— Жив и здоров, — отвечал Иван Матвеич, — и благодаря всевышнего проглочен без всякого повреждения. Беспокоюсь же единственно о том, как взглянет на сей эпизод начальство; ибо, получив билет за границу, угодил в крокодила, что даже и неостроумно…

— Но, друг мой, не заботься об остроумии; прежде всего надобно тебя отсюда как-нибудь выковырять, — прервала Елена Ивановна.

— Ковыряйт! — вскричал хозяин, — я не дам ковыряйт крокодиль. Теперь публикум будет ошень больше ходиль, а я буду фуфциг^* копеек просиль, и Карльхен перестанет лопаль.

— Гот зей данк!^* — подхватила хозяйка.

— Они правы, — спокойно заметил Иван Матвеич, — экономический принцип прежде всего.

— Друг мой, — закричал я, — сейчас же лечу по начальству и буду жаловаться, ибо предчувствую, что нам одним этой каши не сварить.

— И я то же думаю, — заметил Иван Матвеич, — но без экономического вознаграждения трудно в наш век торгового кризиса даром вспороть брюхо крокодилово, а между тем представляется неизбежный вопрос: что возьмет хозяин за своего крокодила? а с ним и другой: кто заплатит? ибо ты знаешь, я средств не имею…

— Разве в счет жалованья, — робко заметил я, но хозяин тотчас же меня прервал:

— Я не продавайт крокодиль, я три тысячи продавайт крокодиль, я четыре тысячи продавайт крокодиль! Теперь публикум будет много ходиль. Я пять тысяч продавайт крокодиль!

Одним словом, он куражился нестерпимо; корыстолюбие и гнусная алчность радостно сияли в глазах его.

— Еду! — закричал я в негодовании.

— И я! и я тоже! я поеду к самому Андрею Осипычу, я смягчу его моими слезами, — заныла Елена Ивановна.

— Не делай этого, друг мой, — поспешно прервал ее Иван Матвеич, ибо давно уже ревновал свою супругу к Андрею Осипычу и знал, что она рада съездить поплакать перед образованным человеком, потому что слезы к ней очень шли. — Да и тебе, мой друг, не советую, — продолжал он, обращаясь ко мне, — нечего ехать прямо с бухты-барахты; еще что из этого выйдет. А заезжай-ка ты лучше сегодня, так, в виде частного посещения, к Тимофею Семенычу. Человек он старомодный и недалекий, но солидный и, главное, — прямой. Поклонись ему от меня и опиши обстоятельства дела. Так как я должен ему за последний ералаш семь рублей, то передай их ему при этом удобном случае: это смягчит сурового старика. Во всяком случае, его совет может послужить для нас руководством. А теперь уведи пока Елену Ивановну… Успокойся, друг мой, — продолжал он ей, — я устал от всех этих криков и бабьих дрязг и желаю немного соснуть. Здесь же тепло и мягко, хотя я и не успел еще осмотреться в этом неожиданном для меня убежище…

— Осмотреться! Разве тебе там светло? — вскрикнула обрадованная Елена Ивановна.

— Меня окружает непробудная ночь, — отвечал бедный узник, — но я могу щупать и, так сказать, осматриваться руками… Прощай же, будь спокойна и не отказывай себе в развлечениях. До завтра! Ты же, Семен Семеныч, побывай ко мне вечером, и так как ты рассеян и можешь забыть, то завяжи узелок…

Признаюсь, я и рад был уйти, потому что слишком устал, да отчасти и наскучило. Взяв поспешно под ручку унылую, но похорошевшую от волнения Елену Ивановну, я поскорее вывел ее из крокодильной.

— Вечером за вход опять четвертак! — крикнул нам вслед хозяин.

— О боже, как они жадны! — проговорила Елена Ивановна, глядясь в каждое зеркало в простенках Пассажа и, видимо, сознавая, что она похорошела.

— Экономический принцип, — отвечал я с легким волнением и гордясь моею дамою перед прохожими.

— Экономический принцип… — протянула она симпатическим голоском, — я ничего не поняла, что говорил сейчас Иван Матвеич об этом противном экономическом принципе.



— Я объясню вам, — отвечал я и немедленно начал рассказывать о благодетельных результатах привлечения иностранных капиталов в наше отечество, о чем прочел еще утром в «Петербургских известиях» и в «Волосе».^*



Довольно климат виноватить!
Он подневолен, как и я.
Его штыком, киркой, лопатой
Ковала данность бытия…





— Как это всё странно! — прервала она, прослушав некоторое время, — да перестаньте же, противный; какой вы вздор говорите… Скажите, я очень красна?

— Вы прекрасны, а не красны! — заметил я, пользуясь случаем сказать комплимент.

— писал Улюкаев. Он уже давно пишет стихи. Впервые арестованный министр опубликовал свои стихи в журнале «Студенческий меридиан» в 1978 году. В 2002 году он выпустил книгу «Огонь и отсвет» со своими ранними стихами. В 2012 году вышел его следующий сборник — «Чужое побережье», а в 2013 году — «Авитаминоз». Что ж, придется и его добавить в нашу копилку поэтов, только без определения «демон».

— Шалун! — пролепетала она самодовольно. — Бедный Иван Матвеич, — прибавила она через минуту, кокетливо склонив на плечо головку, — мне, право, его жаль, ах боже мой! — вдруг вскрикнула она, — скажите, как же он будет сегодня там кушать и… и… как же он будет… если ему чего-нибудь будет надобно?

В творчестве министра Улюкаева преобладают произведения о деньгах, но встречаются и другие, еще более мрачные. Так, в одном из своих творений министр рассуждал о «нелепости» героического эпоса: «Если чего и успели сложить, / Лишь героический эпос. / Но отчего же так хочется жить, / Хоть и нелепо все это?» / А вот и ответ:

— Вопрос непредвиденный, — отвечал я, тоже озадаченный. Мне, по правде, это не приходило и в голову, до того женщины практичнее нас, мужчин, при решении житейских задач!



— Бедняжка, как это он так втюрился… и никаких развлечений и темно… как досадно, что у меня не осталось его фотографической карточки… Итак, я теперь вроде вдовы, — прибавила она с обольстительной улыбкой, очевидно интересуясь новым своим положением, — гм… все-таки мне его жаль!..



К гадалке не ходи, ходи к меняле:
Смени свое прозренье на везенье,
Пусть повезет, по крайности с рублями,
А то и с избирательностью зренья,


Чтоб выбрало из тусклого пейзажа
Медальный профиль, белые одежды,
И чтоб на белом ни крупицы сажи,
Иль чтоб вообще не размыкались вежды.



Одним словом, выражалась весьма понятная и естественная тоска молодой и интересной жены о погибшем муже. Я привел ее наконец домой, успокоил и, пообедав вместе с нею, после чашки ароматного кофе, отправился в шесть часов к Тимофею Семенычу, рассчитывая, что в этот час все семейные люди определенных занятий сидят или лежат по домам.



Написав сию первую главу слогом, приличным рассказанному событию, я намерен далее употреблять слог хотя и не столь возвышенный, но зато более натуральный, о чем и извещаю заранее читателя.

Стихи, если это не просто упражнения, и судьбу по-своему могут определить. Вот, например, так: «Мы шли к отеческим гробам. А тут бедлам…» Улюкаев всю свою жизнь шел к этому бедламу.

Родился Алексей Улюкаев в 1956 году в семье аспиранта Московского института инженеров землеустройства (МИИЗТ) Валентина Хусаиновича Улюкаева. Дед Улюкаева — татарин, работал дворником. Этот штрих биографии почему-то все вспоминают. Даже Лимонов. Ну и чего, что дед татарин-дворник? В столицах их было много. Какая здесь психология?

II

Поначалу Улюкаев не имел склонности к учению. Тройки, а то и двойки были основными оценками знаний Алексея, поведение тоже оставляло желать лучшего.

Почтенный Тимофей Семеныч встретил меня как-то торопливо и как будто немного смешавшись. Он провел меня в свой тесный кабинет и плотно притворил дверь: «Чтобы дети не мешали», — проговорил он с видимым беспокойством. Затем посадил меня на стул у письменного стола, сам сел в кресла, запахнул полы своего старого ватного халата и принял на всякий случай какой-то официальный, даже почти строгий вид, хотя вовсе не был моим или Ивана Матвеича начальником, а считался до сих пор обыкновенным сослуживцем и даже знакомым.

На вступительных экзаменах в МГУ в 1973 году молодой Улюкаев закономерно провалился. Поступил в университет он только на следующий год, со второй попытки. Целый год он дрожал от ужаса, что может попасть в ряды Вооруженных сил СССР. Конечно, обошлось, не без помощи папы Валентина Хусаиновича, который сумел добиться отсрочки на полгода для такого ценного сотрудника, как Леша.

— Прежде всего, — начал он, — возьмите во внимание, что я не начальство, а такой же точно подначальный человек, как и вы, как и Иван Матвеич… Я сторона-с и ввязываться ни во что не намерен.

Поступив на экономический факультет МГУ, будущий министр принялся учиться, но не из-за какой-то особой тяги к знаниям, а из-за маячивших в воображении мрачных казарм, куда он отчаянно переезжать не хотел. Один раз ему уже повезло, но второго раза могло и не быть… Алексей не только сумел окончить вуз, но и поступить в аспирантуру. В 1983 году он успешно ее окончил, защитив кандидатскую диссертацию. Но в университете его не оставили, были кандидаты достойнее Улюкаева, который не отличался широтой научных взглядов, хотя имел большой плюс — упрямство и усидчивость. Не имея талантов, он упрямо учился, методично продвигался по служебной лестнице, потом упрямо нес два роковых чемодана в машину.

Я удивился, что, по-видимому, он уже всё это знает. Несмотря на то, рассказал ему вновь всю историю с подробностями. Говорил я даже с волнением, ибо исполнял в эту минуту обязанность истинного друга. Он выслушал без особого удивления, но с явным признаком подозрительности.

— Представьте, — сказал он, выслушав, — я всегда полагал, что с ним непременно это случится.

История — всегда история болезней И их закономерного финала. Танцует мотылек над бездной, Ему все мало.

— Почему же-с, Тимофей Семеныч, случай сам по себе весьма необыкновенный-с…

Он мир кроит по образу-подобью, Стремится всеми фибрами в анналы. А плотники сколачивают гробы, И все им мало.

— Согласен. Но Иван Матвеич во всё течение службы своей именно клонил к такому результату. Прыток-с, заносчив даже. Всё «прогресс» да разные идеи-с, а вот куда прогресс-то приводит!

Тем временем, в 1980 году, произошло событие, изменившее всю жизнь нашего героя, — он сошелся с научным сотрудником ВНИИ системных исследований при Государственном комитете по науке и технике СССР Егором Тимуровичем Гайдаром. Отношения сразу сложись неравноправными: хотя Алексей и хотел подружиться с Егором, но тот смотрел на него сверху вниз. Это было заметно во всем: хоть они и были ровесники, но Егор Тимурович учился на курс старше Алексея, был самоуверенным упитанным юношей, мечтавшим оставить рваную колею на историческом полотне.

— Но ведь это случай самый необыкновенный, и общим правилом для всех прогрессистов его никак нельзя положить…

Свои амбиции Егор подкреплял и собственным происхождением — он приходился внуком большому советскому писателю Аркадию Гайдару. Не то что дед Улюкаева — татарский дворник. Егор Гайдар уже тогда был рьяным антисоветчиком, как и его товарищ — рыжий, худой доцент Ленинградского инженерно-экономического института Анатолий Чубайс. С последним Гайдар решил тут же познакомить и Алексея Улюкаева. Среди молодых московских и ленинградских экономистов, в круг которых ввел Улюкаева Гайдар, тот не выделялся практически ничем, кроме преданности Гайдару. В результате многие мемуаристы в воспоминаниях о том времени даже забывают об Улюкаеве.

— Нет, уж это так-с. Это, видите ли, от излишней образованности происходит, поверьте мне-с. Ибо люди излишне образованные лезут во всякое место-с и преимущественно туда, где их вовсе не спрашивают. Впрочем, может, вы больше знаете, — прибавил он, как бы обижаясь. — Я человек не столь образованный и старый; с солдатских детей начал, и службе моей пятидесятилетний юбилей сего года пошел-с.

Как человеку, лишенному каких-либо политических взглядов, Алексею нравились почти анархистские взгляды своих новых друзей, нравились тайные экономические семинары «Змеиная горка», которые притягивали даже одним своим масонским названием. Да и содержание их было не менее крутым: Гайдар и Чубайс рассказывали о том, как они перекроят экономику страны. На минуточку, это все происходило в железобетонном Советском Союзе, напрочь консервативном и пуританском. Семинары Гайдара и компании походили на встречи бомбистов-народовольцев конца XIX века. Юноше не могло не импонировать такое.

— О нет, Тимофей Семеныч, помилуйте. Напротив, Иван Матвеич жаждет вашего совета, руководства вашего жаждет. Даже, так сказать, со слезами-с.

Потом Улюкаева приняли в организованный Чубайсом клуб «Перестройка», вскоре переименованный в «Демократическую перестройку», где он заслужил почетное звание «самого продвинутого теоретика» в команде грузного, но пока энергичного Гайдара (к началу нулевых он станет неповоротливым и малоподвижным). Егор Тимурович вообще с энтузиазмом взялся за своего протеже, устроил его к себе в журнал «Коммунист», где под ширмой ЦК КПСС собирались будущие «младодемократы». Упрашивать не пришлось: Улюкаев пошел к своему патрону, забросив унылую, неприбыльную работу доцента кафедры политэкономии МИСИ.

— «Так сказать со слезами-с». Гм. Ну, это слезы крокодиловы, и им не совсем можно верить. Ну, зачем, скажите, потянуло его за границу? Да и на какие деньги? Ведь он и средств не имеет?

После того как компания пустила по ветру добротный журнал, Гайдар со своим протеже перекочевал в газету «Московские новости», которая уже к тому времени была негласным рупором перестройки. По протекции туда же был устроен Улюкаев. Ну, а когда Гайдар стал заместителем премьера ельцинского правительства, предложив недалекому президенту пакет смертоубийственных реформ, тут же в команде младореформатора объявился и Улюкаев. «Молодое дарование» было назначено экономическим советником председателя правительства и помощником первого вице-премьера, должность которого в 1993–1994 годах занимал Егор Тимурович. Будущий министр экономического развития стал активным проводником гайдаровским реформ: именно Улюкаев был одним из ключевых реализаторов шоковой терапии и добивания советской экономики. Когда со страной было покончено, Гайдар принялся разрабатывать второй этап своей реформы революционных преобразований. На роль заместителя по Институту проблем экономики переходного периода он взял «самого продвинутого теоретика». То есть Улюкаева.

— На скопленное, Тимофей Семеныч, из последних наградных, — отвечал я жалобно. — Всего на три месяца хотел съездить, — в Швейцарию… на родину Вильгельма Телля.^*

— Вильгельма Телля? Гм!

В 1994 году он вступил в партию «Демвыбор России», а на следующий год и вовсе возглавил ее московскую организацию. В 1995 году в Государственную думу теоретик развала не попал, поскольку партия не смогла преодолеть пятипроцентный барьер. Однако через год он был избран в Московскую городскую думу. В этом амплуа он запомнился сравнительно мало. Помнится, что он пытался протащить, впрочем неудачно, некоторые свои инвестиционные проекты и ругался с коллегой-однопартийцем Сергеем Юшенковым. Дошло до того, что последний сменил Улюкаева на посту руководителя московской организации. В принципе человек небольшого размаха, Улюкаев везде проигрывал, если за ним не было поддержки более внушительных фигур, вроде Гайдара или Чубайса.

— В Неаполе встретить весну хотел-с. Осмотреть музей, нравы, животных…

В Европе холодно, в Швейцарии труба Метели всю неделю завывала. Что домики людские, что гроба, Не видно ни Харона, ни Ваала.

— Гм! животных? А по-моему, так просто из гордости. Каких животных? Животных? Разве у нас мало животных? Есть зверинцы, музеи, верблюды. Медведи под самым Петербургом живут. Да вот он и сам засел в крокодиле…

Хоть брадобрей не подавал руки, Металлом нежным не тревожил плоти, Не видно ни лодчонки, ни реки, Ни дяди Пети, ни Груши тети…

— Тимофей Семеныч, помилуйте, человек в несчастье, человек прибегает как к другу, как к старшему родственнику, совета жаждет, а вы — укоряете… Пожалейте хоть несчастную Елену Ивановну!

В 1998 году, когда полномочия Улюкаева, как депутата Московской городской думы, истекли, баллотироваться он никуда не стал, вернувшись в обжитой гайдаровский институт, где всегда были рядом его товарищи из числа могильщиков советской экономики. Промаявшись там год, он разродился брошюрой «Правый поворот», подзаголовок которой звучал ни много ни мало как «Программа правильной жизни, здоровой экономики и честной политики».

— Это вы про супругу-с? Интересная дамочка, — проговорил Тимофей Семеныч, видимо смягчаясь и с аппетитом нюхнув табаку. — Особа субтильная. И как полна, и головку всё так на бочок, на бочок… очень приятно-с. Андрей Осипыч еще третьего дня упоминал.

Правда, Улюкаев дал для нее лишь общие направления мыслей да поставил свою подпись. Истинным автором брошюры был Егор Холмогоров, который сейчас считается русским националистом, что в принципе смешно. Холмогорову едва за сорок, но выглядит он развалиной, опирающейся на трость. В полемике Холмогоров самоуверен, но в своих поливах часто теряет суть. Не националист по природе, он сроден новой экономической азефовщине, ярким представителем которой является Алексей Улюкаев. Возможно, Холмогорова отодвинули от либеральной кормушки, поэтому он активно окармливается на национал-патриотической поляне.

— Упоминал?

В 1999 году, когда вся страна замерла в преддверии реакции, которая уже электризовала воздух, Алексей Улюкаев идет на выборы в Госдуму. Два года депутатства в московском парламенте дают ему уверенность, что идеи реформаторства пригодятся в новой Думе. Тем более что он ничем не рискует — плечом к плечу с ним идут товарищи по демократическому блоку. Итак, Улюкаева включают в общефедеральный список от Союза правых сил, руководителями которого были все те же Чубайс и Гайдар. Но, как известно, умный телок у двух маток сосет. Улюкаев договаривается с партией «Яблоко», чтобы он считался единым кандидатом от демократических сил.

— Упоминал-с, и в выражениях весьма лестных. Бюст, говорит, взгляд, прическа… Конфетка, говорит, а не дамочка, и тут же засмеялись. Молодые они еще люди. — Тимофей Семеныч с треском высморкался. — А между тем вот и молодой человек, а какую карьеру себе составляют-с…

К огромному разочарованию Улюкаева, СПС прошел в парламент, но, увы, без него. В одномандатном же округе он тоже провалил выборы, уступив председателю Контрольно-счетной палаты Москвы Сергею Шохину, который представлял лужковскую платформу «Отечество — вся Россия». Горевать Алеше пришлось недолго, уже в следующем году старый товарищ Улюкаева по «Змеиной горке» Анатолий Чубайс пригласил его не абы куда, а на пост первого заместителя министра финансов. Я лично с завистью смотрю на взаимопомощь либеральных злодеев.



— Да ведь тут совсем другое, Тимофей Семеныч.



Считай до трех, до полчетвертого,
Считай, что жизнь полна чудес,
Как крема и цукатов тортик –
Почти без горечи и без


Последствий. Налетай, подследственный,
На харч богов! — безынтерес…
Мне эти перлы не по средствам.
Мне скучно, бес, –



— Конечно, конечно-с.



— Так как же, Тимофей Семеныч?

— Да что же я-то могу сделать?

воодушевленно писал Улюкаев, хотя скучать ему не приходилось. В министерстве он быстро освоился и занялся финансовыми потоками для силовиков и вообще курировал в правительстве кредитно-денежную политику. В этой должности он доработал до самой отставки государственника и корпоративиста Михаила Касьянова. Обиженный Касьянов ушел в оппозицию, а торжествующий Кудрин назначил Улю-каева, как своего человека, в Центробанк, сделав первым замом его председателя.

Сергей Игнатьев, председатель правления ЦБ, предпочитал играть осторожно и по-тихому, поэтому, когда появился Алексей Улюкаев, тот с воодушевлением передал ему полномочия выступать от лица Центробанка. Точнее, выступать лицом. Отныне тучное тело зампреда с азефовскими толстыми губами стало олицетворением экономической политики России. Говорящая голова плямкала губами и сопела в телекамеру, выдувая из себя все новые ноу-хау политики ЦБ. В частности, в 2006 году Улюкаев заявлял о готовности Центробанка сделать рубль конвертируемым, а осенью 2008 года успокаивал народ тем, что «Россия скоро минует стадию кризиса и восстановит свой прежний потенциал». Каждый раз Улюкаев «пробивал дно», как говорят в интернет-сообществе.

— Посоветуйте-с, руководите, как опытный человек, как родственник! Что предпринять? Идти ли по начальству или…

Весной 2013 года наш герой рассматривался в качестве кандидата на пост председателя правления Центробанка, но в конце концов на эту должность Владимиром Путиным была рекомендована Эльвира Набиуллина. Улюкаев обиженно занялся публицистической деятельностью, например написал научную работу, посвященную дефолту 1998 года, «В ожидании кризиса: ход и противоречия экономических реформ в России». Регулярно писал в журнал «Открытая политика», который сам же учредил вместе с Гайдаром, сам, видимо, и читал. Говорить, что эти статьи как-то или на кого-то повлияли, не приходится.

Лучше дело шло со стихами — без шуток. В издательстве «Вагриус» вышел довольно симпатичный сборник стихов «Огонь и отсвет», а потом и «Чужое побережье». Из него мне запомнилось такое стихотворение:

— По начальству? Отнюдь нет-с, — торопливо произнес Тимофей Семеныч. — Если хотите совета, то прежде всего надо это дело замять и действовать, так сказать, в виде частного лица. Случай подозрительный-с, да и небывалый. Главное, небывалый, примера не было-с, да и плохо рекомендующий… Поэтому осторожность прежде всего… Пусть уж там себе полежит. Надо выждать, выждать…



— Да как же выждать, Тимофей Семеныч? Ну что, если он там задохнется?



Играешь на разрыв аорты,
Потом аорту разрываешь,
Не знаешь, ты живой ли, мертвый,
Не знаешь,


Зачем играл, зачем пылил
По этой кривенькой дорожке.
К богам стремился. Только сил
Не рассчитал немножко.



— Да почему же-с? Ведь вы, кажется, говорили, что он Даже с довольным комфортом устроился?



Я рассказал всё опять. Тимофей Семеныч задумался.

Возможно, это лучшее его стихотворение, во всяком случае до тюрьмы. Какой он вообще был, этот министр? Говорят, Улюкаев был склонен к эпатажу. С подчиненными он особо не церемонился, ценил русский мат и вольготно его использовал. Часто бывал в ярости, и не только с подчиненными. Известным эпизодом стал случай в самолете, когда взбешенный причмокивающий Улюкаев стал орать на пилота за то, что его жене не дали сесть в бизнес-классе. В итоге обиженный зампред Центробанка улетел на личном самолете Германа Грефа.

— Гм! — проговорил он, вертя табакерку в руках, — по-моему, даже и хорошо, что он там на время полежит, вместо заграницы-то-с. Пусть на досуге подумает; разумеется, задыхаться не надо, и потому надо взять надлежащие меры для сохранения здоровья: ну, там, остерегаться кашля и прочего… А что касается немца, то, по моему личному мнению, он в своем праве, и даже более другой стороны, потому что в его крокодила влезли без спросу, а не он влез без спросу в крокодила Ивана Матвеичева, у которого, впрочем, сколько я запомню, и не было своего крокодила. Ну-с, а крокодил составляет собственность, стало быть, без вознаграждения его взрезать нельзя-с.

Незадолго до своего назначения он обрушил на головы телезрителей умозаключения самого сомнительно качества. Так, он отметил, что ставки по кредитам в июне 2013 года соответствуют «исторически сложившимся». Причинами стагнации, по мнению Алексея Валентиновича, являются уменьшение внешнего спроса и исчерпание возможностей. При нынешних загрузках мощностей и уровне занятости восстановление невозможно. Поэтому, по его мнению, нужно не ослабление курса, а рост инвестиционной активности. И все в таком же воздушно-отвлеченном духе. Аж во рту сладко становилось!

— Для спасения человечества, Тимофей Семеныч.

Не может быть, чтоб только память Нас по кругам своим вела, Своими крепкими руками Листая вечные «дела»:

— Ну уж это дело полиции-с. Туда и следует отнестись.

«Хранить всегда» — шутить беспечно Над каждой выходкой страны? Она же вечна, вечна, вечна, Как красноплощадный гранит!

— Да ведь Иван Матвеич может и у нас понадобиться. Его могут потребовать-с.

А потом действующего министра арестовали. Кстати, интерес к аресту до боли похожего на плакатного Азефа Улюка-ева спадает — ну арестовали, привычно даже. Но помочь ему теперь некому. Гайдара давно уж нет, а Чубайс и сам загнан в ловушку незадачливым протеже. Современные политики лишены того романтического флера, который украшал деятелей девяностых. Что же все-таки построил Владимир Путин? Чем современные молодые наркомы отличаются от тех, кто достался ему по наследству от Ельцина?

— Иван-то Матвеич понадобиться? хе-хе! К тому же ведь он считается в отпуску, стало быть, мы можем и игнорировать, а он пусть осматривает там европейские земли. Другое дело, если он после сроку не явится, ну тогда и спросим, справки наведем…

Свиные глазки Евно Азефа, улыбка Лаврентия Берии — вы такого больше не увидите. Полистайте назад эту книгу, выдохните.

— Три-то месяца! Тимофей Семеныч, помилуйте!





Езжай, мой сын, езжай отсель.
На шарике найдешь теперь
Немало мест, где шаг вперед


Необязательно пятьсот
Шагов назад, где, говорят,
Не все всегда наоборот,


Где не всегда конвойный взвод
На малых выгонят ребят,
Где не всегда затычку в рот,
Бывает — правду говорят,


Бывает голова вверху,
А ниже — ноги,
Где в хлеб не сыпали труху
И не смеялись над убогим:
Ха-ха, хе-хе, хи-хи, ху-ху.
О боги!



— Сам виноват-с. Ну, кто его туда совал? Эдак, пожалуй, придется ему казенную няньку нанять-с, а этого и по штату не полагается. А главное — крокодил есть собственность, стало быть, тут уже так называемый экономический принцип в действии. А экономический принцип прежде всего-с. Еще третьего дня у Луки Андреича на вечере Игнатий Прокофьич говорил, Игнатия Прокофьича знаете? Капиталист, при делах-с, и знаете складно так говорит: «Нам нужна, говорит, промышленность, промышленности у нас мало. Надо ее родить. Надо капиталы родить, значит, среднее сословие, так называемую буржуазию надо родить. А так как нет у нас капиталов, значит, надо их из-за границы привлечь. Надо, во-первых, дать ход иностранным компаниям для скупки по участкам наших земель, как везде утверждено теперь за границей. Общинная собственность — яд, говорит, гибель! — И, знаете, с жаром так говорит; ну, им прилично: люди капитальные… да и не служащие. — С общиной, говорит, ни промышленность, ни земледелие не возвысятся. Надо, говорит, чтоб иностранные компании скупили по возможности всю нашу землю по частям, а потом дробить, дробить, дробить как можно в мелкие участки, и знаете — решительно так произносит: дррробить, говорит, а потом и продавать в личную собственность. Да и не продавать, а просто арендовать. Когда, говорит, вся земля будет у привлеченных иностранных компаний в руках, тогда, значит, можно какую угодно цену за аренду назначить. Стало быть, мужик будет работать уже втрое, из одного насущного хлеба, и его можно когда угодно согнать. Значит, он будет чувствовать, будет покорен, прилежен и втрое за ту же цену выработает. А теперь в общине что ему! Знает, что с голоду не помрет, ну и ленится, и пьянствует. А меж тем к нам и деньги привлекутся, и капиталы заведутся, и буржуазия пойдет. Вон и английская политическая и литературная газета „Тайме“, разбирая наши финансы, отзывалась намедни, что потому и не растут наши финансы, что среднего сословия нет у нас, кошелей больших нет, пролетариев услужливых нет…» Хорошо говорит Игнатий Прокофьич. Оратор-с. Сам по начальству отзыв хочет подать и потом в «Известиях» напечатать. Это уж не стишки, подобно Ивану Матвеичу…



— Так как же Иван-то Матвеич? — ввернул я, дав поболтать старику. Тимофей Семеныч любил иногда поболтать и тем показать, что и он не отстал и всё это знает.

При чтении последних строчек я задумываюсь не о священных монстрах, а о потерянных поколениях, вброшенных в плавильный котел девяностых. Мы много говорили о тех, чей стремительный взлет в девяностых был прерван так называемым буржуазным термидором. Но в России с 1991 года выросло уже не одно и даже не два, а целых три «потерянных поколения», к одному из которых принадлежит и сам автор.

— Иван-то Матвеич как-с? Так ведь я к тому и клоню-с. Сами же мы вот хлопочем о привлечении иностранных капиталов в отечество, а вот посудите: едва только капитал привлеченного крокодильщика удвоился через Ивана Матвеича, а мы, чем бы протежировать иностранного собственника, напротив, стараемся самому-то основному капиталу брюхо вспороть. Ну, сообразно ли это? По-моему, Иван Матвеич, как истинный сын отечества, должен еще радоваться и гордиться тем, что собою ценность иностранного крокодила удвоил, а пожалуй, еще и утроил. Это для привлечения надобно-с. Удастся одному, смотришь, и другой с крокодилом приедет, а третий уж двух и трех зараз привезет, а около них капиталы группируются. Вот и буржуазия. Надобно поощрять-с.

Первое — это поколение моей супруги, родившейся в 1970-х годах. Ко времени крушения Советского Союза это поколение только-только успело окончить институты или отслужить в рядах армии, побывать в Чечне. Это то поколение, на которое обрушились осколки десятков стен, две из которых — Берлинская и Кремлевская — обнажили внутренние и внешние противоречия старого мира. И гротескный мусор мира нового, который лакировали под витрину цивилизаций большегубые Гайдар и Улюкаев, рыжий Чубайс и Альфред Кох, маскировавшийся под демократа. Именно им, не Ельцину, принадлежат эти болтающиеся на исторических улицах неоновые вывески.

— Помилуйте, Тимофей Семеныч! — вскричал я, — да вы требуете почти неестественного самоотвержения от бедного Ивана Матвеича!

Второе поколение — дети восьмидесятых, последние солдаты, «рожденные в СССР», для которых красная Россия — это воспоминания детства, сентиментальные, но грубые своим переходом в мир девяностых. Как слепые котята, они еще не могли наблюдать, но слышали моторы танков у Белого дома и треск вертушек в небе Кавказа, удивленные тем, что их не добили прикладами. Их опаивал молоком плейбой Немцов на коленях у стареющего грузного Ельцина. Голосуй или попадешь в ад, говорили они.

— Ничего я не требую-с и прежде всего прошу вас — как уже и прежде просил — сообразить, что я не начальство и, стало быть, требовать ни от кого и ничего не могу. Как сын отечества говорю, то есть говорю не как «Сын отечества»^*, а просто как сын отечества говорю. Опять-таки кто ж велел ему влезть в крокодила? Человек солидный, человек известного чина, состоящий в законном браке, и вдруг — такой шаг! Сообразно ли это?

Ну и третье — это поколение девяностых, родившихся уже при термидоре, сказки для которых писал не Борис Абрамович Березовский, а Сурков. Второстепенная фигура пред лицом масс и событий революции девяностых, Путин обнаружил себя как бесспорный вождь термидорианской бюрократии, как первый в ее среде. Бюрократия победила не только патриотическую оппозицию. Она победила режим Ельцина. Но дала всходы не те, что от нее ожидали патриоты и озлобленные дельцы реформ.

— Но ведь этот шаг случился нечаянно-с.

Главной проблемой термидора, как и любой реакции, является заморозка статус-кво.

— А кто его знает? И притом из каких сумм заплатить крокодильщику, скажите-ка?

— Разве в счет жалованья, Тимофей Семеныч?

Все три мной означенных поколения, которые застали сбитых летчиков, включая последних, вроде Улюкаева, оказались в положении еще более тяжелом, чем наши антигерои: смог реакции не дает взлететь, социальные лифты передвигают неталантливых (девяностые, при всех их грехах, были временем для талантливых и смелых). Но в этих поколениях, даже в том, появившемся во время термидора, начинают зреть правильные плоды, хотя обезличенная госмашина и видит их в роли сорняков.

— Достанет ли-с?

Три «потерянных поколения» — это уже как минимум тридцать лет утраченного времени. Исторического, культурного, всякого. Выжженной пустыни или космоса, в котором клубятся нереализованные мечты, литературные памятники, горящие маячки, заботливо раскинутые проповедниками девяностых, того времени, где, как в стихах Улюкаева, голова снизу, а выше ноги.

— Недостанет, Тимофей Семеныч, — отвечал я с грустию. — Крокодильщик сначала испугался, что лопнет крокодил, а потом, как убедился, что всё благополучно, заважничал и обрадовался, что может цену удвоить.

Глава 20. Вместо заключения

— Утроить, учетверить разве! Публика теперь прихлынет, а крокодильщики ловкий народ. К тому же и мясоед, склонность к увеселениям и потому, повторяю, прежде всего пусть Иван Матвеич наблюдает инкогнито, пусть не торопится. Пусть все, пожалуй, знают, что он в крокодиле, но не знают официально. В этом отношении Иван Матвеич находится даже в особенно благоприятных обстоятельствах, потому что числится за границей. Скажут, что в крокодиле, а мы и не поверим. Это можно так подвести. Главное — пусть выжидает, да и куда ему спешить?

К сожалению, здесь невозможно охватить весь спектр других, стремившихся, но так и не попавших в большую политику персонажей. Они серьезно на это претендовали, у них были шансы, улицы, идеи. Представляется уместным познакомить читателя с некоторыми трибунами и вождями, которые формировали идеологический дискурс самобытного времени. Этот очерк был написан специально для Life, однако он удачно дополняет политический треш-роман.

— Ну, а если…

Анатомия политического забвения: куда исчезли вожди и трибуны девяностых?

— Не беспокойтесь, сложения плотного-с…

— Ну, а потом, когда выждет?

— Ну-с, не скрою от вас, что случай до крайности казусный. Сообразиться нельзя-с, и, главное, то вредит, что не было до сих пор примера подобного. Будь у нас пример, еще можно бы как-нибудь руководствоваться. А то как тут решишь? Станешь соображать, а дело затянется.

Счастливая мысль блеснула у меня в голове.

Еще недавно эти люди претендовали на политический вес и были готовы устроить революцию, собрав под свои знамена сотни тысяч сторонников. В первую очередь речь идет о лидере всех левых Викторе Анпилове, причудливом вожде правых Александре Иванове-Сухаревском и «красно-коричневом» полковнике Викторе Алкснисе, входившем в десятку самых популярных политиков девяностых. Где сегодня вожди и трибуны неспокойных девяностых? Как каждый из них встретил политическое увядание? И готовы ли они повторить триумф прошлого?

— Нельзя ли устроить так-с, — сказал я, — что уж если суждено ему оставаться в недрах чудовища и, волею провидения, сохранится его живот, нельзя ли подать ему прошение о том, чтобы числиться на службе?

— Гм… разве в виде отпуска и без жалованья…

Трудно быть Блоком

— Нет-с, нельзя ли с жалованьем-с?

Мы встретились с Александром Сухаревским в ресторане в центре Москвы. По-прежнему элегантный, несмотря на все попытки убить его — неутомимый и очень остроумный.

— На каком же основании? — В виде командировки…

Слегка прихрамывая, он подошел к столу и сразу объяснил, что несколько лет назад выпал из окна: «В результате перелом позвоночника. Но я не унываю».

— Какой и куда?

— Политикой я не хотел заниматься, — предвосхищая мои вопросы, говорит Александр Кузьмич. — Политика — это дело скучное, неинтересное, в этом мы можем убедиться, глядя на сегодняшнюю Государственную думу и тех людей, которые называют себя политиками.

— Да в недра же, крокодиловы недра… Так сказать, для справок, для изучения фактов на месте. Конечно, это будет ново, но ведь это прогрессивно и в то же время покажет заботливость о просвещении-с…

Заявление это вполне можно счесть кокетством, потому что старшее поколение должно помнить, что крепкие ребята из Народной национальной партии были вполне себе движущей силой политического бронепоезда конца прошлого века и начала уже этого века. Самый известный из них — Максим Марцинкевич (Тесак).

Тимофей Семеныч задумался.

Итак, Александр Иванов-Сухаревский, по меткому выражению писателя Лимонова, «человек в белых перчатках», пришел в политику после не очень удачной режиссерской карьеры — самыми известными из его работ стал фильм «Корабль» (1987 г.) и главная роль в фильме «И вечный бой… Из жизни Александра Блока». В девяностых, на заре политической карьеры, он сменил несколько партий и движений. Известно, что Александр Кузьмич входил в члены «Русского национального собора» и «Русского национального единства», а потом, в 1994 году, неудавшийся драматург создал Православную партию, зарегистрировав ее как Народную национальную партию (ННП).

— Командировать особого чиновника, — сказал он наконец, — в недра крокодила для особых поручений, по моему личному мнению, — нелепо-с. По штату не полагается. Да и какие могут быть туда поручения?

Режиссер со свастикой

— Да для естественного, так сказать, изучения природы на месте, в живье-с. Нынче всё пошли естественные науки-с, ботаника… Он бы там жил и сообщал-с… ну, там о пищеварении или просто о нравах. Для скопления фактов-с.

Сухаревский начал так, как начинали все революционеры, всегда и везде. Он выступал на улицах, площадях, благо что тогда — в самом начале девяностых — этих уличных митингов было множество. Выступай, сколько сил есть. Он мелькал со своими соратниками всюду и домелькался до того, что в 1998 году против него возбудили уголовное дело за экстремистские высказывания. Дело дошло до суда, молодой трибун был взят под стражу и отправлен в Бутырскую тюрьму. Отсидел он в общей сложности чуть больше полугода, потом за него дали поручительство депутаты Госдумы, в том числе генерал-полковник Альберт Макашов. В итоге Сухаревский был отпущен под подписку, а после амнистирован.

— То есть это по части статистики. Ну, в этом я не силен, да и не философ. Вы говорите: факты, — мы и без того завалены фактами и не знаем, что с ними делать. Притом же эта статистика опасна…

— Когда рушились основы Советского Союза, — вспоминает Александр Сухаревский, — русские интеллигенты, активисты и часть диссидентов искали, куда примкнуть. Я вышел на арену политической борьбы после 1993 года, потому что я увидел, что национально-патриотическое движение потерпело разгром: были арестованы депутаты (Верховного Совета), арестованы и убиты бойцы РНЕ, а большинство политических партий попало под запрет указом Ельцина. Тогда вместе с патриотами и монархистами мы создали Народную национальную партию. Поскольку ни радио, ни телевидение не могло нам дать площадку, мы придумали газету, которая буквально за год стала сверхпопулярной, что повлекло за собой множество интересных событий…

— Чем же-с?

Импичмент похоронил национал-патриотизм

И действительно, ННП набирала бешеную популярность: листовки, газеты, митинги — это далеко не полный набор инструментов, которыми оперировал Сухаревский. По его словам, именно поэтому власти дали зеленый свет его главному конкуренту — «Русскому национальному единству» Александра Баркашова. Поэтому вовсе не удивительно, что в 1998 году именно баркашовцы готовят покушение на неистового режиссера.

— Опасна-с. И к тому ж, согласитесь, он будет сообщать факты, так сказать, лежа на боку. А разве можно служить, лежа на боку? Это уж опять нововведение, и притом опасное-с; и опять-таки примера такого не было. Вот если б нам хоть какой-нибудь примерчик, так, по моему мнению, пожалуй, и можно бы командировать.

— 3 апреля 1998 года они пришли ко мне домой, чтобы убить меня, но, как видите, не получилось. Уже через месяц после покушения был самый широкий и представительный съезд РНЕ, куда съехалось несколько тысяч делегатов. Это был настолько сильный съезд, что Баркашов даже стал хамить Лужкову. Параллельно съезду я готовил большой марш, идею которого потом присвоит Дмитрий Демушкин, но вскоре меня посадили.

— Но ведь и крокодилов живых не привозили до сих пор, Тимофей Семеныч.

Этим заканчиваются девяностые годы, потому что в 1999 году режим вообще дышал на ладан — в апреле готовился импичмент Ельцину. Ни для кого не секрет, что подъехала машина с коробками денег к Госдуме и в ней был выделен отдельный кабинет, куда приглашали любого депутата.

— Гм, да… — он опять задумался. — Если хотите, это возражение ваше справедливо и даже могло бы служить основанием к дальнейшему производству дела. Но опять возьмите и то, что если с появлением живых крокодилов начнут исчезать служащие и потом, на основании того, что там тепло и мягко, будут требовать туда командировок, а потом лежать на боку… согласитесь сами — дурной пример-с. Ведь эдак, пожалуй, всякий туда полезет даром деньги-то брать.

И они — это сами депутаты говорили — от ста до ста двадцати тысяч долларов давали за то, чтобы парламентарии не голосовали за импичмент Ельцину. С этого началось крушение и национально-патриотического движения, и самой власти: на смену кланам девяностых пришел энергичный Путин, — рассказывает политик.

— Порадейте, Тимофей Семеныч! Кстати-с: Иван Матвеич просил передать вам карточный должок, семь рублей, в ералаш-с…

Речь идет о запуске процедуры импичмента — президент Ельцин обвинялся Государственной думой по четырем пунктам: развал СССР, развязывание войны в Чечне, ослабление обороноспособности и безопасности России, роспуск Верховного Совета в 1993 году. Факультативно рассматривался вопрос о «геноциде российского народа». В Госдуме была создана специальная парламентская комиссия по рассмотрению вопроса об импичменте во главе с членом фракции КПРФ Вадимом Филимоновым (председатель), Виктором Илюхиным (КПРФ) и Еленой Мизулиной («Яблоко»). В результате голосования ни одно из обвинений не получило поддержки квалифицированного большинства депутатов, и процедура была прекращена.

— Ах, это он проиграл намедни, у Никифор Никифорыча! Помню-с. И как он тогда был весел, смешил, и вот!..

«Родина» на крови

Старик был искренно тронут.

— Порадейте, Тимофей Семеныч.

К тому времени, когда Александра Иванова-Сухаревского в 1998 году выпустили из тюрьмы, могущественное движение РНЕ в буквальном смысле исчезло, а вот ННП, напротив, сделала большой скачок, но эхо девяностых преследовало Сухаревского по пятам. Он не очень любит вспоминать про те дни: он лишился глаза, карьеры и славы. Теперь он все время ходит в черных очках, изможденный, переломанный, со сложной судьбой и взорванным будущим.

— Похлопочу-с. От своего лица поговорю, частным образом, в виде справки. А впрочем, разузнайте-ка так, неофициально, со стороны, какую именно цену согласился бы взять хозяин за своего крокодила?

Заключительным актом драмы для Сухаревского стал взрыв в партийном офисе 3 октября 2003 года. Режиссер-националист выжил, но лишился глаза. По версии следствия, Иванов-Сухаревский сам заложил бомбу, инсценируя покушение, но слишком много несостыковок в такой версии.

Тимофей Семеныч видимо подобрел.

Взрыв этот, хоть и не убил режиссера, все равно похоронил его. Сухаревский сошел с политической сцены, а возглавляемая им некогда могущественная партия канула в Лету.

— Непременно-с, — отвечал я, — и тотчас же явлюсь к вам с отчетом.

На московском марше «Антикапитализм-2016», который прошел летом, лишь немногие узнали в одном из шагающих рядом с ними соратников Александра Иванова-Сухаревского. В среде молодых «красных» более известны другие персонажи. Например, Дмитрий Демушкин, организатор русских маршей. Или Александр Белов-Поткин, недавно осужденный на немалый срок за экстремизм, а также мнимые или реальные махинации с активами казахского олигарха Аблязова.

— Супруга-то… одна теперь? Скучает?

— Как только ты близок к политическому успеху — тебя сразу устраняют, не важно как, но устраняют. Был такой блок «Родина», созданный на моей крови. Тогда ННП активно сотрудничала с Бабуриным: мы вместе с ним сделали партию «Возрождение», и я был кандидатом в депутаты именно от блока «Родина». Но не я один — еще сто активистов партии ННП были в списках «Родины»! 3 октября 2003 года мне заложили бомбу мощностью в восемьсот граммов в тротиловом эквиваленте и взорвали. Через день меня и других членов партии вычистили из блока «Родина» и поставили других. Так родился этот блок — на моей крови. Так и закончилось движение девяностых годов. Здесь даже нечего добавить.

Александр Кузьмич встает из-за стола. Видно, что физические нагрузки даются ему не легко. Чтобы утешить, говорю, что «Родина» на выборы в Госдуму не прошла. Он отмахивается:

— Вы бы навестили, Тимофей Семеныч.

— Это было модно. В политике в наше время все быстро устаревает — год-два-три, и все, о тебе уже забыли. Поэтому для меня все это было вчера, а для современности — в прошлом веке. Так же и с «Родиной».

— Навещу-с, я еще давеча подумал, да и случай удобный… И зачем, зачем это его дергало смотреть крокодила! А впрочем, я бы и сам желал посмотреть.

А что же стало с человеком, главным конкурентом Сухаревского и других националистов — с лидером РНЕ Александром Баркашовым?

— Навестите-ка бедного, Тимофей Семеныч.

В нулевых он переехал жить за триста километров от Москвы: у него два деревенских дома, хозяйство, гуси и куры. В свободное время Александр Петрович конструирует и вытачивает луки, как и его сын. Основная его политическая активность сосредоточена на страницах ультраправых в «ВКонтакте».

— Навещу-с. Конечно, я этим шагом моим не хочу обнадеживать. Я прибуду как частное лицо… Ну-с, до свиданья, я ведь опять к Никифор Никифорычу; будете?

— Нет-с, я к узнику.

— Вы жалеете о чем-то из девяностых? — спросил я, разглядывая его коллекцию оружия.

— Да-с, вот теперь и к узнику!.. Э-эх, легкомыслие!

— Я жалею, что не погиб тогда. Это вот честно. Замотался (было употреблено более резкое слово. — И. М.) смотреть на все, что происходит, — без обиняков ответил Баркашов. — Игорь, ты пойми, я — не политик. Я — православный. И потому я ни о чем не жалею, потому что все происходит так, как в воле Божьей. И в действительности все уже произошло от начала и до конца (земного). Так как у Бога есть Книга Жизни, в которой все и про всех написано. Слыхал про такую, наверное?

Я распростился с стариком. Разнообразные мысли ходили в моей голове. Добрый и честнейший человек Тимофей Семеныч, а, выходя от него, я, однако, порадовался, что ему был уже пятидесятилетний юбилей и что Тимофеи Семенычи у нас теперь редкость. Разумеется, я тотчас полетел в Пассаж обо всем сообщить бедняжке Ивану Матвеичу. Да и любопытство разбирало меня: как он там устроился в крокодиле и как это можно жить в крокодиле? Да и можно ли действительно жить в крокодиле? Порой мне, право, казалось, что всё это какой-то чудовищный сон, тем более что и дело-то шло о чудовище…

— Конечно.

— А вообще… России — охренеть (тут опять другой глагол. — И. М.) как повезло.

III

Кто вождь всех красных?

И, однако ж, это был не сон, а настоящая, несомненная действительность. Иначе — стал ли бы я и рассказывать! Но продолжаю…

Звезда девяностых, Анпилов, последние 15 лет почти полностью пропал из виду — пару раз он был замечен среди протестующих на Болотной и Сахарова, где собственноручно раздавал газеты «Молния» — некогда популярное издание красно-коричневых. Один из самых перспективных политиков девяностых, настоящий хозяин улиц сейчас не в форме — соратники давно откололись, а их новый лидер сидит в тюрьме. Вы не знали? Его зовут Сергей Удальцов.

Контрреволюция в «Трудовой России»

В Пассаж я попал уже поздно, около девяти часов, и в крокодильную принужден был войти с заднего хода, потому что немец запер магазин на этот раз ранее обыкновенного. Он расхаживал по-домашнему в каком-то засаленном старом сюртучишке, но сам еще втрое довольнее, чем давеча утром. Видно было, что он уже ничего не боится и что «публикум много ходиль». Муттер вышла уже потом, очевидно затем, чтобы следить за мной. Немец с муттер часто перешептывались. Несмотря на то, что магазин был уже заперт, он все-таки взял с меня четвертак. И что за ненужная аккуратность!

В 2004 году все еще энергичный красный трибун Виктор Анпилов получил удар, откуда не ожидал, — о его низвержении заявило молодежное крыло партии «Трудовая Россия» — АКМ (Авангард красной молодежи под руководством Сергея Удальцова). Тогда судьба Анпилова была решена большинством голосов. Вердикт был следующим: Анпилов «лишь на словах декларирует радикализм, но на практике никаких реальных действий не предпринимает».

— Ви каждый раз будет платиль; публикум будут рубль платиль, а ви один четвертак, ибо ви добры друк вашего добры друк, а я почитаю друк…

Тогда он потребовал, чтобы участники заседания покинули помещение, и сопроводил этот политический жест неполитическим — вызвал милицию, заявив, что на штаб совершенно нападение. После того как Сергей Удальцов вывел из подчинения «главного сталиниста страны» весь молодежный актив, активность Виктора Анпилова пошла на спад: его редко видят на публичных мероприятиях, ходят слухи о том, что он перебрался в Северную Корею или Венесуэлу. Конечно, эти слухи ничем не подтвердились — его обнаруживают в компании… с Жириновским.

— Жив ли, жив ли образованный друг мой! — громко вскричал я, подходя к крокодилу и надеясь, что слова мои еще издали достигнут Ивана Матвеича и польстят его самолюбию.

Красный вожак в середине двухтысячных числится в советниках у председателя либерал-демократов. По его словам того времени, «Жириновский, в отличие от Геннадия Зюганова, «не бронзовеет» на ходу и слов на ветер не бросает». В 2012 году Анпилов даже становится доверенным лицом Жириновского на президентских выборах, чем смущает последних сторонников из числа сталинистов.

— Жив и здоров, — отвечал он, как будто издали или как бы из-под кровати, хотя я стоял подле него, — жив и здоров, но об этом после… Как дела?

— Он не представлял больше того энергичного, неистового Анпилова, которым был в девяностых, — рассказал мне активист Авангарда красной молодежи. — Анпилов безуспешно пытался примириться с Зюгановым, потом вдруг его появление в ЛДПР. А ведь у него был реальный шанс возглавить все коммунистическое движение России. Теперь, когда идеология компартии теряет популярность, не думаю, что такая задача под силу не только Анпилову, но и Удаль-цову, который и поднялся за счет последнего.

Как бы нарочно не расслышав вопроса, я было начал с участием и поспешностию сам его расспрашивать: как он, что он и каково в крокодиле и что такое вообще внутри крокодила? Это требовалось и дружеством и обыкновенною вежливостию. Но он капризно и с досадой перебил меня.

Революция «ВКонтакте»

— Как дела? — прокричал он, по обыкновению мною командуя, своим визгливым голосом, чрезвычайно на этот раз отвратительным.

Идеологические поливы Виктора Анпилова прежние — он ругает власть, называет ее представителей казнокрадами, всех взяточников-чиновников предлагает расстреливать, как в Китае, а Думу призывает разогнать по причине ее «продажности». В целом современное российское государство, по Анпилову, — оккупационная территория. «Надо вести себя так, как будто власть захватили чужие люди, чуждые интересам большинства населения, — уверен он. И добавляет: — Сопротивляйся».

Я рассказал всю мою беседу с Тимофеем Семенычем до последней подробности. Рассказывая, я старался выказать несколько обиженный тон.

Сам вождь «Трудовой России» теперь сопротивляется в основном в социальной сети «ВКонтакте», где он прослушивает любимых исполнителей («Битлз», Олег Погудин и Лидия Русланова) и выкладывает манифесты собственного сочинения, в которых клеймит «режим» и верит в возрождение Советского Союза, и не только в России, но на всей планете Земля.

— Старик прав, — решил Иван Матвеич так же резко, как и по всегдашнему обыкновению своему в разговорах со мной. — Практических людей люблю и не терплю сладких мямлей. Готов, однако, сознаться, что и твоя идея насчет командировки не совершенно нелепа. Действительно, многое могу сообщить и в научном, и в нравственном отношении. Но теперь это всё принимает новый и неожиданный вид и не стоит хлопотать из одного только жалованья. Слушай внимательно. Ты сидишь?

— Реально Россия скатывается на задворки мировой цивилизации, — уверен Виктор Анпилов, — порочную систему президентской власти надо менять. Парламентские и президентские выборы идут во вред нашей Родине, лишают ее народы исторической перспективы. Избавление придет через возрожденную систему Советов, избираемую на прямых, открытых выборах в производственных, научных, студенческих и ветеранских организациях и делегирующую однажды избранных депутатов непосредственно на Всесоюзный Съезд Советов. Такой Съезд, руководствуясь выраженной волей народа, будет полномочен назначать главу государства и заслушивать отчет главы государства о его деятельности на высшем посту, — и дальше добавляет: — Да здравствует возрождение советской власти на всей планете.

— Нет, стою.

Революция отменятся, расходимся

— Садись на что-нибудь, ну хоть на пол, и слушай внимательно.

Попытки вернуть былую славу звезды девяностых предпринимают до сих пор: в прошедших выборах кроме Алксниса принял участие «красно-коричневый» ветеран патриотического движения Сергей Бабурин. Оба, кстати, ветераны Государственной думы. Впрочем, в этот раз в Госдуму попасть старым патриотам не удалось — то ли была плохая агитация, то ли попросту про них уже забыли.

— Девяностые годы — это удивительное время, — рассказал мне лидер «Коммунистов России» Максим Сурайкин, — удивительное хотя бы тем, что именно из этого междуцарствия появилась и наша политическая система. Да, благодаря в том числе и «звездам девяностых». Просто изменилось время, изменилась страна, менялись форматы, исчезали одни движения и на смену им приходили другие, формировалась новая система, и, конечно, не все могли, по самым разным причинам, запрыгнуть в новый состав поезда «Россия». Конечно, многие из них сейчас мечтают о реванше — как правые, так и левые или демократы, но к этому серьезно относиться не нужно.

Со злобою взял я стул и в сердцах, устанавливая, стукнул им об пол.

Эпилог

— Слушай, — начал он повелительно, — публики сегодня приходило целая бездна. К вечеру не хватило места, и для порядка явилась полиция. В восемь часов, то есть ранее обыкновенного, хозяин нашел даже нужным запереть магазин и прекратить представление, чтоб сосчитать привлеченные деньги и удобнее приготовиться к завтраму. Знаю, что завтра соберется целая ярмарка. Таким образом, надо полагать, что все образованнейшие люди столицы, дамы высшего общества, иноземные посланники, юристы и прочие здесь перебывают. Мало того: станут наезжать из многосторонних провинций нашей обширной и любопытной империи. В результате — я у всех на виду, и хоть спрятанный, но первенствую. Стану поучать праздную толпу. Наученный опытом, представлю из себя пример величия и смирения перед судьбою! Буду, так сказать, кафедрой, с которой начну поучать человечество. Даже одни естественнонаучные сведения, которые могу сообщить об обитаемом мною чудовище, — драгоценны, И потому не только не ропщу на давешний случай, но твердо надеюсь на блистательнейшую из карьер.

Когда я заканчивал книгу, мне позвонил байкер Саша Хирург со сногсшибательной идеей: обратиться при личной встрече к Владимиру Владимировичу с просьбой отобразить на государственной атрибутике советские символы. Суть этой идеи сводилась, в сущности, к тому, чтобы добавить к орлу звезду Победы и традиционное обрамление герба СССР из колосьев.

— Не наскучило бы? — заметил я ядовито.

По Сашиному замыслу, настало время Российской Федерации закрепить преемственность от Советской и императорской России.

Всего более обозлило меня то, что он почти уже совсем перестал употреблять личные местоимения — до того заважничал. Тем не менее всё это меня сбило с толку. «С чего, с чего эта легкомысленная башка куражится! — скрежетал я шепотом про себя. — Тут надо плакать, а не куражиться».

«Недурно» — так тогда я подумал.

— Нет! — отвечал он резко на мое замечание, — ибо весь проникнут великими идеями, только теперь могу на досуге мечтать об улучшении судьбы всего человечества. Из крокодила выйдет теперь правда и свет. Несомненно изобрету новую собственную теорию новых экономических отношений и буду гордиться ею — чего доселе не мог за недосугом по службе и в пошлых развлечениях света. Опровергну всё и буду новый Фурье.^* Кстати, отдал семь рублей Тимофею Семенычу?

— Герб России, Игорек, — объяснял мне Хирург, — это символ государства, сакральный знак наших прошлых и будущих побед. В первую очередь мы должны закрепить преемственность нашего государства. Нынешний герб — двуглавый орел — это преемственность от Российской империи. Но мы должны также показать, что родом из СССР — из гагаринского броска в космос, первого спутника, могучей Советской армии и, конечно, титанической, священной Победы в Великой Отечественной войне. Этот героический подвиг, звезда Победы, нашел свое отражение на нашем гербе.

«Да, да… Преемственность…» — вдруг подумал я, а ведь и действительно мы живем в стране, не помнящей родства. Ведь откуда-то и куда-то летели все эти летные экипажи с Ахматом-хаджи, Борисом Абрамовичем и Миш-Мишем.

— Из своих, — ответил я, стараясь выразить голосом, что заплатил из своих.

И Улюкаев куда-то ведь летел со своими чемоданами, пока не приземлили.

— Сочтемся, — ответил он высокомерно. — Прибавки оклада жду всенепременно, ибо кому же и прибавлять, как не мне? Польза от меня теперь бесконечная. Но к делу. Жена?

— Новое время требует новых символов, — оборвал мои мысли Саша. — Мы подошли к вопросу с позиции переосмысления нашего наследия. Ведь, когда принимался современный герб, все советское подвергалось обструкции. После того как Владимир Владимирович Путин вернул России ее жемчужину — Крым, к россиянам вернулось чувство гордости. Мы вспомнили: да, мы великий народ, именно мы одержали победу в страшной схватке с объединенной гитлеровской армией Европы. Пусть сейчас либералы, наймиты ЦРУ, представители национал-оранжизма воют, что это возвращение к Советскому Союзу. Пусть называют как хотят, а нам надо поставить точку.

— Ты, вероятно, спрашиваешь о Елене Ивановне?