– Роза, если он понимает, что происходит, он вообще не выйдет из дома, – сказал Гордон. – Кроме того, теперь на улицах практически пусто, зачем ему выходить?

Ценность того, что говорил Бугров, определялась не новизной или неожиданностью, а тем, что он полностью раскрывал характер Анфисы Егоровны Сахаровой и психологические мотивы ее преступления. Не только жадность к деньгам побудила ее признать сыном чужого и, несомненно, опасного человека и не только его вероятный шантаж утвердил ее в этом признании, но и трезвый расчет, что ее слово — слово матери — всегда будет решающим в споре о личности сына, но и равнодушие к судьбе пасынка, который, как она знала от Гетцке, был сожжен в топке гитлеровского концлагеря.

Она хмыкнула:

— А не говорил ли вам Сахаров, как она реагировала на его открытие?

– Возможно и другое. Если его тешит интерес к собственной персоне, то он сейчас близок к тому, чтобы «переплюнуть» теракт в Берлине.

— Он не сказал ей: испугался, что выгонит. А куда ему деваться в пятнадцать лет без паспорта и без денег? Так и жили как кошка с собакой: она помыкала, он терпел. Потому и просил меня ей передать, чтобы подарков не ждала от него, а я, честно говоря, был даже доволен, что не застал ее в Апрелевке, когда приезжал к Хлебникову. Ну а рассказывать ему обо всем не стал: не близкий он Сахарову человек, не его дело.

Она попыталась задержаться на этом аспекте.

— Значит, псевдосын так и не знает, что он псевдопасынок? — говорит Корецкий.

– Можно также предположить, что он теперь выжидает и нанесет удар потом, когда общественный интерес несколько угаснет.

Я доволен.

Гордон устало посмотрел на нее. И тут позвонил начальник отдела убийств.

— Еще одно преимущество в нашей беседе с Анфисой Егоровной. — Я смотрю на часы — половина девятого. Есть шанс, что еще успею попасть в Апрелевку и наверняка застану ее у телевизора.

– Не могла бы ты подняться к нам, Роза? Нам надо согласовать до возвращения Карла, как отвечать на все вопросы. Здесь начальница управления полиции Копенгагена и наши коллеги.

— Магнитофон возьмете?

– Карл возвращается?

— Зачем? Мы просто поговорим. По душам. А магнитофон включим, когда мадам будет у нас на допросе сидеть.

– Да, он уже в пути. Он готов дать интервью в связи с этим делом.

Я без плаща, в штатском, даже без головного убора. Самый подходящий вид для разговора по душам с «пиковой дамой».

– Мне кажется, что это очень плохая идея, он ведь ранен, Маркус, – сказала она.

Гордон поднял руку. Зазвонил его телефон.

Роза сразу прервала разговор и отсоединилась. Начальник отдела убийств и начальник городской полиции могут думать о ней все что угодно.

ТРУДНЫЙ РАЗГОВОР

Гордон включил громкий звук и запись.

Большая комната, торшерный сумрак, цветной экран телевизора, обстановка «жилой комнаты», чешская или финская, не знаю, но, по-видимому, не так давно купленная. Хозяйка дома стоит передо мной в длинном домашнем халате, высокая, голубовато-седая, как говорят, хорошо сохранившаяся для своих лет, но очень уж прямая и угловатая. Лицо строгое, даже суровое, с синеватой складкой ненакрашенных губ и действительно пронзающими насквозь глазами. Она возвращает мне мое служебное удостоверение и не играя в безразличие, а искренне безразлично спрашивает:

– Привет, Тосиро, – произнес он и тут же взмок от пота с головы до пят.

— Где же ордер?

– Привет. Похоже на то, что примерно через час я закончу свою игру. Мне подумалось, что я должен тебе об этом рассказать.

— Какой ордер?

– Хорошо, – ответил Гордон и посмотрел на Розу. – Роза может послушать этот разговор?

— На арест или на обыск.

– Она его уже слушает. – Он засмеялся. – Моя мать заснула, но я собираюсь разбудить ее, а потом отрублю ей голову. Что скажете?

— Вы меня не поняли, Анфиса Егоровна. — Я стараюсь быть любезным, хотя и с оттенком суховатости. — Я к вам по делу, очень важному и для меня и для вас, визит неофициальный, необходимость поговорить.

— Значит, допрос?

– Знаешь, мне кажется, ей надо дать хорошо выспаться, – ответила Роза. – Человек сам не свой, когда его вдруг будят. Пусть поспит подольше. Она будет более свежей, когда проснется. Более свежей и более понимающей. Ты ведь этого хочешь?

— И опять ошиблись, Анфиса Егоровна. Просто разговор по душам, без протоколов и записей. Виноват, что потревожил вас поздно, но вы, как я вижу, еще не ложились спать. И телевизор включен. Кстати, вы его выключите, он нам не понадобится.

— Тогда снимите пиджак и садитесь к столу.

Он засмеялся:

— Зачем же пиджак? — удивляюсь я. — Неловко как-то, я в подтяжках, неэстетично. Да у вас и не жарко.

– Ну ты и штучка, Роза. Думаю, ты поумнее своего партнера. Прости, фараон. Я не хотел тебя обидеть.

— Но и не холодно. И пусть без эстетики, зато без всяких записывающих приборов — не знаю, что у вас там в карманах. Повесьте пиджак вон на тот гвоздик, от стола подальше.

Роза посмотрела на Гордона. Это бледное привидение вдруг стало похоже на вулкан, который дремал слишком долго. Обидеть его? Еще бы!

Я повинуюсь и возвращаюсь к столу; хорошо еще, что подтяжки импортные — белые, как у гимнастов на снарядах: этакий пожилой тренер между двумя занятиями.

Роза предостерегающе замахала рукой. Определенно не в этот момент надо давать волю чувствам. Но Гордон все-таки взорвался.

— Что же вас интересует? — спрашивает она, оставаясь и на стуле такой же прямой и жесткой. Великолепно «держит спину» — сказал бы о ней хореограф.

– Послушай, ты, психопат инфантильный, с дырявой головой. Уже вся страна про тебя знает, ну что, доволен? – разошелся он. – Ты попал на телевидение, радуйся. Теперь ты знаменитость, недоносок убогий! И можешь выходить на улицу сколько тебе вздумается, там нет ни одного человека. Только собака, которая как сумасшедшая воет у тебя под окном. Какого черта ты с ней сделал?

— Меня интересует ваш сын после его возвращения с войны, с первого появления в этом доме, с первых минут вашей встречи.

На другом конце стало тихо.

— Я бы хотела знать, почему это вас интересует.

– По какому телеканалу? – спросил через какое-то время парень.

— Я объясню несколько позже. А сейчас попрошу ответить: как прошла ваша встреча? Сразу ли вы узнали его? В чем-то он изменился, что удивило или смутило вас? Каков был, так сказать, эмоциональный тонус этой минуты?

– По всем сразу, черт побери. Сделай перерыв в своей игре, зайди в другую комнату, где есть какая-то связь с внешним миром, и послушай, что там говорят о тебе. Сразу скажу, ничего хорошего. И ничего больше о жертве двадцать один семнадцать. Зато там говорят очень много о том, как два наших сотрудника уничтожили того человека, который убил старую женщину, понял? Иди посмотри, а потом перезвони и расскажи, что значит быть телезвездой на один вечер.

Она недоуменно пожимает плечами.

Он отключил телефон. Роза была в шоке. Не оттого, что она возражала против сказанного, и не оттого, что он проявил характер, а потому что вдруг увидела свет в конце тоннеля.

— Странный вопрос. Очень странный. Встретились как мать и сын после долгой разлуки. Эмоциональный тонус? Смешно. Я уже и на возвращение его не надеялась. А что удивило? Ничего не удивило. Ну, повзрослел, почернел, отрастил бороду, но как может близкий человек остаться неузнаваемым?

– Ты слышал? Собака все еще лает! Прошло более суток, как мы заметили это. Люди, наверное, озверели от этого лая.

Я вспоминаю слова Ермоленко о двуличности Сахаровой и об ее «речевой манере» с подделкой под народный говорок. Двуличность сразу же подтверждается: речевая манера уже совершенно другая. Сейчас это действительно бывшая учительница, трезво мыслящая, с быстрой реакцией и привычной ей речью вполне интеллигентного человека. Ермоленко она не разгадала, а я ей сразу открылся, ну и сообразила, конечно, в какой манере ей вести разговор.

Гордон сделал глубокий вдох. У него был вид спринтера, который бежал стометровку и в десяти сантиметрах от финиша был остановлен.

О Ермоленко, между прочим, и она вспомнила.

– Идем к начальнику отдела убийств, быстро! – сказал он и поднялся.

— О встрече с сыном я уже, кстати, рассказывала. Спрашивал меня тут один. От вас или из газеты.

— Возможно. Только нынешний ваш рассказ странно не совпадает с рассказом вашей соседки, Аксеновой. Она была невольным свидетелем этой встречи — выстиранное белье развешивала на смежном заборе. По ее словам, вы встретили сына на крыльце, удивленно спросили: «Что вам угодно?» — «Мама! — воскликнул он. — Я же Миша, неужто не узнала?» Вы долго всматривались, не спускаясь вниз, потом сказали: «Странно. И голос не узнаю». — «Это у меня после контузии», — пояснил он, взбежал по ступенькам, обнял вас и втолкнул в дверь. Аксенова твердо уверена, что все произошло именно так.

61

— А вы знаете, кто такая Аксенова? Первый кляузник и доносчик в поселке. Ее кляузы уже надоели всем и в милиции и в райкоме.

Роза

— Зачем же ей лгать в данном случае? Никакого смысла и никакой выгоды.

День первый

— Смысл один — сделать гадость, — брезгливо цедит Анфиса Егоровна. — И едва ли вас украшают поиски информации на помойке. Да и зачем, собственно, эта информация? Почему ваше ведомство интересуют такие детали, как радостный смех или возглас удивления при встрече? И какая разница в том, узнала ли я сына сразу или спустя две минуты, на крыльце или в доме?

Они бросились вверх по лестнице и, пыхтя как кузнечные мехи, влетели в кабинет начальника отдела убийств.

— Потому что мы располагаем сведениями, что ваш так называемый сын, Михаил Данилович Сахаров, совсем не то лицо, за которое себя выдает.

– Ничего не говори, только слушай нас, – с порога крикнула Роза.

Она не удивлена, не испугана, только чуть-чуть вздернула брови. Великолепная выдержка: получила телеграмму от Сахарова и соответственно подготовилась.

Маркус Якобсен нахмурился, все остальные тоже.

— Для серьезного разговора, по-моему, совершенно несерьезная постановка вопроса. Вы говорите матери, что ее сын не сын, а чужой дядя. Цирк.

– Кто ходил по домам? – спросила Роза.

Отвечаю тем же:

– Проще спросить, кто этого не делал. Практически все патрульные, люди из регионального ситуационного центра, сотрудники подразделений антитеррора, все, без кого мы могли обойтись здесь, в управлении, you name it[59].

— В основе вашей бравады — неправда. Человек, который называет себя Сахаровым, во-первых, не Сахаров, во-вторых, не ваш сын.

– И кого они искали?

— Бред. Я не слепа, не глуха и психически нормальна.

– Парня, конечно!

— И все-таки не вы его мать.

– Наплевать на него! Ищите собаку, которая стоит у его дома и лает. Многие собаки лают, но, черт возьми, ведь не полтора же дня подряд!

— А кто же, по-вашему?

Начальник отдела убийств заерзал на стуле.

— Рискну сказать правду. Нам известна его настоящая мать. Это Мария Сергеевна Волошина. Живет в Одессе и может дать показания.

– Ты говоришь, что собака все еще лает?

Сахарова по-прежнему «держит спину». Ни тени смущения.

– Да! Мы разговаривали с ним по телефону и слышали собачий лай. Собака еще там, и где-то рядом с ней парень, который собирается осуществить свой безумный план. Через час начнет, сказал он, и это было пять минут назад.

— Значит, еще не дала показаний. И не даст, если не идиотка. Проиграет иск в любой судебной инстанции. Конечно, я понимаю, что спрашиваете здесь вы, а не я. Но разрешите все-таки спросить: что общего у взыскателя алиментов с задачами государственной безопасности?

Начальница управления полиции кивнула остальным, и все вышли, кроме начальника отдела убийств.

Роза была раздавлена. Ведь они могли осуществить эту операцию уже вчера, если бы проявили побольше смекалки.

— Речь идет не о взыскании алиментов, что вы сами прекрасно понимаете, — говорю я, вкладывая в слова всю необходимую здесь суровость. — Речь идет о розыске преступника.

– Надеюсь, что успеем, – сказала начальница управления полиции.

Гражданин СССР, проживающий в Москве с паспортом Михаила Даниловича Сахарова и называющий себя вашим сыном, на самом деле Павел Волошин, русский по национальности, одессит по месту рождения, эмигрант по личному выбору, нацист по убеждению, сумевший сменить русскую фамилию Волошин на немецкую Гетцке, гауптштурмфюрер по званию в годы немецко-фашистской агрессии, гестаповец по месту работы и палач по призванию, на совести которого сотни жертв — повешенных и расстрелянных, угнанных на каторжные работы в Германию и просто замученных пытками в одесском гестапо. Еще в конце войны была подготовлена переброска Волошина-Гетцке в СССР под видом бывшего военнопленного Сахарова, что и удалось ему при вашем вольном или невольном содействии.

Из приемной донеслись короткие аплодисменты, и дверь открыл мужчина с правой рукой на перевязи и весьма удивленный.

— Но где же тогда мой настоящий сын? — Она задает этот вопрос с легким оттенком иронии, так, чтобы не подумали, что она поверила.

– Там жуткая беготня, – сказал Карл. – Что происходит?

Но я уточняю и уточняю.

Все тут же встали. Такое происходит, только когда в помещение входит герой.

— Гетцке и его хозяева полагают, что Сахарова сожгли в лагерной топке. Его и должны были сжечь. Но ему удалось обмануть палачей и бежать. О побеге случайно никто не узнал, а его, истощенного и больного, подобрали и вылечили партизаны Словакии.

— Он жив?

– Да садитесь вы, черт вас возьми, я ведь не королева. Но спасибо!

— К сожалению, убит.

Он посмотрел на Розу, на лице которой читались волнение и облегчение. Вот он стоит рядом. Живой.

— А почему я должна этому верить?

– Я был в подвале, там все вверх дном.

Я вынимаю уже известные мне фотокарточки из папки Корецкого — снимки Сахарова, средний и крупный план, и обелиск с его именем на Братиславском шоссе.

– Почему ты не у Моны? – спросила Роза.

Она долго и внимательно рассматривает фотографии.

— Может, это какой-нибудь другой Сахаров? Может быть, даже не русский, словак? Тут написано не Михаил, а Михал.

– Она в порядке, уже дома. Потребовала, чтобы я шел к вам и принял участие в деле этого сумасшедшего парня.

— Так его называли в отряде.

— Еще раз повторяю: почему я должна этому верить?

Роза глубоко вздохнула. Если не считать того, что рука на перевязи и вид неважный, остальное все в порядке, слава богу. Она осторожно обняла его и, растрогавшись, прижалась головой к груди, но отметила, что он поднял здоровую руку и немного отстранился.

— Дополнительные аргументы потом. Прежде всего сходство.

– Э-э, спасибо, Роза, но я пока не падаю без поддержки, – сказал он.

— Оно не убеждает. Похож, но не очень.

Она кивнула. Так оно и есть.

Я кладу перед ней снимок Сахарова из комиссионки.

– А как дела у Асада? – спросил она. – Он тоже не падает без поддержки?

— Этот более похож?

Карл покрутил головой:

— Конечно. И шрам заметнее.

— А если этот шрам только результат косметической хирургии?

– Не падает, это да. На самом деле я никогда не видел его таким спокойным. Но у него и у его семьи есть очень большая проблема, которую надо решить. Берлинский муниципалитет предложил им подлечиться, и я думаю, что ему надо взять длительный отпуск. Кстати, я должен передать от него большой привет. И последнее, что он сказал: «Надо высунув язык поймать этого парня».

— Докажите.

– Что он сказал? – спросила начальница управления. Она была единственным человеком, который не засмеялся.

— В свое время и это будет доказано.

– Да, что-то не так в этом предложении, но ты не знаешь Асада так хорошо, как мы. – Он обернулся к Розе. – Расскажи, как дела обстоят сейчас.

— В свое время. А пока вы ничем не доказали, что этот Сахаров с памятника и есть мой настоящий сын. Кто, кроме матери, может знать это? Чей голос для правосудия будет весомее ее голоса?

Рассказ занял двадцать секунд.

— Есть такой голос, Анфиса Егоровна. Есть. Голос близкого друга и боевого соратника. Есть свидетель, лично знавший Михаила Даниловича, знавший все о нем и о вас, — друг, которому ваш сын перед своим последним боем поручил разыскать вас в Апрелевке и передать свой прощальный привет. Неужели же вы и теперь не верите?

– Тогда у нас дьявольски мало времени, – заметил Карл. – В одном Копенгагене пятьдесят собак, которые выводят людей из себя своим лаем и которые лают все время, начиная с первых дней жизни.

Она молчит. Глаза опущены. Лихорадочно подыскивает новый контраргумент или готова сдаться?

– Так что мы будем делать? – спросил Гордон.

Нет, не готова.

– Хороший вопрос, если учесть, что этим делом как раз ты больше всех и занимался. Где люди быстрее всего реагируют на события в мире в наше время? Откройте «Фейсбук», или «Твиттер»[60], или как там они называются, причем немедленно!

— А этот свидетель уже видел моего Мишу?

– Социальные сети? – Роза задумалась. – Уверена, что «Фейсбук» реагирует слишком медленно, и сомневаюсь, что тех, кто использует «Твиттер», наберется достаточное количество, но попытка не пытка.

— Пока еще нет. Но, несомненно, увидит.

Она взяла свой мобильник и снова задумалась.

— Это у вас называется опознание? Допустим, что оно состоится. Допустим, что ваш свидетель не узнает в моем сыне своего Сахарова. Но кому же поверит суд? Родной матери, знающей своего сына добрых полсотни лет, или какому-то постороннему человеку, рассказывающему байки о другом постороннем человеке, лично мне неизвестном, но почему-то именующем себя моим сыном? Может быть, кому-то в лагере было выгодно назваться Сахаровым? Может быть, мое имя, адрес и какие-то детали биографии сына он узнал от него самого. А если все это лишь авантюра, смысл которой сейчас уже едва можно раскрыть? Где-то убит и похоронен неизвестный мне человек под именем Сахарова. Есть его имя на камне и свидетельство другого, неизвестного мне человека. Но почему я должна верить, что убит и похоронен мой сын, когда он уже четверть века живет и работает рядом? Смешно. У живого человека появился мертвый двойник. Человек-невидимка. Поручик Киже.

– Вот черт, а что же мне искать?

— У этого поручика вполне реальная внешность, так что не будем гадать, кому поверит или не поверит суд, — говорю я, укладывая фотокарточки в папку.

– Попробуй так: хештег «бродячие собаки», – предложил Гордон.

— Хотите чаю? — вдруг спрашивает она. — Я сейчас подогрею чайник. Он еще теплый.

– Нет, так не пойдет. Нам не нужны бродячие собаки в Вайле[61].

— Не откажусь. Разговор наш не окончен.

— А зачем его продолжать? Не к чему. Попьем чайку и расстанемся. Мне вы ничего не доказали. Доказывайте на суде.

– Тогда напиши: хештег «бродячие собаки Копенгаген».

— На суде мы предъявим вам обвинение в пособничестве государственному преступнику.

Она смотрит на меня в упор немигающими злыми глазами. Какая сила волн у этой женщины и как боялись ее, должно быть, и дети и учителя.

Роза подняла палец вверх и стала набирать на клавиатуре текст, бормоча себе под нос: «Бродячие собаки Копенгаген». Прошло несколько минут, все смотрели на дисплей ее телефона, широко раскрыв глаза.

— Прежде чем предъявить обвинение мне, вы должны арестовать моего сына, предъявив обвинение ему. А если вы добиваетесь от меня выгодных вам показаний, значит, оснований для его ареста нет.

И вдруг она издала победный крик:

— Ваши показания могли бы только ускорить дело, а оснований для ареста у нас достаточно.

– Круто, вот оно! В двух местах лают собаки. Одна в Вальбю, другая в Драгёре.

— Каких? Что у вас есть, кроме этих неубеждающих фотографий, сплетен соседей и сомнительного свидетельства о бывшем русском военнопленном, явившемся в партизанский отряд без документов, назвавшемся именем Сахарова и не оставившем после своей смерти никаких юридических доказательств того, что он якобы говорил вашему подставному свидетелю?

– Где-где? – воскликнул Карл Мёрк. – Спроси где!

Не сдается старуха. Может быть, я ошибся, неверно повел разговор, допустил какие-то просчеты, чего-то не предусмотрел? Сахарова по-прежнему убеждена, что ее материнский авторитет прикрывает ее Гетцке несокрушимым щитом. Ну что ж, попробуем еще раз крепость щита.

Она еще раз набрала текст, ответ пришел сразу. Она показала свой мобильник.

— Хотите доказательств? У нас они есть, со временем мы вам их предъявим. А пока у нас, как говорится, беседа по душам.

– Вот!

— Никакого желания продолжать ее у меня нет. Вздорные обвинения в адрес честного человека…

Все встали, Маркус подошел к сейфу, стоявшему в углу, и отпер его.

– Возьми это, Карл Мёрк, я найду себе другой. – Он протянул ему свой служебный пистолет. – Вы поедете в Драгёр, я – в Вальбю.



— Вы о Сахарове? А между тем этот честный человек сам узнал меня и откровенно и цинично признался, что вы — его верный друг и союзник.

Они еще издали услышали хриплый, истерический лай, поэтому выбирать направление Гордону не пришлось.

— И этому тоже прикажете верить?

— Пока я вам ничего не приказываю.

Квартал, где бегала взад-вперед одичавшая испуганная собака, был одним из самых фешенебельных в этой престижной части города. Большие и маленькие, ухоженные, наверняка очень дорогие дома. Еще пару десятилетий назад единственным достоинством этого места была его живописность, а сейчас на всем лежала печать цивилизованности и респектабельности. Этот район был не из тех, что в первую очередь могли прийти в голову в связи с жуткими событиями последних четырнадцати дней.

— А разговор, конечно, протекал без свидетелей и никак не записывался?

– А тут сегодня тоже ходили по домам? – спросил Карл.

— Как и наш с вами.

– Да, – кивнула Роза. – Сегодня утром обошли все дома на острове Амагер. Странно, что никто не обратил внимания на собаку.

Она усмехается.

Карл кивнул и снова прислушался к лаю. Сейчас собака рядом, а через мгновение уже далеко. Казалось, она обезумела.

— Что ж, продолжайте.

– Объезжай улицы одну за другой, Гордон. Смотрите внимательно, – сказал Карл.

— Все это бравада, конечно, — он напуган. Об этом говорит и его отчаянная телеграмма вам. Не делайте удивленных глаз, мы знаем ее содержание и знаем, что вы ее получили. Поэтому и ваше упорство не удивляет. Оно вытекает из того, что произошло между вами.

Через несколько минут кружения по улицам Карл прищурился и приблизил лицо к ветровому стеклу. Затем показал на темное пятно на газоне, который был слабо освещен светом уличных фонарей.

— Вы, как господь бог, все знаете.

– Остановись здесь, Гордон. На траве что-то лежит…

— Если не знаем, так догадываемся. Хотите, я вам расскажу, как вы стали его сообщницей? Сначала вы его не узнали: борода, голос, глаза, манеры — все другое. Не мог так перемениться мальчишка, ушедший из дома пять лет назад. Но он напомнил вам многое, чего не мог знать никто другой, кроме Миши. Смеясь, он вспомнил о пяти двойках по всем предметам за один день, о том, как разделывал говядину и свинину на рынке, как продал там украденные у вас цветные карандаши…

Они подошли к вилле, которая была расположена несколько в стороне и принадлежала к числу самых добротных в этом районе.

— Вы действительно бог.

– Похоже, стекло? Ты не проверишь, Роза? – сказал Карл.

— Все совпадает, да? А между прочим, Сахаров все это сам рассказал Волошину-Гетцке, подсаженному к нему в лагерный карцер. Многое рассказал о себе, и эти байки в частности Только не все рассказал: карандаши, например, не продал, а подарил больной девочке. Так что мы знаем даже больше, чем ваш псевдосын. Вас подкупил его рассказ, а главное, подарки — два чемодана продуктов и тряпок. Вот тут-то и погасли ваши сомнения; не все ли равно, какой сын — похожий или непохожий, зато щедрый и уважительный. О вражеском лазутчике вы даже и не подумали, «шпионская» литература еще не появилась тогда на книжном рынке. А когда сомнения вновь возникли и укрепились, было уже поздно: щедрый сын предстал в роли умудренного шантажиста. На явку с повинной вы не решились и потянули лямку сообщницы. Страх заглушил последние остатки совести: вы понимали, что Гетцке не пощадил бы свое прикрытие, если б хоть чуточку в нем усомнился. Вот вам и сказка о доброй бабушке и тороватом волке.

Она прошла по неухоженному газону и наклонилась, замерев на несколько мгновений. Затем осторожно стала приближаться к дому, внимательно его рассматривая.

Она отодвигает чашку с остывшим чаем и встает из-за стола такая же прямая и угловатая.

Потом повернулась к машине, приложила палец к губам и жестами велела остальным подойти к ней.

— Кстати, последний поезд уже ушел.

– Это часть оконного стекла, – прошептала она. – А окно вон там. – Она показала на черную дыру в окне на месте разбитого стекла.

— У меня машина. — Я тоже встаю.

Сзади подскочила собака и зашлась своим безумным лаем. Она металась из стороны в сторону, крутилась, бросалась на дорогу, возвращалась. Роза попробовала схватить ее за поводок, но даже сотня ловцов собак не смогла бы сейчас поймать ее при такой пляске. И вдруг собака исчезла.

— Где сейчас Миша?

– Он там, внутри, теперь я в этом абсолютно уверена, – прошептала Роза и кивнула, когда Карл вынул пистолет.

— На теплоходе. Завтра мы с ним увидимся.

– Возьми его, Гордон, – сказал он. – Я не могу единственной рукой снять его с предохранителя.

— Передайте привет от матери.

Долговязый с пистолетом в руке – зрелище удручающее. Но что поделаешь…

И тут я наношу ей последний удар:

– Что теперь? – прошептала Роза. Она осторожно подергала ручку двери, но дверь была заперта.

— А не от мачехи?

– Отдай оружие Розе, – сказал Карл, увидев, как растяпа неловко крутит в руке пистолет, пытаясь снять его с предохранителя. Он что, никогда не держал пистолета в руках?

Она вскрикивает:

– Мы не можем ему позвонить, потому что он пользуется одноразовыми картами. Но мы можем проверить, нет ли в доме стационарного телефона, – осторожно предложила Роза.

— Что?! — И вскрик этот ломает «палку от щетки», спина уже согнута, голова ушла в плечи.

– А какой в этом смысл? – спросил Карл.

— Вы же не родная мать Михаилу Сахарову, и он знал об этом.

И почесал в затылке. Минувшие сутки для него оказались очень долгими и тяжелыми.

— Неправда!

– Позвони Маркусу и скажи, что мы нашли дом. Пусть пришлет сюда бульдозер или что-то вроде этого, чтобы раздолбать дверь.

Она потрясена. Для нее уже ясно, что мы многое знаем и продолжать лгать рискованно. В глазах откровенный испуг, может быть, потому, что открыта не столь существенная, для нее, но, как ей казалось, наиболее сокровенная тайна.

– Бульдозер? – Роза с недоумением вскинула брови.

— К сожалению, для вас правда, Анфиса Егоровна. Михаил прочел письмо отца из больницы, которое тот писал вам перед смертью, — холодно разъясняю я.

– Или любую дорожную машину с ковшом. Все что угодно.

Вздох облегчения:

Роза покачала головой:

— Этого письма давно уже нет.

– Это все слишком долго. Но у нас есть вот это, Карл.

— Но еще живы соседи, которые знают, как было вписано ваше имя в свидетельство о рождении Сахарова. Легко узнать и о смерти его настоящей матери.

И она показала на служебный автомобиль.

Мы оба молчим: она — взволнованно, я — выжидательно. Наконец она подыскивает какие-то нужные ей слова.

Карл нахмурился.

— Допустим, что вы правы. Но какая разница для вас, сын он мне или пасынок? Я его с пеленок вырастила.

Но кто из них мог сделать это? Не Карл же с рукой на перевязи и пулевым ранением в бедре. Гордон сейчас в таком состоянии, что и в дом-то не сможет войти.

— Разница есть, увы. И неожиданная для вас. Подлинный Сахаров знал об этом, а фиктивный не знает. Так что подумайте обо всем, Анфиса Егоровна. До свидания.

– Дай мне ключи, Гордон, – сказала она и протянула руку.

Она останавливает меня, что-то решившая, снова спокойная.

Гордон помедлил и посмотрел на Карла. Это, черт возьми, ему очень не нравилось. Отвечать-то придется ему, а не Карлу.

Роза сняла пистолет с предохранителя и вернула его Гордону.

— А свидание это состоится, вероятно, у вас на Лубянке?

– Теперь тебе достаточно нажать на спусковой крючок, но, плиз, дождись момента, когда ты точно будешь уверен, куда целишься, – сказала она и пошла к автомобилю.

Я не разубеждаю ее.

«Лишь бы подушки безопасности сработали», – подумала Роза, садясь в кресло и пристегивая ремень.

— Вот тогда и поговорим. Я буду отвечать, а вы — записывать. А разговора по душам, извините, не вышло.

Затем она развернула автомобиль на девяносто градусов поперек проезжей части и помолилась, чтобы мерзкая собака не оказалась на пути, когда она помчится к дому.

Меня она не провожает. Я иду по дорожке к калитке расстроенный. Не буду же я уверять генерала в том, что это победа…

Карл и Гордон отошли в сторону на надлежащее расстояние. Теперь задача состояла в том, чтобы попасть точно в дверь.

ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Тут Роза вспомнила, почему она в свое время не выдержала экзамены в полицейской школе. «Когда ты волнуешься, ты ездишь не плохо, а очень плохо», – сказал один из ее преподавателей. «Во время выезда на происшествие ты будешь бомбой для всех других транспортных средств», – шутил другой.

Но генерала уверять не приходится.

Роза посидела, потрогала переключатель скоростей, поставила на первую и максимально выжала педаль газа.

— Конечно, это совсем не победа, — резюмирует он мой доклад.

Расстояние до дома оказалось больше, чем она предполагала. Времени хватило на то, чтобы осознать абсурдность ситуации, чтобы понять, что она может серьезно пострадать, чтобы…

Генералом мы его зовем за глаза, а в глаза — Алексеем Петровичем. Нас же он называет по-разному. Меня — Романычем (сколько лет прослужили вместе), Корецкого — по фамилии, Ермоленко, как младшего, — просто по званию. Когда сердится, по званию обращается ко всем подчиненным.

Вслед за ударом обрушился непредусмотренный поток стеклянных осколков, последовал толчок подушки безопасности и поднялась белая пыль, закрутившись в свете автомобильных фар. В то же время скрежет металла и треск деревянной панели были сигналом, что ей пора отъехать и дать пройти в дом остальным.

Сейчас он не сердится. Он размышляет.

Розе показалось, что ее легкие сплющило, а все ребра до одного оторвало от позвоночника. Было чертовски больно. И в конце концов, как же дать задний ход?

— Ты рассчитывал на большее, но расчет обернулся просчетом.

Карл стоял у передней дверцы машины, пытаясь ее открыть.

— Крепкая старуха, — вставляет Ермоленко.

– Ты делаешь все правильно, но надо завести двигатель, Роза, он заглох.

— Не люблю жаргона, старший лейтенант. Избегайте его хотя бы в моем присутствии, — морщится генерал. — Но кое-чего мы все-таки добились. Сахарова смущена, пожалуй, даже испугана. Доказательств так много, и весомость их столь ощутима, что отвергнуть их с маху трудно. И прочность «материнского авторитета» уже не кажется ей такой уж бесспорной. В конце концов, она конечно же понимает, что ей грозит. Кстати, в обоих случаях — признается она сейчас или позже — ответственности ей все равно не избежать. Это она уже поняла. Но понимает и другое. Даже если мы и докажем сообщничество, она в любом суде добьется смягчения приговора: обманулась, мол, сходством, сыновней почтительностью, его знанием их довоенной жизни. Ей и о шантаже говорить не нужно. Если Гетцке ее не продаст, то версия «обманутой матери» пройдет даже у самого строгого прокурора: много ли можно требовать от старого человека, особенно когда ему уже семьдесят с лишним лет. Так зачем же признаваться сейчас, когда мы сами даем ей отсрочку? Преступник еще не арестован, может быть, ему посчастливится скрыться. Ведь не исключена такая возможность. Даже вы сами об этом подумали, ну а ей и бог велел. Скроется Гетцке — «обманутая мать» обманет любого следователя.

Она завела двигатель, и автомобиль пополз назад. А Карл и Гордон уже проникли в дом.

— Значит, Алексей Петрович, ты считаешь, что я допустил просчет?

Роза подергала переднюю дверцу, которая была совершенно искорежена. Потом освободилась от ремня безопасности, переползла на заднее сиденье и рванула одну из задних дверей. В доме раздались крики.

— Ты просчитался в цели, а не в средствах. Средства правильные. Откровенный разговор, систематизация доказательств, точный анализ соединенного — и цель достигнута. Только не та цель. Ты рассчитывал сразу закончить дело. Одним росчерком. А дело-то далеко не закончено. В нем, как в драматическом произведении, есть своя завязка, экспозиция, кульминация и развязка. В пять дней подошли к кульминации. Но развязки еще нет. И где ее сделать, когда и как — вот об этом и надо думать.

Когда через несколько минут Роза вошла в прихожую, пыхтя, как кузнечные мехи, внутри было уже тихо. Они опоздали? Надо готовиться к тому, что на полу она обнаружит отрубленные головы двух женщин?

У Ермоленко уже готов ответ:

«Я этого не выдержу», – подумала Роза.

— Где? Здесь. Летим в Новороссийск, берем Сахарова. В Москве допрос. Медицинское исследование происхождения шрама. Опознание. Очные ставки.

Тут она услышала голос Карла. Он звучал властно и четко из комнаты, примыкавшей к коридору.

— С кем? — спрашиваю я.

– Отнесись к этому спокойно, Тосиро, – сказал он.

— Хотя бы с Волошиной и Бугровым.

Роза подошла к открытой двери и заглянула внутрь в ожидании ужасного зрелища, которое она предпочла бы не видеть.

— Волошину я бы не стал беспокоить. Я хорошо знаю Марию Сергеевну. Она нам не поможет. Не подпишет смертный приговор сыну.