долину Кхумбу.

«Этот человек – шерпа?» – спросила она Микаэля в следующем сообщении.

Ответ пришел тут же:

«Я не могу обсуждать с тобой это, ты из лагеря конкурентов».

«Ты достаточно открыл мне в предыдущем сообщении».

«Я идиот».

«А я враг».

«Именно. Придумай маневр поинтересней».

«Уже работаю над этим».

«Скучаю по тебе», – написал он.

«Прекрати», – подумала Катрин и тут же улыбнулась: «Наконец-то». Правда, решила оставить признание Блумквиста без ответа. Вместо этого прошла на кухню и включила на полную громкость Эммилу Харрис. Вернувшись в гостиную, увидела на мобильнике новое сообщение от Микаэля.

«Мы можем увидеться?»

«Никогда в жизни, – мысленно испугалась Катрин. – Никогда».

«Где?» – написала она.

«Договоримся по линии “Сигнал”».

Минуту спустя он перезвонил ей по секретной линии и предложил отель «Людмар».

«О’кей», – ответила Катрин. Не «давай», не «здорово», а просто «о’кей».

После чего переоделась, попросила соседа позаботиться о кошке и начала собирать вещи.

* * *

Камилла стояла на балконе. Собиралась гроза. На ее руки и плечи уже упало несколько капель, но она не спешила уходить в комнату. Там, на Страндвеген и на лодках в море, протекала настоящая жизнь, от которой Камилла оказалась оторвана. Только наблюдая ее со стороны, она и понимала, чего лишилась. «Это невозможно, – думала она. – Пора положить этому конец».

Камилла прикрыла глаза, подставив лоб холодным каплям. Попробовала думать о будущем, но память снова и снова возвращала в прошлое, на Лундагатан. И Камилла снова слышала Агнету, которая велела ей убираться прочь, и видела Лисбет, которая молчала и молчала, словно хотела свести их всех в могилу своей безмолвной злобой.

Она ощутила на плече чью-то руку. Это был Галинов, который тоже вышел на балкон. Камилла посмотрела в его красивое улыбающееся лицо и прижалась к его груди.

– Моя девочка, – сказал Галинов. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Что-то по тебе не заметно.

Камилла посмотрела в сторону набережной.

– Все образуется, вот увидишь, – продолжал Галинов.

Она заглянула ему в глаза.

– Что-нибудь случилось?

– У нас гости.

– Кто на этот раз?

– Твои любимые бандиты.

Камилла кивнула и вошла в комнату. Там уже был Марко и с ним еще один неприятный тип в джинсах, дешевой коричневой куртке и синяком под глазом. Несмотря на почти двухметровый рост и крепкое сложение, выглядел он жалко.

– Конни есть что рассказать нам, – кивнул на него Марко.

– Почему же он молчит?

– Я наблюдал за квартирой Блумквиста, – начал Конни.

– Я вижу, – усмехнулась Камилла.

– На него напали, – вступился за коллегу Марко.

Камилла остановила взгляд на разбитой губе Конни.

– Кто?

– Саландер.

Камилла оглянулась на Галинова.

– Он ведь выше тебя, верно? – спросила она по-русски.

– Уж точно тяжелее, – кивнул Галинов. – И хуже одет.

– Рост моей сестры сто пятьдесят два сантиметра, – продолжала Камилла по-шведски, – при этом она тощая, как палка. И ты… получил от нее взбучку?

– Она напала неожиданно.

– Саландер отобрала у него телефон, – снова вмешался в разговор Марко. – И отправила сообщение всем членам клуба.

– Что за сообщение?

– О том, что Конни есть что нам сказать.

– Мы слушаем тебя, Конни.

– Саландер передала, что придет за всеми нами, если мы не прекратим слежку за Блумквистом.

– Но потом она добавила кое-что еще, – подхватил Марко.

– Что же?

– Что придет за нами в любом случае и уничтожит клуб.

– Какая наглость! – Камилла сама не понимала, как ей удается сохранить спокойствие.

– И еще… – осторожно продолжил Марко.

– Что еще?

– В мобильнике была кое-какая важная информация, которую Саландер стерла. Мы очень переживаем по этому поводу.

– Вам есть о чем переживать и без Саландер, – ответила Камилла.

Она хотела, чтобы это прозвучало с сарказмом и скрытой угрозой, но вышло неубедительно. Камилла была растеряна, слова Марко сбили ее с толку. Предоставив Ивану Галинову продолжать разговор, она удалилась в свою комнату, чтобы остаться наедине с прошлым.

* * *

Ребека Форселль плохо понимала, что делает. Когда Юханнес прошептал: «Он не должен меня видеть», она подставила подножку Сванте Линдбергу, а потом оба выбежали через дверь-вертушку на дождь.

На стоянке такси Юханнес выбрал обычную машину, без логотипа транспортной компании и неумолимо тикающего счетчика.

– Поехали, – велел он смуглому водителю с сонными глазами.

– Куда? – спросил тот.

Ребека вопросительно оглянулась на мужа, но тот молчал.

– Через мост Сольнабрун, в город, – ответила за него она.

Шофер нехотя кивнул, и тут Ребека поняла, почему Юханнес выбрал именно эту машину. Парень на водительском сиденье с лицом мигранта был бесконечно далек от политических баталий и знать не знал ни о какой газетной травле. Поэтому вид Юханнеса Форселля не вызвал у него никаких эмоций.

Это избавляло от некоторых дополнительных проблем, но нисколько не спасало ситуацию в целом. Когда машина проезжала мимо кладбища, Ребека попыталась осознать, что же все-таки произошло.

Собственно, она не совершила ничего непоправимого. Ребека была дипломированным врачом, а ее муж нуждался в покое, который ему не могла предоставить суетливая больничная обстановка. Нужно было всего-то предупредить врача и медсестер, пока те не подняли панику.

– Ты должен объясниться, – прошептала она Юханнесу. – Все выглядит слишком безумно.

– Помнишь профессора по международным отношениям, которого мы встречали во французском посольстве? – спросил Юханнес.

– Янек Ковальски?

Юханнес кивнул. Ребека посмотрела на него с недоумением. Ковальски никак нельзя было назвать ни их другом, ни даже добрым знакомым. Даже имя Ребека вспомнила только потому, что не так давно читала его статью о границах свободы слова.

– Ковальски, – подтвердил Юханнес. – Он живет на Далагатан. Переночуем у него.

– Но почему? – почти возмутилась Ребека. – Мы же его почти не знаем.

– Я его знаю, – ответил муж тоном, который Ребеке не понравился.

С Ковальски они здоровались в посольстве. Обменялись несколькими вежливыми фразами, как совершенно чужие люди. Значит, это была игра? Спектакль?

– Переночуем у кого скажешь, – выдавила сквозь зубы Ребека. – Но ты должен мне все объяснить.

Юханнес поднял на нее глаза.

– Я объясню. Сама решишь потом, что тебе делать.

– Что я должна решить? – удивилась Ребека.

– Стоит ли со мной оставаться.

Она не ответила. Взглянула на мост Сольнабрун за окном и попросила водителя ехать на Далагатан.

Ребека думала о том, что могло бы заставить ее бросить Юханнеса.

Что же такое там произошло, если на кон поставлена их любовь?

* * *

Катрин Линдос миновала Нюторгет, повернула на Гётгатан и сразу повеселела. Но, боже, какой начался дождь, настоящий ливень! Она почти побежала по улице с дорожной сумкой в руке. Похоже, с вещами Катрин, как обычно, перестраховалась, набрала всего на несколько недель вперед. С другой стороны, кто знает, как долго придется задержаться в отеле… Ведь Микаэлю нельзя возвращаться домой, и он должен работать. Последнего, впрочем, никто не отменял и в ее отношении.

Часы показывали половину десятого вечера, но только сейчас Катрин почувствовала, как голодна. Последний раз она ела утром. Прошла мимо кинотеатра «Виктория» и театра «Гёта-Лейон». Ей было не по себе, несмотря на свежий воздух и непринужденную городскую обстановку. И это неприятное чувство не отпускало.

Она оглянулась на Мариаторгет. Там под дождем выстроилась очередь молодых людей – вероятно, за билетами на какой-нибудь концерт. Катрин поспешила к метро и уже собиралась спуститься в переход, как вдруг остановилась и огляделась.

Ничего подозрительного она не увидела – ни призраков прошлого, ни кого-нибудь, кто хотя бы отдаленно походил на потенциального террориста из Сети. Спустилась по лестнице, миновала турникеты и вышла на платформу. Она всячески пыталась внушить себе, что всё в порядке. Похоже, в конце концов это у нее получилось, хотя бы отчасти.

Но беспокойство снова настигло ее, когда Катрин вышла под дождь на станции «Сентрален». По Хамнгатан миновала парк Кунгстредхольмен, оказалась на Бласихольмене, ускорила шаг и, запыхавшись, вбежала в вестибюль отеля. По винтовой лестнице поднялась к регистрационной стойке, за которой приветливо улыбалась смуглая девушка лет двадцати. Катрин поздоровалась и тут же растерялась, услышав за спиной шаги.

Она не помнила, под каким именем Микаэль Блумквист забронировал номер. Оно как будто начиналось на «Б», – Боман, Бродин, Броден, Бромберг…

– Мы забронировали номер… – начала Катрин и осеклась.

Конечно, можно было заглянуть в мобильник, но это выглядело бы странно. Девушка за стойкой могла заподозрить неладное. Краем глаза взглянув на дисплей и убедившись, что фамилия действительно «Боман», Катрин назвала ее вслух, но так тихо, что дежурная не расслышала. Катрин повторила, уже громче – и тут не выдержала и оглянулась.

За спиной никого не было. Длинноволосый мужчина в джинсовой куртке выскочил из стеклянных дверей, пока Катрин разговаривала с девушкой. Он пробыл в вестибюле несколько секунд, и это было странно. Может, отель не понравился ему с первого взгляда или показался слишком дорогим?

Катрин решила забыть о нем и взяла ключи. Поднялась в номер с широкой двуспальной кроватью, застеленной небесно-голубым бельем, и остановилась в недоумении. Блумквиста не было. Что она должна была делать? Катрин решила принять душ, достать бутылку красного вина из мини-бара и заказать гамбургер с картофелем фри, но ничего из этого не помогло. Ни душ, ни еда, ни алкоголь не смогли заглушить ее беспокойство.

* * *

Янек Ковальски жил не совсем на Далагатан. Но со стороны этой улицы они подъехали к его дому по Вестеросгатан через внутренний двор. Потом, преодолев пять лестничных пролетов, поднялись в просторную квартиру – не сказать чтобы совсем неуютную, но чрезмерно захламленную. Типичное жилище холостяка-интеллектуала старой закваски, который, имея достаточно денег и вкуса, никак не может выбрать время немного прибраться.

Бокалов, чашек и фарфоровых фигурок – всего там было в изобилии. В первую очередь, конечно, книг, которые лежали везде. Сам Ковальски, взъерошенный и небритый, без костюма, который был на нем в посольстве, смотрелся богемно – несмотря на семьдесят пять лет и тонкую кашемировую кофту, местами, правда, подпорченную молью.

– Дорогие друзья, я так за вас беспокоился…

Он обнял Юханнеса и поцеловал Ребеку в щеку.

Они и в самом деле общались как старые знакомые. Пошептавшись на кухне, вернулись через двадцать минут с чаем, бутылкой белого вина и английскими сэндвичами. Оба были серьезны.

– Дорогая Ребека, – сказал Ковальски, – ваш муж велел мне быть искренним, и я скрепя сердце подчиняюсь. Признаюсь, подобное дается мне нелегко. Но я попытаюсь быть с вами честным и заранее прошу прощения, если у меня это плохо получится.

Ребеке не понравился его тон – пессимистичный и одновременно кокетливый. Хотя, похоже, старик просто нервничал. Руки дрожали, когда он разливал чай.

– Начну с главного, – сказал он. – В том, что вы познакомились, – моя заслуга.

– То есть? – не поняла Ребека.

– Это я отправил Юханнеса на Эверест. Непростительная дерзость с моей стороны, согласен. Но Юханнес сам того хотел. В конце концов, он дитя природы и привык жить за городом.

– Теперь я вообще ничего не понимаю, – призналась Ребека.

– Нас с Юханнесом свела служба. Мы познакомились в России и быстро стали друзьями. Я рано разглядел его возможности.

– В каком смысле?

– Во всех смыслах, Ребека. Иногда Юханнесу, правда, не хватало терпения, но в целом он был и остается образцовым офицером.

– То есть вы тоже военный?

– Я был… – Ковальски осекся, – маленький польский мальчик, которого привезли в Британию. Польский беженец, спасенный старушкой-Англией, чем я мог ее отблагодарить? Можно сказать, офицером военной разведки я стал из чувства долга.

– Вы служили в МИ-шесть[36]?

– Ну… давайте не будем откровенны сверх необходимого. В конце концов, на пенсии я очутился здесь. И не столько из любви к этой стране, сколько в силу обстоятельств, не в последнюю очередь ставших следствием нашей тогдашней работы. А в ней хватало риска и без Эвереста, это вы, наверное, понимаете, Ребека.

– О чем вы?

– Прежде всего, о перебежчиках и «кротах» из ГРУ. Как реальных, так и подозреваемых… ну и воображаемых, конечно, – понизив голос, добавил Ковальски. – До моих коллег в Лондоне дошли слухи, будто шведские секретные службы вышли на серьезную группировку ГРУ, известную в том числе и благодаря некоей персоне, с которой мы сегодня имеем дело.

– Вы говорите загадками.

– Я предупреждал, что мне будет трудно… Но для вас поясню, что имел в виду Микаэль Блумквист, который открыл для общественности проделки Залаченко. О нем же сегодня сказано слишком много – и ничего. Ничего из того, что мы шептали друг другу на ухо в то время.

– Что же вы такого шептали?

– Ну… как бы это получше сформулировать… Мне следовало бы отрепетировать это для начала. Особый отдел шведской секретной полиции защищал Александра Залаченко всеми доступными средствами, потому что тот якобы предоставил ценную информацию, касающуюся русской военной разведки.

– Все так, – перебила Ковальски Ребека. – И еще Залаченко имел дочь, если я правильно это называю, Лисбет… с которой ужасно обращался.

– Именно, ведь они развязали ему руки. Предоставили делать что угодно – насиловать дочерей, избивать жену, создавать преступные синдикаты… пока он не открыл свое истинное лицо. Но тогда… они шли на любые жертвы ради высшей цели.

– Национальной безопасности.

– Я бы воздержался от высокопарных оборотов. Скорее, ими двигало осознание собственной исключительности и… вседозволенности, по крайней мере некоторыми из них… Но в целом, боюсь, дело было даже не в этом.

– А в чем?

– Мы получили информацию, что Залаченко остался верен России. Он был двойным агентом, вплоть до своей смерти, и сдал ГРУ гораздо больше, чем успел передать СЭПО.

– Боже мой… – вырвалось у Ребеки.

– Именно, и мы чувствовали примерно то же. Но на тот момент это были не более чем догадки, которые требовали надежных доказательств. Спустя некоторое время мы вышли на подполковника русской разведки, который публично был гражданским лицом и работал консультантом по вопросам безопасности в туристическом бизнесе, но на самом деле прикрывал одно внутреннее расследование ГРУ, вышедшее на масштабнейшую коррупционную группировку.

– О чем вы?

– Несколько агентов ГРУ оказались связанными с преступным синдикатом. Но главное, этот человек был возмущен тем, что его начальство закрывало на это глаза. Он хотел порвать с ГРУ и полностью посвятить себя любимому делу – альпинизму.

– Мы говорим о Гранкине? – догадалась Ребека.

– Совершенно верно, мы говорим о доброй памяти Викторе Гранкине. В высшей степени интересной личности, не правда ли?

– Ну… да, пожалуй, – смущенно согласилась она.

– Вы являлись врачом в той экспедиции, и это было для нас удивительно само по себе.

– Для меня тоже, – призналась Ребека. – Помню, как в то время ни с того ни с сего возжаждала приключений, и на конференции в Осло коллеги посоветовали мне Гранкина.

– Мы знаем.

– Тогда продолжайте.

– Гранкин производил впечатление человека, не знающего сомнения, не так ли? Этакий рыцарь без страха и упрека. Но на самом деле он был крайне противоречивой натурой – интеллектуал и романтик с большими комплексами. Мы вышли на него в феврале две тысячи восьмого и были уверены, что он не только знает о том, какую игру ведет Залаченко, но и тяжело переживает этот сговор своего начальства с мафией. Что он боится ГРУ и нуждается в защите и новых друзьях. Именно поэтому я и решился послать Юханнеса в экспедицию Гранкина на Эверест. Мы полагали, что эта авантюра, как ничто другое, укрепит будущий союз.

– Боже мой… – воскликнула Ребека. – Так ты отправился туда с целью завербовать Гранкина?

– Это был сценарий мечты, – ответил за него Ковальски.

– Ну а что Сванте?

– Сванте – самая печальная глава нашей истории, – продолжал Ковальски. – Правда, тогда мы этого не знали. Он попал в экспедицию по настоянию Юханнеса, и это было справедливое требование. Конечно, мы хотели, чтобы рядом с Юханнесом был кто-нибудь из наших. А Сванте знал Россию, работал с Юханнесом в МУСТе и, кроме того, был искусным скалолазом. Идеальная кандидатура, с какой стороны ни посмотри. Кроме того, мы не открыли ему всей картины, чему сегодня остается только радоваться. Моего имени он, к примеру, никогда не слышал и не знал, что наша операция в целом скорее британская, чем шведская.

– Нет, я все равно не понимаю… – растерянно повторила Ребека. – То есть все это была не более чем шпионская операция?

– Разумеется, нет, – успокоил ее Ковальски. – В экспедиции Юханнес познакомился с вами, а мы… ну да, на месте у нас появилась возможность внимательней присмотреться к Виктору.

– Все равно, почему я узнаю об этом только сейчас?

– Мне жаль, что вам приходится выслушивать правду при таких обстоятельствах.

– И что было дальше, ну… я имею в виду до того, как произошла эта катастрофа?

Юханнес всплеснул руками, и слово снова взял Янек.

– На этот счет мы с Юханнесом придерживаемся разных точек зрения. Я считаю, что он проделал гигантскую работу. Он вошел в доверие к Виктору Гранкину, и одно это выглядело многообещающе. С другой стороны, ситуация становилась все более напряженной, и мы непростительно давили на Виктора. Ведь мы озадачили его в самый ответственный момент, как раз накануне восхождения. Юханнесу тоже пришлось нелегко, слишком много было поставлено на карту. Но прежде всего…

– Нам недоставало важной информации, – подсказал Форселль.

– К сожалению, да, – подтвердил Янек. – Хотя откуда нам было это знать? Даже в ФБР не догадывались…

– О чем вы? – не выдержала Ребека.

– О Стане Энгельмане.

– И что с ним?

– Он был связан с русским преступным синдикатом уже в девяностые, когда выстроил отель в Москве. И об этом было известно Виктору, но не нам.

– А ему откуда?

– Стан был частью его работы в ГРУ. Однако, как я уже сказал, с Гранкиным все было не так просто. Он притворялся союзником Стана, но на самом деле считал его подонком.

– И наложил лапу на его жену, – подсказала Ребека.

– Романтика стала их дополнительным бонусом в этой истории.

– Или же главным двигателем сюжета, – поправил Юханнес.

– Не могли бы вы выражаться понятней? – рассердилась Ребека.

– То, что рассказала Виктору Клара, могло воодушевить его на дальнейшие действия, – объяснил Ковальски. – Полагаю, Юханнес имел в виду это.

– То есть?

– Не имея возможности прижать коллег из ГРУ, Виктор мог отыграться на их коррумпированном американском подельнике.

Глава 26

27 августа

Время от времени Галинов спрашивал: что он для нее значил? Что она думала об отце? Обычно Камилла оставляла этот вопрос без ответа, но однажды сказала: «Он внушал мне чувство исключительности». И это было правдой.

Одно время отцовская ложь оставалась единственным, что было хорошего в ее жизни. И Камилла всерьез полагала, что имеет над ним власть. Что это она очаровала его, а не наоборот. Когда эта иллюзия развеялась, все полетело в пропасть. Осталось чувство избранности, за которое Камилла и прощала Залу, как прощают хищного зверя.

И еще осталось то, что не проходило никогда, – ненависть к Лисбет и Агнете. И сейчас, на кровати в квартире на Страндвеген, Камилла вспоминала, как когда-то, еще подростком, начала войну против сестры. Тогда ей нужно было создать себя заново – новую Камиллу, свободную от всех обязательств.

За окнами лил дождь. Завыли сирены, застучали уверенно приближающиеся шаги. Когда Галинов открыл дверь, Камилла поднялась с постели. Он улыбался, потому что разделял и ее ненависть, и чувство избранности. Они хорошо понимали друг друга.

– Несмотря ни на что, у нас, похоже, обнадеживающие новости, – объявил Галинов.

Камилла молчала.

– Пока ничего особенного, но это только начало, – продолжал он. – Женщина, которую видели с Блумквистом в Сандхамне, переехала в отель «Людмар» в Стокгольме.

– И?..

– Зачем переезжать в отель женщине, у которой есть квартира в городе, как ты думаешь? Конечно, ради того, чтобы встречаться там с кем-то, кто не живет дома и с кем она не может видеться у себя.

– То есть с Блумквистом?

– Именно.

– И что нам теперь делать, как ты думаешь?

Галинов провел ладонью по волосам.

– Не самое удобное место. Слишком людно, особенно по вечерам. Работают уличные кафе, но Марко…

– Облажался? – подсказала Камилла.

– Нет, напротив. Блумквист у него на крючке. Говорит, что может организовать машину за углом, даже «Скорую помощь»… У него есть и такая, угнал при случае.

– А что будешь делать ты, Иван?

– Похоже, я тоже занят в этом спектакле. Ведь, если верить Богданову, у нас с Блумквистом имеются кое-какие общие интересы.

– Это какие же?

– Министр обороны Юханнес Форселль, например.

– Отлично, действуй.

Теперь Камилла чувствовала себя хоть чуточку, но сильнее.

* * *

Ребека не успевала переварить информацию, но не расслаблялась. Она понимала, что самое страшное только предстоит выслушать.

– Теперь очевидно, что Стан Энгельман выбрал эту экспедицию для своей супруги потому, что считал Виктора Гранкина своим человеком, – продолжал Янек. – На самом же деле Гранкин внедрился в синдикат совсем с другой целью и теперь мучился противоречивыми чувствами. Полагаю, Юханнес сумел внушить ему доверие и вызвать на откровенный разговор. Заронить, так сказать, зерно будущего союза. И Клара стала для Гранкина последней каплей.

– То есть?

– Она тоже доверилась Гранкину и открыла ему свою тайну. Думаю, эти двое воодушевляли друг друга. Клара рассказывала Виктору, какой свиньей был Стан Энгельман по отношению к ней, и это отлично вписалось в его собственные представления об этом человеке.

– Любовь заставила их открыть друг другу сердце, – подсказала Ребека.

– Да, похоже, так. Такова, по крайней мере, версия Юханнеса. Но на самом деле это все не столь важно. Самое страшное, что все их тайны дошли до Манхэттена, при всей осторожности Виктора и Клары.

– И кто их сдал?

– Представьте себе, наш многострадальный шерпа.

– Шерпа?

– Увы…

– Но он не мог проболтаться.

– Полагаю, он сам не понимал, что делает, – объяснил Ковальски. – Энгельман заплатил Ниме, с тем чтобы тот заботился о Кларе и держал его в курсе всех ее дел. Шерпа считал, что всего лишь выполняет свою работу.

– И что он такое о ней узнал?

– Точно сказать не могу, но достаточно, чтобы и самому оказаться под ударом. Я еще дойду до этого. Факт, что Энгельман узнал о романе Клары с Виктором, и это привело его в бешенство. Потом он дополнил картину сведениями из другого источника – и понял, что на карту поставлено нечто большее, чем его супружеское счастье. Под ударом оказалось его будущее – бизнес, репутация, возможно, даже свобода.

– Что за другой источник?

– Попробуйте догадаться сами. – Ковальски улыбнулся. – Но вы спрашивали о Ниме Рите и о том, как он мог стать доносчиком. Не забывайте, что он был напуган и озлоблен…

– Вы имеете в виду их религиозные предрассудки?

– Я имею в виду его жену Луну. Клара не проявляла к ней должного уважения, ведь так? То есть у Нимы были причины для личной неприязни.

– Ты несправедлив по отношению к нему, Янек, – вмешался Юханнес. – Нима никому не желал зла. Он метался между двух огней, совсем как Виктор. Слишком много легло на его плечи, и в конце концов он сломался. Он спас множество людей – и при этом был единственным, кого мучила совесть.

– Прости, Юханнес. Я наблюдал за всем этим издалека. Конечно, тебе, как непосредственному участнику событий, виднее.

– Не уверен, – возразил Форселль.

– Ты обещал мне все рассказать, – напомнила Ребека.

– И я держу свое слово. Мне только неприятно, когда на Ниму навешивают лишнее. На его долю и без того выпало слишком много.

– Вы видите, Ребека, ваш муж честный человек, – сказал Ковальски. – Он всегда защищает слабых.

– То есть твое уважительное отношение к Ниме не было игрой? – осторожно спросила Ребека.

Она уже ничему не верила.

– Я и в самом деле очень уважал Ниму, – подтвердил Юханнес. – Особенно после того, что нам с ним пришлось пережить…

– О чем ты?

– Я все расскажу. Наберись терпения.

Юханнес сделал паузу, чтобы перевести дух, и продолжил:

– В общем, тебе уже многое известно. По мере приближания к вершине наши с Виктором отношения стали портиться, и я догадывался, что это дело рук Стана Энгельмана. Полагаю, Виктор боялся, что информация о нашем с ним заговоре просочится в ГРУ и в синдикат, и тогда он будет обречен. Поэтому я ушел в сторону. Меньше всего мне хотелось ввергнуть экспедицию в хаос. Ты помнишь, Бека, как в ночь на тринадцатое мая все мы покинули четвертый лагерь и двинулись к вершине. Условия казались идеальными для выступления.

– Но случилась задержка.

– Именно, из-за Клары и Мадса. Не исключено, что и Виктор был не вполне в форме. Но тогда я этого почти не замечал. Все мое внимание сосредоточилось на Сванте, который все старался утянуть меня за собой наверх. Это он предложил оторваться от группы и двигаться к вершине самостоятельно. Иначе мы упустим шанс, говорил он. И в конце концов Виктор пошел у него на поводу. Быть может, он был рад от меня избавиться. Так или иначе, мы ушли.

– Да, я знаю, – нетерпеливо перебила Ребека.

– Прости, мне и в самом деле нет необходимости пересказывать тебе все это. Мы с Линдбергом оторвались от остальных и знать не знали о катастрофе, которая разразилась внизу. Шаг за шагом, мы подошли к вершине. Но на обратном пути, на Ступени Хиллари, у нас начались проблемы. Помню, небо было ясным и дуло в пределах нормы, мы имели достаточный запас кислорода и воды, но потом…

– Вы услышали нечто похожее на раскаты грома, – вспомнила Ребека.

– Да, гром среди ясного неба. Гроза нагрянула неожиданно, с севера. В считаные секунды видимость стала нулевой. Порывы ветра сбивали с ног, температура упала до критического минимума. Несмотря ни на что, мы шли. Несколько раз я падал на колени, и Сванте помогал мне подняться. Так мы преодолевали метр за метром, и вот однажды вечером… Помню, я еще боялся, что скоро стемнеет, потому что совсем обессилел и уже считал, что все кончено, когда увидел…

– Что ты увидел?

– Нечто голубое и бесформенное. Я молил Небо, чтобы это оказалась палатка четвертого лагеря или, на худой конец, какой-нибудь альпинист, который пришел помочь нам. Это голубое пятнышко дало мне силы встать на ноги… Тут-то я и разглядел, что это было на самом деле. Два примерзших друг к другу тела, одно из которых меньше другого.

– Вот об этом я слышу впервые.

– И дальше, Бека, подо мной разверзлась адская пропасть.

– Боже мой…

– Мне трудно об этом говорить. Я дошел до предела. Больше всего хотелось лечь рядом с ними, но тут… Я увидел в них свою собственную судьбу, и ужас заглушил все остальное. Я больше не воспринимал их как погибших друзей. Теперь это были всего лишь трупы, два из нескольких сотен, разбросанных по долине. Я поднялся, сорвал с себя кислородную маску и сказал Сванте, что нам нужно спускаться вниз, подальше отсюда. И мы пошли – по крайней мере сделали первый шаг, – когда…

– Что?

– Трудно сказать; меня накрыло волной самых противоречивых чувств. По рации объявили, что в лагере чрезвычайная ситуация, и это, конечно, тоже на меня подействовало. Или я просто узнал одежду и снаряжение… Так или иначе, мне вдруг стало жутко. Помню, я наклонился к ее лицу. В любом случае мне мало что удалось разглядеть. Капюшон прикрывал шапку и лоб. Очки она так и не сняла. На щеках, носу и губах лежала ледяная корка, а на ней – слой снега. Тем не менее я узнал ее.

– Это была Клара?

– Клара, а рядом Виктор Гранкин. Она лежала немного в стороне, чуть приобняв его за корпус. Я понял, что должен оставить их в таком положении, но что-то меня не отпускало. Похоже, она промерзла насквозь, тем не менее тело словно подавало какие-то неощутимые признаки жизни. И вот я оторвал ее от Виктора и стал сбивать с лица снег. Ничего не получалось, потому что снег и лед смерзлись, а у меня в руках совсем не осталось силы. И тогда я взялся за ледоруб… Понимаю, что вы сейчас обо мне думаете, тем не менее… Я снял с нее очки и ударил ледорубом в лицо. Осколки полетели в разные стороны. Сванте закричал, чтобы я прекратил и шел за ним. Но я был не в себе, хотя и старался действовать осторожно. Пальцы мои оледенели, я уже не владел ими как следует. Встряхнув ее, отколол лоскут ткани от подбородка, и тут заметил в лице некоторое движение или дрожь, – скорее всего, от моих ударов; но я принял это за признаки жизни. Сорвал с себя кислородную маску, приложил к ее лицу и держал так долго, что едва не задохнулся сам. При этом едва ли верил в успех задуманного. Потом послышался вдох, и я сошел с ума окончательно. Я переводил взгляд то на шланг, то на маску. Крикнул Сванте. Тот покачал головой, потому что сразу понял все правильно. Клара была мертва, и то, что она дышала, на высоте восемь тысяч метров не имело никакого значения. Надежда оказалась призрачной, никакая сила на свете не могла бы спустить ее вниз. Зато и мы со Сванте оказались в смертельной опасности.

– Но вы позвали на помощь?

– Мы звали так долго, что потеряли всякую надежду. Помню, как надел кислородную маску, и мы продолжили спуск, метр за метром. Я утратил связь с действительностью, начались галлюцинации. Я видел отца в ванной и мать в бане в Оре. Были и другие картины, о них я уже рассказывал.

– Я помню, – отозвалась Ребека.

– Но я не говорил тебе, что мне явились монахи. Буддистские монахи из Тенгбоче, и с ними человек, чем-то на них похожий и в то же время совсем другой. Он поднимался, а не спускался, и, в отличие от монахов, существовал в действительности. Это был Нима Рита, который двигался нам навстречу.