Как по команде (даже можно и без «как»), и другие страны Восточного блока пришли к выводу, что пора начать обеляться и в первую очередь порвать связи с неудобным союзником. Даже в Румынии — самом принципиальном режиме Восточного блока — за людьми «Шакала» была установлена слежка, что ранее казалось невозможным. Через год после неприятного инцидента с высылкой Йоханнеса Вайнриха из ГДР с Карлосом разорвала отношения Чехословакия, запретив вести бизнес на ее территории. Обиженный на европейцев Карлос отбывает в Южный Йемен на слет международных революционных организаций. Там он испытывает двоякие чувства: с одной стороны, неофиты раздражают его своими идеалистическими воззрениями, с другой — он рад видеть ближневосточных товарищей, с восхищением заглядывающих ему в глаза. Еще один триумф неуловимого «Шакала». Еще одна победа — во Франции, где наконец было принято решение освободить Магдалену. Обуреваемый этими чувствами Карлос уснул в своем шикарном номере в гостинице «Фронтель».

Утром 4 мая 1985 года Магдалена Копп должна была покинуть стены тюрьмы Флёри-Мерожи в Париже. К ее встрече готовились Карлос в Южном Йемене, энергичный Вержес, который приехал к воротам тюрьмы, и… спецслужбы Франции, которым была поставлена задача выдворить Копп за пределы республики. После переговоров между начальниками антитеррористических департаментов и ДСТ было принято решение передать девушку западногерманской тайной полиции. И умыть руки. Не сказать, чтобы немцы были в восторге, и они даже поставили условия, чтобы Копп привезли не раньше девяти вечера, чтобы, не дай бог, вся эта деликатная ситуация не получила огласки.

В день своего освобождения Копп заметно нервничала — у нее было достаточно времени, чтобы повоевать с собой, разложить по полочкам собственные мысли и настроить планов. За ней пришли раньше установленного времени. «Спешат избавиться?» — пронеслось у нее в голове, и она улыбнулась. На улице было уже довольно жарко, она сняла куртку и без сопровождения зашагала к воротам, с противоположной стороны которых ее ждал Жак. Жак, милый Жак — он был славным парнем и посещал Магдалену все это непростое время. А она вязала ему свитера — то ли чтобы спрятаться от раздумий, то ли из чувства благодарности, которое она питала к своему защитнику, мужчине, который был всегда с ней рядом. Все эти мысли оборвал грубый толчок в спину: Магдалену схватили, заломили руки и втолкнули в подъехавший автомобиль. Машина с ревом миновала ворота, оставив Вержеса с глуповатой улыбкой дальше смотреть на ободранную краску тюремной двери.

Отъехав на безопасное расстояние, офицеры ДСТ сказали молодой женщине, что у них приказ доставить ее в Оффенбург, Западная Германия. Она запротестовала:

— Мне не нужно в Германию, я сама буду принимать решения о своих перемещениях.

Обозленные офицеры ответили угрюмым молчанием — все опасались того, что Магдалена заявит о похищении или даже пытках, что вызовет очередной скандал, который будет так не на руку правительству Франции. Все, что им оставалось, так это продержаться 14 часов, и тогда уже пусть отдувается Западная Германия. Но как протянуть столько времени — не вести же ее в парк аттракционов. И автомобиль начал медленно дрейфовать от улицы к улице весеннего парижского пригорода.

Магдалена, по всей видимости, смирилась с тем, что ее путь теперь лежит в Германию, — она задумчиво молчала и смотрела в окно. После того как ее передали в руки представителей западногерманской тайной полиции, офицеры ДСТ вздохнули с облегчением: Магдалена не стала жаловаться, а презрительно смерила их взглядом и ушла с немецкими полицейскими. Там ее формально допросили, удостоверились, что она не собирается заниматься политической деятельностью, и галантно отвезли домой, где жила ее мать Розина Копп. Переступив через порог родного дома, она дернулась от неожиданного звонка:

— Это я, Карлос, — сказал голос из трубки.

Он уже все знал: и о машине, и о прогулках по парижским пригородам, и о допросе в западногерманском полицейском участке. Он знал, но вновь и вновь спрашивал о подробностях того дня, будто проверяя ее или давая шанс ей выговориться.

Ее мать вспоминала, что это были хорошие дни, — Магдалена впервые за долгое время стала прилежной дочерью: ходила с ней за покупками, занималась домашними хлопотами и вечерами за чашкой чая они вели пустяковые беседы. Все как было в детстве, когда маленькая Магда не могла уснуть. Однажды ей снова позвонили, и Магдалена сказала, что едет во Франкфурт. Это означало только одно: она возвращается к Карлосу и своей прошлой жизни, полной опасностей. Собрав чемодан, она обняла мать и закрыла за собой входную дверь. Разумеется, Франкфурт не был конечным пунктом назначения — там ее уже ждал Исса, чтобы везти дальше, в Дамаск, к торжествующему Карлосу, который динамитом и добрым словом добился этого освобождения.

— Конечно, у меня был шанс начать новую жизнь, — спустя годы вспоминала Магдалена, — но я не могла им воспользоваться. Я знала, что меня ждет Карлос.

Бруно Бреге, старина Бруно, сообщник и подельник Магдалены, отбыл в заключении еще полгода и вышел за хорошее поведение, чтобы раствориться в небытии. Потерю Бруно для организации Карлос встретил равнодушно, хотя и с некоторым разочарованием из-за неблагодарности швейцарца, который даже не удосужился выразить ему признательность за все усилия, связанные с освобождением. Известно, что в тюрьме Бруно получил профессию чертежника и с этим нехитрым багажом вернулся к своей подружке в Лугано. Для него двери романтического революционного движения захлопнулись навсегда.

Медовый месяц Карлос и Магдалена решили провести не в жарком Дамаске, а в Будапеште. Но там их ждал неприятный сюрприз: вслед за товарищами из Восточного блока Венгрия также решила порвать все свои связи с Карлосом. Этому способствовала и внеочередная встреча венгерского посла в Госдепе, где ему прямо указали на то, что США знают о визите Шакала в столицу республики. Дипломат для вида отмахнулся, но тут же доложил венгерскому правительству про осведомленность американцев в отношении Карлоса. В этот раз ему не удалось сгладить ситуацию — венгры объявили о ликвидации явочных квартир, арсеналов и потребовали покинуть территорию страны в самое ближайшее время. Осыпая проклятьями бывших союзников, Карлос отбыл 4 сентября в Бухарест, а через несколько дней вслед за ним столицу Венгерской Республики покинул Исса.

Чувствуя, что кольцо сжимается, Карлос неожиданно улизнул в Багдад, что было правильным ходом, — уже 18 сентября из Бухареста были выставлены Вайнрих и Исса. Отныне Венгрия и Румыния присоединились к быстро меняющим цвет флагов государствам, закрытым навсегда для Карлоса. Что думал тогда этот принципиальный интернационалист? Он говорил, что правительства социалистических европейских стран хуже империалистов, которых можно хотя бы уважать как врагов. А главными предателями Карлос заслуженно считал восточных немцев, выступавших локомотивом антикарлосовской кампании.

Теперь ему и его организации, как и много лет назад, когда он покинул НФОП, пришлось искать пристанище. Для начала он попытался выяснить расположение полковника Каддафи, однако тот был не слишком рад возможному приезду Шакала. Да и к тому же за это время поляну успел монополизировать Абу Нидаль, бешено популярный у режимов Ближнего Востока. Тот факт, что сам Абу Нидаль с большим уважением отзывался о Карлосе и его феноменальных талантах, не отменял аксиомы о двух львах, которым невозможно ужиться в одной клетке. А местом этим был Триполи, где Нидаль успел окопаться с середины 1985 года. Там под личной опекой Каддафи он был яростным сторонником «зеленого» режима и одновременно распускал сплетни о Карлосе, не столько настраивая против него полковника, сколько доказывая собственную компетентность и незаменимость.

По мере того как трещал по швам Восточный блок, на второй план уходила и палестинская проблема. Теракты, захваты самолетов все больше вызывали раздражение: рушился миропорядок, а тут какие-то люди с какими-то своими проблемами. Этим уже никто не хотел заниматься. Понимая это, Ясир Арафат все чаще выступал с осуждением акций вне границ Израиля. Тенденция к поиску политического решения арабо-израильского конфликта сводила к нулю попытки Карлоса удержаться на палестинской теме. Карлос вспоминал, что и Народный фронт объективно отходил от международной, в том числе вооруженной, борьбы, находясь под влиянием французской коммунистической партии. А ведь международная борьба была единственным делом, имевшим важность для Народного фронта — организации, которая пользовалась достаточно широкой поддержкой масс.

— Когда я говорил с Арафатом много лет назад, он признал, что не мог больше ничего сделать и что единственные из нас, кто мог, были НФОП и союзники НФОП, — вспомнил Карлос.

Но время менялось не в пользу старых закаленных борцов.

В конце 1980-х годов освободительное арабское движение медленно умирало. Хотя по-прежнему в лагерях беженцев и ужасных трущобах Ближнего Востока была радикально настроенная молодежь, палестинскому революционному движению — его передовым организациям — не удалось воспитать себе смену, поколение молодых вождей и командиров, которые могли бы подхватить знамя Палестины из рук старых мастеров. Эти люди старели и становились негодными к вооруженной борьбе, вождей и командиров убивали враги и друзья. Чаще друзья. Предательство стало бичом палестинского движения 1980-х. Все это привело к тому, что рекруты и спонсоры отвернулись от национально-освободительных организаций и обратились к самой темной и невежественной версии ислама. Тут они обрели и новых лидеров, и награду в загробном мире, что компенсировало жертвы и лишения в жизни земной. Красный революционный ислам и красная идеология столкнулись с серьезным кризисом, из которого не выпутались по сей день.

Не лучше дела обстояли и на Кубе — осторожные кубинцы давно забросили экспорт революции и пытались удержаться на своем островке от надвигающейся бури. Оглядываясь, Карлос видел все меньше и меньше своих товарищей, с кем начинал вооруженную борьбу. Наверное, как-то так выглядит старость — не возрастная, а на уровне духовном.

Гостеприимными пока оставались сирийцы и их лидер Хафез аль-Асад, с кем Карлос мог часами вести оживленную беседу. Однажды так они проговорили шесть часов. Ему без лишних вопросов организовали жилье, предоставили помещения под склады и картотеки. Интерес сирийцев был очевидным: на Западе находилось множество противников режима, в том числе из реакционной группировки «Братья-мусульмане», были цели и в Саудовской Аравии, которая считалась и считается главным врагом Сирии и Ирана на Ближнем Востоке, наконец, планировались атаки против Израиля, оккупировавшего Голанские высоты. Были и совершенно фантастические проекты с похищением президента одного из реакционных арабских режимов. Все это мог помочь устроить Карлос. Пока же он обустраивался сам и налаживал свои дела после изгнания из Восточной Европы.

Первым делом он отправился в Чехословакию, чтобы решить несколько своих вопросов. Поездку нельзя было назвать приятной: Карлос прилетел в Прагу 10 июня 1986 года вместе с глубоко беременной Магдаленой; сирийские дипломатические паспорта хотя и не вызвали вопросов на границе, но очень быстро привлекли внимание местных спецслужб, которые нагрянули к нему прямо в номер. Офицеры настойчиво требовали покинуть территорию Чехословакии, а Карлосу оставалось только нервно курить и огрызаться. Уже вечером, уставший и раздосадованный, он садился в самолет, чтобы лететь в Дамаск, где он мог чувствовать себя в относительной безопасности. Несколько чемоданов с деньгами и оружием он занес прямо на борт авиалайнера, поругиваясь при этом с пилотом, протестующим против опасного груза.

В Дамаске Карлоса знали под именем Мишеля Асаффа, мексиканского бизнесмена, торгующего с арабами. Его дом находился на улице Аль-Акрам бин Сейфи в опрятном районе сирийской столицы, где жила военно-политическая элита, офицеры и слушатели Военной академии. По некоторым сведениям, в этом же районе проживал и, как принято говорить, работал Алоиз Бруннер, бывший гауптштурмфюрер СС, один из главных соратников Адольфа Эйхманна по претворению в жизнь так называемого окончательного решения еврейского вопроса. «Моссад» неоднократно предпринимал покушения на его жизнь: Бруннер дважды получал по почте заминированные пакеты. В 1961 году при взрыве одного из них Бруннер лишился глаза, а в 1980 году — четырех пальцев на левой руке.

Мы уже говорили о более медийном нацисте Клаусе Барби, так вот Бруннер по числу преступлений мог дать ему фору: в 1941–1942 годах он организовывал депортацию венских евреев в гетто и лагеря смерти на Востоке. Число депортированных в этот период неизвестно, однако всего за один год, с 1942-го по 1943-й, он отправил в концлагеря 56 тысяч берлинских евреев.

В июле 1943 года в качестве руководителя зондеркоманды гестапо Бруннер был задействован в транзитном и сборном лагере Дранси под Парижем, откуда отправил 22 транспорта с евреями в Освенцим. Всего до августа 1944 года его усилиями из Франции было депортировано 23 500 евреев. В сентябре 1944 — феврале 1945 года он занимался ликвидацией еврейского подполья в Словакии, откуда отправил в Освенцим 12 тысяч человек. Биография соседа Карлоса, конечно, та еще.

Карлос жил в хорошем доме с видом на сад, в оптимальной близости от столичного аэропорта. Революционную деятельность бизнесмена выдавал автомат Калашникова, но и он, в общем-то, не был особой редкостью на Ближнем Востоке. Подумаешь, автомат! Из дома он не выходил без телохранителей, хотя его охраной также занимались сирийские спецслужбы. Но поди знай, что у сирийцев на уме, — однажды они отвинтили шасси у самолета, в котором Карлос летел в Багдад. А вдруг в следующий раз они договорятся с «Моссадом»? Может быть? Может. Для этого и были нужны телохранители и надежный советский автомат. Среди гостей, которые его посещали, были только близкие люди вроде Жака Вержеса, прибывшего в Дамаск в 1986 году.

Как и во время своих визитов в Восточный Берлин, Вержес напускал таинственность, подготавливал себе убедительную причину визита, часами ожидал звонка в гостиничном номере от Вайнриха, который должен был устроить ему встречу с шефом. Приезжал и его швейцарский приятель, крутой антисионист и банкир Франсуа Жену, которому удалось однажды вытащить из тюрьмы Бруно Бреге.

Семейная жизнь также била ключом — у Карлоса родилась дочь, которую он назвал в честь своей матери Эльба Роза.

— Роза родилась в 1986 году, — вспоминала позднее Магдалена Копп. — Роды превратились в настоящий триллер. Было два часа ночи, я знала, что вот-вот должна родить и до ее рождения оставались считанные минуты. Тогда Карлос отнес меня в машину. Я помню, что Йоханнес ехал очень быстро, но все равно мы постоянно попадали в затор — в Дамаске было столько машин и грязи. Ребенок появился на свет прямо на улицах Дамаска, на полпути от нашего дома до госпиталя, в машине. В этот момент для себя я поняла, что больше нет ни операций, ни больших политических целей. Для меня все было кончено. В моем мире оставалась только маленькая Роза.

Карлос был очень рад рождению дочери. С детьми он становился мягким и даже немного сентиментальным. Хотя это все не могло утолить его жажду действовать — руки помнили революционное ремесло. В западной прессе за эти годы прокатилась целая волна передовиц о новых акциях, организованных Карлосом: сентябрь 1980 года — убийство экс-диктатора Никарагуа Анастасио Сомосы в столице Парагвая; этот же год — захват заложников в посольстве США в Тегеране; декабрь 1981 года — подготовка покушения на президента США Рональда Рейгана… Карлос тут, Карлос там, Карлоса захватывает спецназ «Моссада» на пароме, Карлос казнен в ливийской пустыне, Карлос отказался умирать и будет мстить своим обидчикам… В подтверждение версии его гибели приводился убедительный довод о том, что Карлос слишком много знал. «Разве Каддафи или КГБ отпустит на все четыре стороны человека, посвященного в государственные тайны?» — теребили галстуки эксперты. А в это время Карлос наслаждался обществом своей жены и ребенка, жадно стараясь не упустить те редкие моменты, когда он может быть с самыми близкими для себя людьми.

Он очень любил гулять по улицам Дамаска с дочерью, любил с ней дурачиться. Когда она была еще маленькой, он все время носил ее на руках. Нередки были совместные семейные обеды, которые случались в хорошем столичном ресторане «Золотая звезда», входившем в гостиничный комплекс «Чампалас». Судя по перехваченным письмам и звонкам Магдалены, семейство Карлоса вело вполне тихий и размеренный образ жизни. Но такое положение вещей было возможно не из-за желания Карлоса стать семьянином, а, может, даже вопреки ему — атакованный прессой и западными партнерами Хафез Асад попросил Ильича залечь на дно. Как и Восточный блок, Сирия лишалась своего главного союзника СССР, уже несколько лет находившегося в турбулентности перестройки. Однако Карлос, как и раньше, любил давать обещание, а другой рукой продолжать вести свою игру. Так было и сейчас: не скованный обязательствами с сирийцами, Вайнрих от имени Карлоса курировал лагеря революционных боевиков на Ближнем Востоке и даже островах Индийского океана.

Может показаться, что сейчас мы говорим о глубоком старике, ветеране спецслужб, по заслугам проживающем свою почетную старость, однако Карлосу еще не было сорока и он был переполнен амбициями, выжидая, как хищник, чтобы наконец броситься в атаку. К атаке готовились и спецслужбы, которые знали о его местонахождении. Но старый «фараон» Миттеран продолжал отмахиваться от эмоциональных порывов своих силовиков. Карлос все это время представлял серьезную опасность, которая могла обернуться небывалым террором для плохо защищенных, девственных стран западного лагеря.

9 ноября 1989 года произошли события, которые потрясли не только Карлоса, но и весь мир, — в этот день пала Берлинская стена — символ установленного 40-летнего мирового порядка, ограничивающего гегемонию США и их сателлитов. Мощная людская река хлынула через Берлинскую стену с Востока на Запад, сметая на своем пути камень и пластик. Неистовый идиот Горбачев дает объединиться двум Германиям, считая, что последствия этого не окажут негативного влияния на политическую обстановку. В наказание за эту глупость разъяренная толпа начала крушить цитадель Германской Республики, ее сердце — Штазиград. По коридорам здания разбросаны документы, тяжелые шкафы вышвыривают через окна, а на стенах мятежники пишут противное советскому немцу «гестапо» и «оккупанты».

Небезынтересен и следующий эпизод. Нынешний президент России, тогда подполковник Путин и его сослуживцы могли наблюдать разгул анархии своими глазами из особняка на Ангеликаштрассе в Дрездене. В дрезденском отделении КГБ царила неразбериха — никакого понятия, как реагировать на грозные события, ни у кого не было. Хуже всего оказалось то, что в Москве, по-видимому никому не было дела до происходящего в советской Германии. Впоследствии Путин вспоминал, что КГБ, разъедаемый противоречиями, просто игнорировал все предупреждения и донесения, поступавшие от агентов из Восточного блока. Под угрозой теперь было само существование СССР.


«То, что мы делали, оказалось никому не нужным, — вспоминал Путин много лет спустя. — Что толку было писать, вербовать, добывать информацию? В Центре никто ничего не читал».


Падение Берлинской стены не привело ни к окончанию протестных выступлений, ни к отставке законного правительства ГДР. Агентурная сеть Штази по-прежнему действовала в республике, хотя власть тайной полиции постепенно ослабевала. Набравшиеся спеси после «берлинской победы» мятежники требовали проведения «свободных» выборов (о, как часто мы слышим это теперь от оранжевых сил!). Вскоре настала очередь Штази и ее старших братьев из КГБ. 5 декабря был организован митинг возле дрезденской штаб-квартиры Штази. Сначала митингующих было несколько сотен, но уже скоро их численность достигла нескольких тысяч разъяренных мужчин и женщин.

С балкона штаб-квартиры офицеры КГБ могли наблюдать эту толпу, штурмующую здание Штази. Владимир Путин лично спустился вниз и перешел через дорогу к зданию, где разворачивались серьезные события. Пульсирующая людская масса только увеличивалась, и в пять по берлинскому времени начальник дрезденского отдела Штази дал команду капитулировать и открыть ворота. Он умолял хлынувших людей вести себя подобающе, но кто его теперь слушал — этого бледного немолодого мужчину? Обезумевшая толпа терзала сталь и пластик здания, уничтожая документы и переворачивая столы. Владимир Путин вспоминал, что одна женщина в истерическом припадке кричала:

— Ищите туннель под Эльбой! Там заключенных пытают, пока они стоят по колено в воде.

Развернувшись, он отправился обратно, но, как оказалось, руководитель дрезденского отдела КГБ генерал Владимир Широков уже успел покинуть здание и растворился в ночном городе. В этот момент ударная часть разъяренной толпы двинулась по направлению к особняку, выкрикивая проклятья в адрес «советских». Часовой, наблюдавший за готовящейся атакой, бросился внутрь и отрапортовал подполковнику Путину, как старшему на тот момент по должности и званию, что штурм может случиться буквально с минуты на минуту.

Путин был в ярости — под его ответственностью были тысячи секретных документов, а руководство отделения самоустранилось от встречи с бунтующими мятежниками. Он по прямой связи связался с советской группой войск, потребовав выделить подкрепление для обороны здания, но дежурный спустил его на землю, заявив, что ни один солдат не покинет расположение без особого распоряжения из Москвы.

— Так звоните, — зарычал Путин и нажал на рычаг.

Почти пять минут он сидел около аппарата, ожидая звонка, но с того конца провода не торопились что-либо предпринимать. Он делает еще одну попытку дозвониться до дежурного.

— Что происходит?

— Я связался с Москвой, но Москва молчит, — ответил дежурный.

(Как это было знакомо восточным немцам, мечтающим узнать мнение Москвы насчет Карлоса.)

— И что теперь?

— Простите, но мы ничем не можем помочь вам.

В трубке зазвучали частые гудки отбоя.


«У меня тогда возникло ощущение, что страны больше нет, — вспоминает Путин. — Стало ясно, что Союз болен. И это смертельная, неизлечимая болезнь под названием паралич. Паралич власти».


Что делать дальше — оставалось загадкой: подкрепления не будет, никаких официальных заявлений тоже. Хотя и без официальных заявлений было ясно, что горбачевское руководство больше не собирается поддерживать Германскую Демократическую Республику. Не хотят событий, подобных тем, что были в Венгрии и Чехословакии. Да и воли, которая была тогда у руководителей партии, не было у Горбачева. Можно было оставить здание и вывести личный состав, но что делать с документами, за каждым из которых реальные человеческие жизни? В конце концов, что делать с присягой, которую он давал не Горбачеву, а советскому народу?

Путин принимает решение защищать здание. Он надевает форму, берет табельное оружие и уверенным шагом идет к мятежникам. Он был один, вооруженный легким пистолетом, не имеющий больше за спиной всей мощи советского государства. На улице его ждали разогретые спиртным люди, требующие впустить их немедленно в здание. Он дошел до ворот, остановился, медленно окинул взглядом собравшихся и негромким, но твердым голосом сказал:

— Это здание охраняется Вооруженными силами Союза Советских Социалистических Республик. Мои товарищи вооружены, и если кто-то попробует проникнуть на территорию — будет открыт огонь на поражение.

Он говорил на чистом немецком языке, спокойно, не теряя самообладания. Сделав заявление, он пошел обратно, а толпа застыла в нерешительности. В ответ раздались редкие вопли, но вскоре и они стихли — медленно активисты начали отступать к зданию Штази. Лишь спустя несколько часов к особняку на Ангеликаштрассе подъехала группа поддержки, состоящая из двух бронемашин с солдатами советских войск. Но в них уже не было необходимости.

Тревожные события этого вечера были заслонены громкими происшествиями в столице: в Берлине был арестован Эрих Хонеккер, а руководство некогда всесильной Штази ушло в отставку. На следующий день подал в отставку Эгон Кренц, и к власти в ГДР впервые пришло проамериканское правительство.

Вот так подполковник Путин стал человеком, в одиночку защищавшим Красную Атлантиду — мир, к которому принадлежал Карлос Шакал.

* * *

— Привет, Карлос! Как твое здоровье?

— Все отлично. О чем ты хотел спросить?

— Давай поговорим о России.

— Хорошо. После падения Советского Союза у России было много проблем. Горбачев, может, и был по своей природе неплохим человеком, но он делал непростительные исторические ошибки. Его сменил алкоголик… Как его зовут?

— Борис Ельцин.

— Борис Ельцин. Он полностью обнулил то, что осталось от Советского Союза. Слава Богу, что в российской истории появился товарищ Путин, который восстановил престиж этой страны, и сейчас Россия снова стала сверхдержавой, как это уже было когда-то. Конечно, еще многое предстоит сделать, но, я думаю, Путин с этим всем справится. В России остались и коммунистические партии, которые должны тоже принять участие в политической жизни страны и играть определенную роль в государстве. Коммунистическая партия сейчас вторая в парламенте.

— Здесь я могу тебя расстроить…

— Нет-нет, в каком бы они состоянии ни были, такое участие необходимо. Сейчас нам нужна сильная и независимая Россия. Россия — друг всех народов мира. Россия же с товарищем Путиным становится лучше, лучше и лучше. Это видно. Он должен окончательно подавить коррупцию, сделать так, как это было в Советском Союзе. Настоящие, честные христиане, коммунисты должны — подчеркиваю — иметь свое место в управлении государством. Я давно уже не был в России. В последний раз это было 12 декабря 1985 года, я летел транзитом через Шереметьево. Больше ни я, ни мои товарищи не были в России. Почему? Нам было нельзя.

— Я уверен, что ты еще сможешь посетить Россию.

— Уверен, что так будет.

Глава 13. Революционный ислам

Ирак вторгся в Кувейт в августе 1990 года. Он снова, как в 1960-е годы, предъявил претензии на право управлять эмиратом, который в иракской традиции считается бывшей частью Османской империи, и обвинил южного соседа в воровстве нефти (бурение по технологии наклонных скважин, которая была специально предоставлена Кувейту США) из приграничных месторождений Ирака, а также в участии в международном антииракском заговоре. Саддам попался в ловушку Соединенных Штатов, которые только ждали сигнала, чтобы обрушить военную мощь — свою и союзников — на непокорный Багдад.

15 января 1991 года истек формальный срок ультиматума Ираку, объявленного резолюцией № 678 ООН. Коалиция антисаддамовских сил получила повод для начала военных действий, поскольку к этому моменту иракские войска так и не покинули территорию Кувейта. К этому времени воинские контингенты США и их союзников были полностью развернуты. Последние переговоры перед началом боевых действий прошли 9 января в Женеве между госсекретарем США Джеймсом Бейкером и министром иностранных дел Ирака Тареком Азизом. Шестичасовая встреча закончилась заявлением госсекретаря о том, что «он не видит признаков готовности Ирака пойти на уступки и подчиниться требованиям резолюций ООН». Интересно, что когда Тарека Азиза спросили, будет ли Ирак атаковать Израиль в случае начала операции союзников, иракский министр иностранных дел ответил утвердительно. И это были не пустые слова чиновника.

Саддам Хусейн готовился к войне, и не только на своей территории. Разведки разных стран истерично рапортовали о том, что Саддам готов объявить священный джихад и начать террористическую деятельность против крестоносцев в Европе и Америке. Главой террористической армии был назначен Абу Нидаль, а вот за координацию операций, по мнению ЦРУ, отвечал Карлос.

Я знаком с реальным человеком, отвечавшим за активность просаддамовских турецких вооруженных группировок, — Али Османом Зором. Али Осман — вообще личность примечательная, такой себе турецкий Роберт де Ниро с повадками муллы Омара, боевик, публицист, сложивший когда-то оружие. В его компании я провел несколько дней в раскаленном Стамбуле, перемещаясь из одной кондиционированной чайханы в другую. Так вот Осман Зор говорил, что мусульмане восприняли ту первую иракскую войну как свою и были готовы пойти воевать за Саддама. Это было такое общее для всех дело, на время заслонившее даже проблемы палестинцев, а Саддам Хусейн предстал в образе живого шахида — мученика за веру. Агрессия более 30 западных стран во главе с США сплотила разрозненное мусульманское движение. Кстати, сам Осман Зор потом отсидел в Турции за связи со зловещей разведкой Саддама «Мухабарат».

— Конечно, наши соратники сражались за Саддама Хусейна и в первой, и во второй войне, — рассказал за чашкой кофе Осман Зор. — Я даже был обвинен следствием в Турции в работе на иракскую разведку «Мухабарат». Но это не так. Мы сражались с американцами из наших политических и религиозных убеждений. Они, американцы, когда поняли, что у них нет сопротивления, начали воевать на Ближнем Востоке. Величие Саддама Хусейна в том, что он показал, что можно сопротивляться Америке. Неважно, проиграл он или выиграл войну. Важно, что он показал народам мира, что можно сопротивляться Америке. Он дал пример. После этого началось сопротивление Америке. Саддам Хусейн сломал первый винтик в новом мировом порядке. Показал, что можно сломать американскую машину. И в 1991 году то, что он начал сопротивление, сегодня тоже показывает, как изменился мир. Большой ближневосточный проект или новый мировой порядок, как говорят американцы, — мы оказали ему сопротивление в первой и второй войне со словами: «Саддам, ты — оттуда, мы — отсюда». То есть мы сейчас продолжаем воевать против этого, исходя из той платформы, которая тогда нам была задана.

— Можно сказать, что Саддам — не духовный лидер, но тоже ориентир для организации?

— Он для нас герой. Он для арабов считается героем, и для всех людей, кто в сопротивлении, он герой. Для героя Карлоса он тоже герой.

Агрессия крестоносцев на Ирак и объявление джихада Саддамом Хусейном поставили ребром вопрос об отношении старых пропалестинцев к набирающему силу исламскому религиозному движению. Мало кто из российских читателей знает, что Карлос принял ислам еще в 1970-е годы.

Кстати, некоторые западные биографы утверждают, что Карлос принял ислам в Алжире. Но это не так. В его отношениях с правительством этой страны не было религиозной составляющей, несмотря на тесную дружбу с Абдель Азизом Бутефликой (Карлос ни разу не был ни в одной алжирской мечети).

Неверно и то, что он принял мусульманскую веру в тюрьме, став вдруг ультраисламистом. Политические оппоненты Карлоса обвиняют его в том, что он симпатизирует «Исламскому государству». А еще ест детей. Подобными измышлениями обычно занимается пресса, старающаяся не вникать в детали. Но симбиоз ислама и коммунизма — это важная составляющая политической биографии Карлоса. Давайте разбираться.

В своей книге «Революционный ислам» Карлос пишет:


«Я принял ислам в начале октября 1975 года, в тренировочном лагере Народного фронта освобождения Палестины в Йемене близ Хаара в провинции Абиян. Я помню это так ясно, словно все случилось вчера, а не двадцать семь лет назад. Я готовился к обряду среди моих боевых товарищей — арабов, которыми мне предстояло командовать во время опасной боевой операции в Западной Африке. Все они были мусульманами и попросили меня разделить их веру, чтобы — в случае гибели в бою — я повел их в рай. Братство по оружию стало одной из главных — глубинных — причин обращения в ислам, сыгравший решающую роль в моей судьбе. Неотвратимость вечной спутницы воина — смерти — не пугала меня. Я воспринимал ее как нечто естественное, без тоски и отчаяния, ибо случайности в революционной войне, которую ведет любой профессиональный идейный борец, неизбежны».


В тот день он отнесся к обряду посвящения почти легкомысленно, им руководило скорее чувство товарищества, чем зрелое размышление. Но потом в жизни Карлоса случилась встреча с иранским муллой Абу Акрамом — он был близок к иранским моджахедам (позже им пришлось скрываться на территории Ирака). Сегодня эти люди вынуждены соблюдать крайнюю осторожность — американцы записали их в террористы.


«Абу Акрам был в моем подчинении, что не помешало ему отчитать нас за легкомыслие. На сочном и цветистом арабском — не забудьте, он был иранцем, то есть неарабом — Абу Акрам дал нам множество теологических разъяснений и комментариев, после чего заставил снова прочесть Fatiha — обет веры, на сей раз — с полным осознанием важности происходящего».


Таким образом, Карлос дважды совершил ритуал обращения.

Как признается сам Карлос, он не является «воином Аллаха» в прямом смысле: «моей вере недостает мистицизма». Хотя он и мусульманин, но его борьба носит скорее политический, чем религиозный характер. Замечу, что, вопреки большевистской традиции, Карлос никогда не относился к марксизму как к религии, подменяющей собой традиционную духовную практику. Например, по Бердяеву, марксизм имеет все признаки полноценной религии: строгая догматическая система, несмотря на практическую гибкость:

• разделение на ортодоксию и ересь;

• неизменяемость философии науки;

• священное писание Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, которое может быть лишь истолковываемо, но не подвергнуто сомнению;

• разделение мира на две части: верующих — верных и неверующих — неверных;

• иерархически организованная коммунистическая церковь с директивами сверху;

• перенесение совести на высший орган коммунистической партии, на собор;

• тоталитаризм, свойственный лишь религиям;

• фанатизм верующих;

• отлучение и расстрел еретиков;

• недопущение секуляризации внутри коллектива верующих;

• признание первородного греха (эксплуатации).


«Моя связь с коммунизмом носит интеллектуальный, рациональный характер. В основе моего политического выбора лежал разум, а не идеалистическая страсть, как у отца-мистика, почти фанатика. Первое образование он получил в Венесуэле, в маленькой семинарии отцов-эвдистов, где преподавание велось на французском языке, и отец сохранил о преподавателях самые лучшие воспоминания. Утратив веру в Бога, он в некотором смысле транспонировал ее на Маркса и Ленина».


В этой главе я хотел бы подробнее остановиться на мировоззрении Карлоса, сформулированном в книге «Революционный ислам», так и не изданной в России. Карлос пишет, что ислам следует рассматривать как вершину божественного Откровения, которое изначально являло собой «революцию». Или «Революцию революций», если пользоваться терминологией Карлоса. И назревающие в ближайшем будущем геополитические и геокультурные потрясения, равных которым не знает история, не замедлят это обнаружить. По его мнению, менее чем через два столетия мусульманскими станут земли от Африки до Центральной Азии, от Индийского субконтинента до Атлантики. Бурное распространение ислама свидетельствует о могуществе его политической составляющей, о его способности воспламенять умы и сердца людей, воодушевлять их «на битву за истину и справедливость божественного порядка…».

Карлос считает, что последние настоящие европейцы — те мужчины и женщины, которые сохранили гордость за свое происхождение и остались верны наследию предков, — примут в свое сердце ислам. Он станет единственным средством уберечь от разрушения свои ценности, духовное наследие многих веков для тех, кто сумеет сохранить уважение к себе, и прежде всего откажется рабски подчиниться материалистическому фетишизму.


«С этой точки зрения война, которую исламу предстоит вести против империализма, — война, повторюсь, не против какого-то народа, нации, государства. Мы сражаемся против системы, а система эта незаметно, но неумолимо толкает человека к развращению и к онтологической смерти. Она не только отчуждает его (в марксистском смысле слова), не дает ему стать самим собой, реализовать свой потенциал, словом, состояться, — но и, хуже того, извращает его природу и тем самым преграждает ему путь к становлению Человечности. Капитализм — это тупик. Мир изнемогает под гнетом хищнической экономики, сколько бы ни бить тревогу. Никто не хочет доискиваться истинных причин. Единственный выход — духовная революция человечества, которая разорвет железный обруч логики капитализма…»


Иными словами, Карлос по-марксистски предлагает отречься от всех форм идолопоклонничества наших дней: гедонизма, индивидуализма, жажды искусственных удовольствий и призрачного могущества. Мир, который мы именуем «современным», отдалил человека от самого себя, породил безудержное бесстыдство нравов.

«Я всякий раз поражаюсь, когда вижу, насколько усталой, разочарованной выглядит значительная часть западной молодежи. В лицах очень многих девушек — отражение мира, в котором истинное чувство и идеал ежедневно обесцениваются. И напротив, неслыханный порыв сопротивления американской войне объединил европейцев с жителями остальных континентов — и над миром словно бы пронеслось дуновение надежды…

Что до моего “неверия” в политические догмы, — продолжает Карлос, — оно, вне всякого сомнения, было реакцией на духовный экстремизм отца; его глубинная религиозность практически не повлияла на мое будущее духовное развитие и религиозное обращение. Мои отношения с марксизмом никогда не были ни догматичными, ни религиозными, и пусть никто не думает, что я механически заменил материалистическую “религию” мусульманской верой.

…Понятие “политической религии” не до конца применимо к марксизму: если он и порождал фанатизм всех мастей, изначально в нем не было ничего исповедального или эсхатологического. Можно умереть или убить за любое дело — самое справедливое и бесконечно гнусное, — и в этом не будет ни преодоления себя, ни осязаемого присутствия Бога.

…Я осваивал марксизм с критических позиций; так должен был бы поступать каждый истинный коммунист, ибо теория — это живая субстанция, которой ни в коем случае нельзя позволить застыть. Теория развивается, живет, меняется. В противном случае все мгновенно сводится к торжественным догмам, и тогда умирают мысль, преданность идеалам и готовность к революционному действию.

…Без критики нет развития, но если материализм в исторической перспективе теряет свои позиции, то диалектический материализм как метод анализа и исследования актуален и сегодня. Кто из самых ярых хулителей посмеет утверждать, что не принимает его во внимание? Коммунизм все еще жив в Китае, Вьетнаме, Северной Корее, на Кубе, в Лаосе и Камбодже, он пропитал всю западную культуру, изменил видение мира и общества для многих и многих поколений».

Одна из величайших заслуг Маркса, по убеждению Карлоса, состоит в том, что он выявил всю плодотворность диалектики как метода познания, которым пользовались уже великие материалисты античности. Но только Маркс превратил диалектику в инструмент анализа и социального развития. Для Гегеля диалектика была инструментом познания теории, Маркс же сумел превратить ее в метод анализа социальной действительности.

«Я был поражен, осознав, что многие — если не все — руководители компартий, находившиеся у власти в конце 1980-х, превратили марксизм-ленинизм в подсобный политический инструмент. Идеология марксизма, пользуясь догматическим “дубовым языком”, стремилась к единственной цели — обеспечить власть бюрократической касты номенклатуры и оправдать ее политический оппортунизм. Марксизм-ленинизм превратился в удобный инструмент в руках людей, давно утративших революционные идеалы (если они у них вообще когда-нибудь имелись!).

На той стадии марксистская доктрина являлась идеологическим оформлением власти, чьей единственной целью было самосохранение, желание обеспечить преемственность и ничего более. Коммунистические руководители перестали быть проводниками марксистских идеалов, но марксизм давал им в руки волшебную палочку, с помощью которой они манипулировали массами, направляя энергию людей на осуществление ложных теорий. У аппаратчиков была в руках власть, какую правители имели лишь на заре человеческой истории. И на что же они ее употребили?

Именно потеря идеалов и веры в справедливое будущее, предательство надежд огромных масс людей, откровенный, ничем не прикрытый обман стали, на мой взгляд, теми подводными рифами, на которые напоролись коммунистические режимы. Американцам, конечно, гораздо приятнее думать, что падением Берлинской стены мир обязан превосходству их стратегического видения, афганской ловушке и пресловутому плану “звездных войн”. Все это, вместе взятое, подорвало волюнтаристскую, искусственную экономику находившегося на последнем издыхании социалистического лагеря, не способного выдержать ни затрат на войну в Афганистане, ни конкуренции с новейшими американскими технологиями».

Но «аналитики», по мнению Карлоса, упустили из виду глубинные причины крушения советской системы:

«…Я говорю об отказе от идеи перманентной революции (как идеи и как реального действия), сформулированной Л. Д. Троцким, многие годы питавшей революционный порыв всего советского общества. Мир равенства и справедливости — это мир, который нужно творчески создавать и совершенствовать, избегая шаблонов.

…Диалектический материализм — в том случае, если его используют осознанно, без убогой риторики, с остро-критических позиций, — может быть бесконечно продуктивен как метод. Речь идет о необходимости честно и прагматично констатировать все ошибки и тупики исторического материализма — системы, претендовавшей на всеохватность, которая не могла ни все объяснить, ни все предвидеть. Если соединить этот подход со светом веры, в руках окажется мощное оружие, очень действенное в битве за справедливость…

…Этот теоретический, научный метод может идти рука об руку с великой битвой за духовное самосовершенствование. Ничто не является раз и навсегда установленным, необходимо снова и снова бороться за себя самого, одновременно участвуя в революционном совершенствовании общества: только так человек сможет выбраться из кокона собственного эгоизма, отречься от убийственных стремлений к завоеванию и подавлению других людей…

…Преодоление в ленинской доктрине ошибок Маркса, с одной стороны, и применение диалектики как метода научного анализа вкупе с праведной духовной жизнью — с другой, — таков рецепт осуществления человеком собственного предназначения, во всяком случае, моего…

…Современный человек убедил себя еще и в том, что может обойтись без Бога, без этой бесполезной составляющей бытия! Он имеет невероятную глупость заявлять, что сам управляет своей судьбой и собственными успехами обязан только себе! Все это, конечно, чистейшей воды абсурд. Вера — верховный акт развития, а не наоборот. Впрочем, только здесь, в Европе, атеизм приобрел столь нагло-воинствующие формы. Американцы — те хоть пытаются прикрывать свои низкие цели Библией…

…Бог есть живой, конкретный и даже материальный опыт. Бог — не абстракция, не дух, верующий человек убеждается в этом ежедневно. Запад, на свое несчастье, эту истину забыл, он не помнит, что оба порядка — естественный и Божественный — суть одно и то же. Нарушить один — значит преступить и другой. А разве можно безнаказанно нарушать физические законы?» — так рассуждает Карлос.

…Мое обращение в ислам не оказало немедленного и непосредственного воздействия на жизненные привычки, в том числе на систему питания. Идея греха для меня отделена от изначального понимания зла, познание последнего идет рука об руку с приобретением человеком жизненного опыта. У зла есть “онтологическая” сторона, оно присутствует в мире, оно действует, оказывая на людей ощутимое материальное и духовное влияние. Грех — другое дело, в нем отсутствует аспект абсолюта. Его очень часто обнаруживаешь постфактум, испытывая мгновенный укол совести».

«Мое видение мира и действующих в нем сил не слишком существенно изменилось после принятия ислама, оно упростилось, потому что я нашел в Коране и в вере логичные, здравые ответы на мои собственные вопросы и вопросы других людей. Вера укрепила мою убежденность и боевой дух. Я борюсь против активных материальных и нематериальных сил, против людей и идей, против учреждений, хотя сражение мое носит интеллектуальный характер. Я верю, что первопроходцы должны иметь возможность передавать свой опыт тем, кого завтра жизнь пошлет на передовую… Мы должны указать им дорогу к вере, справедливости и борьбе за истину, зная, как тяжел путь ко Всемогущему…»

Сегодня, признается Карлос, ему смешно то антирелигиозное манихейство, которое когда-то, до обращения к Божественному Началу, вдохновляло его и товарищей.

«Тогда я неоднократно отмечал для себя, сколь важную роль играли в национально-освободительных и революционных сражениях священнослужители-воины. В контексте палестинского сопротивления роль религии неуклонно возрастает. Меня поразила убежденность федаинов, и я проникся их верой. Мне смешна нелепая борьба против Бога, против самой идеи о том, что в этом низком мире может существовать Нечто, превосходящее наше понимание и недоступное нашему воображению. Злобный и бессмысленный предрассудок, которым многие защитники пролетарской революции размахивали как хоругвью, был в те времена в большой моде. Я находился в тупике — теперь я это понимаю, благодарение Небу, я нашел выход, и моя новая — нет, обновленная! — вера только подтвердила былые обязательства по отношению к Революции и новому человеческому порядку, подчиняющемуся Божественному замыслу».

Вера оказала, по признанию Ильича, неоценимую помощь в понимании сочетания психологических и социологических факторов в человеческих отношениях и важности религиозного фактора в историческом развитии в прошлом, настоящем и будущем. Предназначение истории — предвидеть, в ретроспективном анализе важно перспективное предвидение. Это избитая истина, но ее полезно время от времени вспоминать. Она позволяет ему сегодня расшифровывать природу внутренних и межгосударственных столкновений в странах так называемого Юга.

Карлос уверен, что антиглобализм сегодня сильнее любых нынешних и прошлых политических и идеологических расхождений. На повестке дня — вопрос о выживании человеческого вида: если мы продолжим разрушать планету теми же темпами, как делаем это сейчас на потребу империалистическому Молоху, то очень скоро вернемся в первобытные времена и окончательно одичаем. Бороться против империализма — значит бороться за человека и цивилизацию, а не за одну отдельно взятую религию.

«Я полагаю, что глубинная духовная сила ислама помогает нам вернуться к естественным и одновременно ниспосланным свыше отношениям с людским сообществом и природой. Кажется, Мальро писал, что “XXI век будет веком религий или его не будет вовсе”. Все разумные люди должны осознать, сколь серьезен брошенный нам вызов, поскольку будущее выглядит далеко не безоблачным — несмотря на всю безграничную демагогию вождей, проповедующих мир во имя того, чтобы было удобнее вести войны. Грозовые тучи уже затянули небо над головой “демократий”. Великая Америка под предлогом борьбы с терроризмом обирает всю планету. “Старшая сестра Америка“ уже на марше, ее военная машина отлажена».

«Ислам укрепил мое чувство солидарности, избавил от склонности к индивидуализму — этот первородный грех характерен для всех обществ эпохи упадка. Ислам постоянно напоминает нам о принадлежности к сообществу и о том, что верующий всегда должен помнить о Боге. Это вовсе не значит, что личность полностью утрачивает свою индивидуальность, в исламе нет ничего тоталитарного… Это религия свободных людей, каждый из которых лично отвечает за выбор, сделанный в пользу добра или зла. Религия, в которой не должно быть места презрению или ненависти, — только сопереживание и участие, то, что я называю “страдать вместе с…”. Как быть счастливым в несчастливом мире, погрязшем в собственных пороках, которые считаются источником счастья? Этот эрзац счастья, больше всего похожий на рекламный слоган, есть в действительности отрицание подлинной жизни».

«Я был и остаюсь революционером и коммунистом. Я буду всеми допустимыми способами бороться за освобождение мира от империалистической эксплуатации, а Палестины — от сионистской оккупации. Хотите верьте, хотите нет, но это не мечты выжившего из ума идеалиста и не бахвальство бывшего. Я остаюсь бойцом в ленинском понимании этого слова. Революция просто не могла бы свершиться без своего авангарда — борцов, которые ее планируют, готовят и начинают. Я руководил сражениями как в полевых условиях, возглавляя десантно-диверсионные группы, так и из оперативного штаба. Тем не менее, по сути своей, я скорее политик и организатор и считаю анализ соотношения стратегических и тактических, конъюнктурных и постоянных вооруженных сил оптимальным методом для определения своевременности и особенностей революционного действия, его рамок и природы, вплоть до вооруженного выступления».

Согласно учению Карлоса, необходимо постоянно корректировать вектор действий, исходя из краткосрочных, среднесрочных и долгосрочных тактических и стратегических целей. Как верующий возвращается каждый день к Священному Писанию, а священник ежедневно читает требник, так же и политик должен постоянно корректировать свои действия в соответствии с поставленными целями. Анализ a posteriori различных ситуаций и событий лежит в основе деятельности любого политика, военачальника и революционера, планирующего дальнейший ход событий. Революционный ислам как концепция не отменяет коммунистической борьбы Карлоса, а, наоборот, укрепляет ее.

«В четырнадцать лет я посвятил свою жизнь Революции. В январе 1964-го вступил в коммунистическую партию, но счастливо избежал искушения стать функционером и продолжаю оставаться коммунистом и непреклонным революционером. Возможно, именно эта бескомпромиссность вызывает наибольшее раздражение у моих оппонентов. Когда мне было двадцать, произошли события, коренным образом изменившие мою жизнь и определившие дальнейшую судьбу: Мировая Революция и борьба палестинского народа слились в моем сознании воедино.

Борьба для меня есть синоним самопожертвования во имя избранного дела. Приняв ислам в октябре 1975 года, я не стал ни мистиком, ни святошей. Я всего лишь пытаюсь найти свет веры и не дрогнуть в суровых жизненных испытаниях, общаясь с Богом напрямую, без посредников.

Мои коммунистические идеалы устояли во всех жизненных горестях и терзаниях, они нисколько не противоречат вере в Единого Бога. Вера обогатила и расширила мое видение мира, дав дополнительные и очень веские основания не отступать с выбранных позиций. Вера не только утвердила меня в правоте дела, которому я посвятил жизнь, но и помогла исправить многие ошибки и отказаться от неверных оценок и заблуждений. Ислам укрепил мои революционные воззрения, он очистил их, придав одновременно новое — возвышенное — значение».

Представления Карлоса об исламе, возможно, вызвали шок у ваххабитских теоретиков, заключивших религию в стальную клеть. Согласно модели Карлоса, ислам не должен стоять на месте. Иными словами, если бы сейчас был жив Мухаммед, то он бы яростно боролся против закостеневших догм полуторатысячелетней давности:

«Мусульманское общество нуждается в иджтихаде, чтобы противостоять злоупотреблениям и соблазну и чтобы не поддаться искушению выборочного, порой искажающего, прочтения Корана. Иджтихад должен быть непрестанным, чтобы не оставлять шанса отсталости и всем тем регрессивным тенденциям, которые проявляются в избирательном или слишком фанатичном толковании Слова. Учение — живой организм, оно должно ежесекундно обновляться, мысль нуждается в орошении живительной влагой действительности; в противном случае мысль, заключенная в текст, становится мертвой буквой, немеет и обращается в камень. Вера — это не беспрерывное упражнение, аскеза, как сказали бы раньше, а упражнение духа, как его понимал иезуит Игнатий Лойола, — это не искусственное ограничение веры, а, напротив, доведение ее до высшей точки. Господь есть также и непосредственный опыт действия, — поэтому для нас, мусульман, так важно ежедневное исполнение обрядов. Человек должен каждый день заново отливаться в форму божественной воли, каждый день восстанавливать свою человечность в Господе. Вот почему с каждой зарей следует перечитывать и заново истолковывать, наполнять новой жизнью божественное Слово. Вот почему ислам — и иначе невозможно — есть постоянная Революция».

Подводя итог самым значительным выдержкам из марксистско-исламской доктрины, которую предлагает в качестве политической альтернативы Карлос, легко отметить, что это не имеет ничего общего с тем, что сейчас происходит на Ближнем Востоке. Я говорю об экспансии «Исламского государства». Карлос рассматривает ислам как современный пассионарный кулак и знамя, под которым сражается революция. К религиозным догмам, конечно, это имеет опосредованное отношение. В заключение я приведу его коммюнике, посвященное теме светского государства:


«И. Рамирес Санчес, Пуасси, 21 марта 2016 г.
Светский характер
Светский характер понимается как нечто, отделенное от Церкви и (или) от Государства.
Светский характер — это добродетель французской революции, которая пропала вместе с ее падением.
Светскость должна включать в себя равноправие ВСЕХ верующих и неверующих, всех религиозных практик.
В странах с большим количеством вероисповеданий светскость позволяет избежать религиозных конфликтов.
ДА ЗДРАВСТВУЕТ СВЕТСКИЙ ХАРАКТЕР!
ALLAHOU AKBAR!»


В общем, шах и мат любителям называть Карлоса исламским террористом. Однако сегодня идеология революционного ислама пользуется популярностью в Турции и на Ближнем Востоке.

Глава 14. Время Черного континента

Планируемую всеевропейскую атаку Саддаму Хусейну осуществить так и не удалось — война закончилась уже 28 февраля 1991 года. За несколько дней до этого Саддам в выступлении по радио поздравил иракцев с победой над коалиционными силами, но признал, что иракские войска вынуждены покинуть Кувейт, а уже утром 28 февраля он объявил о прекращении огня и принятии Ираком всех требований ООН.

Существуют разные оценки потерь Ирака в войне 1991 года. Сразу после завершения боевых действий в западных СМИ сообщалось, что число погибших иракцев может достигать 100 тысяч человек. Некоторые авторы называют еще более высокие числа — до 200 тысяч погибших. Главные же потери были репутационными: без вмешательства Советского Союза США с легкостью, своими и чужими руками, сминали неугодные режимы. Мусульманская умма была полна энтузиазма, но его было недостаточно для противостояния могущественным, хорошо вооруженным силам.

Поражение Ирака в той войне Карлос встретил в Дамаске, тоже по-своему в осадном положении. В это время ЦРУ уже вело активную оперативную работу по его поимке, подбивая к сотрудничеству ДСТ, которые вроде бы и забыли о его существовании — или сделали вид. Но тут информацию к размышлению подкинули сирийские коллеги, которые известили главу французской безопасности Жака Фурне о готовящемся визите Карлоса в Восточную Европу. И словно чувствуя подвох, революционер отказывается от поездки, оставляя с носом французов, американцев и сирийцев, уже готовых при первой возможности избавиться от дорогого гостя, заработав очки в глазах западных партнеров.

Все эти игры франко-американских разведок мало волновали Карлоса — он был отвлечен то эвакуацией из Восточного блока, то привыканием к новой жизни в Дамаске. Карлос позднее вспоминал, что «из долгих лет странствий и сражений вынес особую привязанность к городам, отмеченным знаком великой страсти: Лондон, Москва, Будапешт, Амман, Дамаск, Бейрут и Париж». А вот про его местонахождение в «городе большой страсти» Дамаске написали сразу несколько европейских газет, указав при этом его вымышленные мексиканские имена, под которыми он скрывался в Сирии. Еще одним неприятным проявлением внимания стала охота журналиста еврейского происхождения Сержа Кларсфельда на беглого нацистского офицера Бруннера. Мало того что Кларсфельд трубил о месте, где скрывается Бруннер, он еще требовал наказать Асада за укрывательство международных злодеев. В их число априори попадал и Карлос.

Видя, что дело близится к развязке, к ДСТ и ЦРУ решили присоединиться и немцы: если первые и вторые охотились за большой рыбой, то последние решили довольствоваться хищником поменьше. В 1991 году немецкая разведка получила донесение о том, что Йоханнес Вайнрих находится в Дамаске при Карлосе, — его помогла обнаружить пачка сигарет, которую он оставил в салоне компании «Мерседес», где выбирал для себя автомобиль. Якобы она попала в руки немецким агентам, и уже они отправили ее криминалистам. Получается чепуха. Или фантастика. Или чепуха и фантастика. Скорее всего, сведения о местонахождении Вайнриха немецкой разведке передали сирийцы, уже давно решившие избавиться от проблемных борцов за дело Палестины.

— Я думала, что мы навсегда останемся в Дамаске, — вспоминала Магдалена Копп. — С виду мы были как обычная семья: я, Карлос и наша дочь. Так мы выглядели для окружающих. Однако он был самым разыскиваемым человеком в мире. Когда в международной печати стали появляться сведения о его местонахождении в Дамаске, нам потребовалось уехать. Но нам некуда было ехать. Он признал это лишь в конце. Тогда он был совершенно разбит.

Не выказывая своих сомнений, Карлос продолжал рассматривать варианты эвакуации. Куда ехать? Восточного блока уже не существовало — там рыскали иностранные разведки в поисках легкой добычи, которой мог оказаться он сам; в Латинской Америке появляться было также опасно. Оставался еще полковник Каддафи, с которым отношения охладели, однако не испортились. Каддафи! Бедуинский вождь должен был помочь. 21 сентября 1991 года Карлос в сопровождении четырех спутников, двое из которых — женщина с пятилетним ребенком, прилетел в столицу Ливийской Джамахирии Триполи. В пограничном пункте мужчина предъявил паспорт на имя йеменского дипломата Наги Абубакера Ахмеда, другие его компаньоны имели также дипломатические паспорта. И все шло гладко до того момента, пока пограничники не потребовали продемонстрировать содержимое больших чемоданов — в них аккуратно упакованными лежали пистолеты марки «Беретта», ручные гранаты и наличный кэш. Не помогло и вмешательство сирийского посла, который хлопотал за йеменских дипломатов-бизнесменов.

Позднее в Ливии признались, что понятия не имели, что дипломаты были вовсе не дипломаты, а знаменитый Карлос с двумя своими помощниками, женой и дочкой. Это могло быть трагической случайностью или же нежеланием Каддафи после успешного вторжения в Ирак Буша лезть на рожон, предоставляя свое покровительство «террористу номер один». Так это было или нет, — мы никогда не узнаем: США уничтожили Каддафи и выжгли всю страну террористической войной. Жестокая ирония судьбы: главный друг всех бунтовщиков был казнен бунтовщиками. Каддафи, как и Саддам Хусейн, стал шахидом — воином-мучеником.

Другой попыткой обрести убежище стал визит Карлоса и Магдалены в Йемен, уже больше года как ставший одной страной. После объединения просоветские власти Южного Йемена вошли в центральное правительство, однако уже фактически не влияли на государственную политику. Кончилась эпоха, когда Южный Йемен был международным пристанищем всех революционеров. И будто в подтверждение этого Карлос и его семья были депортированы обратно в Сирию. К чести йеменцев следует сказать, что они не сообщили об этом визите западным спецслужбам, которые узнали о нем, лишь когда Карлоса и след простыл.

Были и другие попытки: Карлос попробовал осесть в Иордании, где скрывались многие видные деятели палестинского сопротивления, например красотка Лейла Халед (она там продолжает жить и по сей день). Другими знаменитыми жителями Аммана стали члены семьи Саддама Хусейна, в частности его дочь Рагада, а также дочь Муаммара Каддафи Айша. Карлос пробыл там больше полугода, но в 1992 году был выдворен из страны за непреднамеренное убийство гражданина Ирака. Именно такая информация фигурирует сразу в нескольких источниках, хотя она вызывает большие сомнения. Вероятно, власти Иордании по примеру своих коллег из других стран сочли, что Карлос — слишком одиозная фигура и его присутствие может обернуться большими проблемами. И тут подвернулся мертвый гражданин Ирака, убитый, может быть, Карлосом или его телохранителями, а может, и вообще посторонними людьми. Но предлог есть, и вполне железобетонный.

Время скитаний по арабскому Востоку наложило свой отпечаток и на отношения Карлоса и Магдалены. Кочевой образ жизни и сопутствующая опасность представляли угрозу для дочери, что было решающим фактором положить конец 13-летнему браку. Расстались они легко, видимо, измученные тяготившими их обоих отношениями. Магдалена сохранила трогательные чувства к своему мужу, а он организовал ей переезд в Венесуэлу, где ее тепло встретили родные Карлоса. В Каракасе она поселилась в хорошем районе неподалеку от дома его матери Эльбы Санчес, которая души не чаяла в невестке и особенно в чудесной внучке. Брат Ильича Ленин помог ей обустроиться и уладить финансовые вопросы.

— У Карлоса был план отправить меня в Венесуэлу, — вспоминала потом Магдалена. — Мы много переписывались, я рассказывала ему о новостях, о том, как поживает Роза. Я, безусловно, верила или хотела верить в то, что он в какой-то момент вернется и будет жить с нами.

Самому же Карлосу предстояло встретить новую любовь — женщину, которая станет его спутницей до самой трагической развязки. Что известно о ней: она была молодой и красивой (о чем можно судить по нескольким сохранившимся снимкам) палестинкой. Ей — 23, ему — 42. Лана Харрар родилась в Аммане, окончила Дамасский университет. После того как Карлоса арестовали, она исчезла навсегда, не оставив ни единой зацепки относительно своего возможного местопребывания. Это, конечно, наводит на некоторые мысли, но, как говорил Иосиф Сталин: «Нет человека — нет дела». Во всяком случае, Лана стала последней «вольной» спутницей жизни знаменитого революционера.

В своей книге «Революционный ислам» Карлос вспоминает:

«Я сочетался браком с Ланой Харрар по законам шариата. Моя супруга-палестинка взяла на себя труд научить меня молитве и с нежной кротостью наблюдала, как я исполняю обряды. Ее мать объяснила мне, как именно следует воздерживаться от пищи, — это мало чем отличается от поста, преданного католиками забвению. Я безгранично уважаю мои обязанности мужа и главы семьи, почитая права женщин главнейшей составляющей жизни».

После неудачи в Иордании Карлос попробовал попытать счастья в Ираке, но скованный унизительными обязательствами Саддам Хусейн готов был лишь профинансировать его обустройство в любой другой стране, где Карлос захочет остановиться. По данным прессы, фигурировала сумма с шестью нулями. Не мало, но и не успех. Все попытки договориться с «Хезболлой» и другими организациями также не дали внятных результатов. Единственной на тот момент страной, готовой принять Карлоса, был африканский Судан — забитая и забытая всеми страна с перманентной гражданской войной, скудной кухней и отсутствием оптимизма.

Во времена, когда Судан был колонией Британской империи, его север и юг были разделены в административном отношении и практически не имели общих черт. Однако в 1946 году британцы упразднили это разделение. Арабский язык стал официальным на всей территории Судана. После этого началось активное притеснение черных, что вызвало массовые протесты на юге, переросшие в первую гражданскую войну. Наступивший следом за ней шаткий мир просуществовал недолго: в 1983 году президент Судана объявил о том, что государство становится исламской республикой, и ввел свою интерпретацию шариата на всей территории страны.

К 1989 году, когда в Хартуме произошел государственный переворот, Судан стал самым реакционным исламским режимом арабского Востока и Африки. Придя к власти в результате военного переворота, Омар аль-Башир возглавил Совет командования революции национального спасения, а затем стал пожизненным президентом страны. В период его единоличного правления продолжалась гражданская война в Южном Судане, закончившаяся подписанием мирного соглашения и независимостью этого региона. В то же время разразился кровопролитный конфликт в Дарфуре, в результате которого погибли, по разным оценкам, от 200 до 300 тысяч человек.

Во время войны в Ираке официальный Хартум поддержал Саддама Хусейна и за это был внесен в список стран-изгоев, что не сильно расстроило аль-Башира и доктора Хасана аль-Тураби — зловещую тень суданского президента. Аль-Тураби взял в руки всю закулисную власть в Судане. Он хотел распространить свою версию ислама не только на Черном континенте, но и на Ближнем Востоке, оказывая поддержку различным вооруженным группам. Согласно ежегодным отчетам Госдепа США, доктор аль-Тураби предоставлял убежище Хамасу, «Исламскому джихаду», «Хезболле» и группе Абу Нидаля. Самым ценным экспонатом его коллекции стал Карлос «Шакал», который с большой неохотой согласился на переезд в кровавую пустыню. Это было too much даже для такого искушенного парня, как он.

Хасан аль-Тураби родился в феврале 1932 года в восточном округе Судана в семье правоверных и ревностных мусульман. Его отец, несмотря на профессиональную деятельность (он был торговцем), имел религиозное образование и специализацию по вопросам религии. Он, как и впоследствии его сын, выступал против «сатанинского» режима неверных, установленного в то время в Судане. Его сбережения позволили отправить сына учиться в лучшие школы, а потом и в английский колледж Гордона, который Хасан аль-Тураби окончил в 1955 году. В это же время он становится членом запрещенной в Хартуме организации «Братья-мусульмане». Имея определенные лидерские качества, аль-Тураби довольно быстро становится лидером дочерней организации «Братьев-мусульман» — «Движение за освобождение ислама». С таким багажом он отправился в Западную Европу, где учился в престижных учебных заведениях, включая знаменитую Сорбонну.

Вернувшись после европейской dolce vita в Судан, Хасан аль-Тураби основывает «Фронт исламской хартии» — союз исламистских группировок и отдельных моджахедов под одной вывеской. Имея прекрасное образование, он быстро приобрел популярность в среде суданских интеллектуалов как главный авторитет в области политического ислама. Все 1980-е годы он разрабатывал и систематизировал перевод законов и подзаконных актов в соответствии с нормами шариата. И когда генерал аль-Башир пригласил аль-Тураби оформить его диктатуру в исламский проект, тот согласился войти в дело. По замыслу аль-Тураби, Судан должен был стать не просто государством, живущим по законам шариата, но и всемирным центром возрождения суннизма. Для этого он открыл двери страны для всех исламистских групп, поддерживающих джихад против Запада и немусульманских режимов Ближнего Востока.

Для этого с 1991 года был создан новый «Исламистский интернационал», как и когда-то ФИХ, объединяющий разные джихадистские группировки посредством денег, выданных аятоллой Хомейни. С помощью специалистов из спецслужб Ирана и ветеранов джихада со всего мира, включая тех, кто сражался в Афганистане, аль-Тураби развернул по всей стране тренировочные лагеря, готовящие специалистов для масштабных операций. Программа специализированной подготовки была разработана Абудом аль-Зумуром, участником покушения на «фараона» Анвара Садата. Подбиралась отличная компания.

Затем аль-Тураби начал работу по модернизации системы управления движения джихадистов. В конце 1991-го он учредил в Хартуме Верховный совет интернационала и «Братьев-мусульман». Около 350 функционеров из разных стран было расквартировано в столице на постоянной основе. Тогда же в Судане объявился Осама бин Ладен, которому было предложено войти в совет, и на протяжении долгих лет он был одним из тех, кто внес значительный вклад в усиление позиций джихада в Судане. Аль-Тураби сразу заприметил неистового шейха, имевшего среди прочего значительный капитал, и приблизил к себе.

О зловещем суданском докторе написано немало. Но случаются и публикации, выбивающиеся из общего ряда. В качестве образчика жанра процитирую статью за авторством соотечественницы Надежды Кеворковой. Вот значительный кусок:

«Отыскать офис Народной партии в Хартуме несложно, хотя ни названий улиц, ни номеров домов не видно. Здесь все знают доктора Тураби. Все очень демократично и скромно. На втором этаже толпа журналистов, они все прибывают. Доктор Тураби высокий, очень худой, улыбчивый, живой и подвижный человек. Похоже, его не утомляют ни жара, ни люди. <…> Доктору Хасану аль-Тураби 78 лет. Большую часть журналистов интересует мнение Тураби о незначительных внутриполитических проблемах Судана. Он критикует правительство. Но даже из этих слов очень немногое попадает в западные СМИ, причем нередко в искаженном виде. Член коллегии адвокатов Франции, Тураби говорит на нескольких европейских языках, он жил в Европе и Америке, учился в Великобритании, защитил диссертацию в Сорбонне.

— Американцы хотят представить меня духовным наставником всех террористов мира, они хотят убедить мир, что я спонсирую террор, но я довольно бедный человек, чтобы быть спонсором, у меня нет никаких источников дохода в Судане, — Тураби улыбается».

Аж слеза наворачивается от того, что уважаемому доктору буквально приходится сражаться за существование. На деле ситуация выглядела совсем по другому: аль-Тураби всегда понимал, насколько важно иметь надежную финансовую систему, через которую можно проводить нелегальные транзакции и, главное, так, чтобы нити финансирования джихадистов не привели в один прекрасный момент к нему. К тому времени, когда Башир, а затем и он пришли к власти в Судане, Хартум становился основным хабом таких финансовых операций на Черном континенте. В конце 1980-х «Братья-мусульмане» под руководством доктора Хасана обрели рычаги давления на несколько солидных исламских финансовых организаций, в частности Исламскую холдинговую компанию, Исламский банк Иордании, Исламский банк Дубая и Исламский банк Фейсал в Саудовской Аравии. В начале 1991 года аль-Тураби принял участие в учреждении в Алжире банка «Таква», который, по словам представителя египетских спецслужб, был «всемирным банком для фундаменталистов всех мастей». Помимо вышеперечисленного документально известно о постоянном финансировании аль-Тураби режимом аятоллы Хомейни и благотворительными фондами Осамы бин Ладена. Суммы имели минимум шесть нолей в долларовом эквиваленте. Но вернемся к статье Кеворковой:

«Для исламского мира доктор Хасан Тураби — один из наиболее ярких умеренных мусульманских лидеров, последовательный противник террора, сторонник мирных переговоров, демократических идей, многопартийности и парламентаризма.

Для США он фундаменталист и теоретик исламизма (оба этих западных термина непонятны мусульманам). Журналисты провозгласили его чуть ли не покровителем и спонсором террора.

Как бы там ни было, именно Тураби является конструктором современного политического ислама. Помимо этого именно он стал архитектором нового Судана. Выборы, которые сейчас прошли в стране, он предлагал проводить еще в прошлом столетии. Благодаря его усилиям Судан всегда оставался страной многопартийной, вопреки тому, что пишут об этой стране на Западе. Именно его популярность в исламском мире и на Западе использовали военные, пришедшие к власти 20 лет назад. Президент Судана аль-Башир долгие годы был его последователем в построении исламского государства на умеренных принципах. Ислам в Судане весьма либеральный. Это не только историческая традиция, но и заслуга Тураби. Он преуспел в построении Исламского интернационала и в сплочении мусульман разных народов и течений. Во многом из-за этого успеха спецслужбы Запада предприняли целый ряд мер по изоляции Судана и вытеснению доктора Тураби из политики».

Прямо не доктор аль-Тураби, а доктор Айболит! Прекрасная песня, к сожалению, далека от действительности. Настоящий аль-Тураби так же похож на газетного себя, как Шестой флот США на защитников животных из Гринпис.

Аль-Тураби утверждал, что ему долгое время было неизвестно о нахождении Карлоса в Хартуме и только французская разведка открыла ему глаза на страшного преступника, выдававшего себя за добропорядочного дипломата.

— Мы знали его как Призрака, — говорил аль-Тураби.

Конечно, это все вымыслы для наивных европейцев. На самом деле доктор был рад, что легенда вооруженной борьбы украсит его интернационал своим именем. Чтобы продемонстрировать расположенность и могущество, он передал в распоряжение Карлоса своего советника по безопасности Садика Мохаммеда Бабикри, который должен был удовлетворять все его просьбы, и предоставил просторную квартиру в новом квартале недалеко от аэропорта.

Для аль-Тураби Карлос был нужен и с практической точки зрения: его интересовали поставки оружия для суданских моджахедов. Чтобы чем-то себя занять, Карлос начал преподавать в столичной военной академии, обучая офицерский состав тактике. В своих докладах он ссылался на опыт больших революционных деятелей — Льва Троцкого, Эрнесто Че Гевары и других. Несмотря на рвение и мужество исламистов-суннитов, они не имели практически никакого представления о таких важнейших аспектах международного революционного дела, как организация нелегальной работы, обеспечение безопасности подпольных ячеек, контрразведка и борьба со спецслужбами или похищениями. Они не знали, как действовать на территории чужой страны, особенно в Западной Европе, и как вести себя там. Пробелы в знаниях должен был восполнить Карлос.

Но такая жизнь в пыльном и бедном городе выбивала его из душевного равновесия: его раздражал лицемер аль-Тураби, невежество, которое доктор выдавал за чистый ислам, отсутствие действия, постоянное пекло и засуха самой страшной африканской страны современности. В Хартуме Карлос, известный под именем Абдаллы Бараката, вел светский образ жизни: всегда был на людях, обедал в ресторанах и коротал вечера в компании жены и приятелей на светских мероприятиях. Дипломаты, встречавшие его на раутах, вспоминали, что он был «своим парнем, симпатичным, веселым и доброжелательным» Еще одной его страстью в то время стали петушиные бои, которые проводились в филиппинском клубе.

Однако вопреки расхожему мнению, что он погряз в пьянстве и потерял связь с реальностью, Карлос оставался в отличной форме и готовился к эвакуации, которую запланировал на сентябрь 1994 года.

В это время ЦРУ все активнее наседало на французские спецслужбы, требуя покончить с Карлосом навсегда. О его местонахождении сообщили сразу же по прибытии Карлоса в Хартум предположительно или сирийские, или суданские спецслужбы.

Судан оставался враждебным по отношению к Соединенным Штатам, что, впрочем, не мешало начать вести переговоры о его продаже. Впервые в Хартуме объявились чернокожие агенты ЦРУ, которым удалось подобраться близко к Карлосу и на одной из вечеринок похитить стакан с его отпечатками для идентификации личности. Экспертиза показала, что иорданец Баракат и Ильич Рамирес Санчес — это одно лицо. Скованные запретом на осуществление правосудия, американцы решили найти субподрядчика, которым стала Франция. Тем более что французская разведка имела канал связи с суданскими коллегами, что упрощало разработку клиента.

Согласно договору, подписанному ДГСЕ с разведкой Судана, суданская армия получала коридор для передвижения по территории Центральной Африканской Республики, что давало ей логистическое превосходство над силами южан. Вслед за ДГСЕ со спецслужбами Судана наладила отношения ДСТ, нисколько не рефлексируя из-за того, что приходится иметь дело с самым главным поставщиком радикального ислама на Черном континенте. Наоборот, представителей суданских спецслужб стали приглашать в Париж, ДСТ взяла шефство над суданскими офицерами, французы принялись снабжать силы этой страны средствами коммуникации и предоставлять аэрофотосъемку позиций, занятых мятежными войсками. Хороший задел для поимки всего одного человека.

Поручить операцию по захвату Карлоса было решено Филиппу Рондо, у которого уже был неудачный опыт преследования палестинского Джеймса Бонда: Рондо безуспешно искал Карлоса в Алжире, гнался за ним в Венесуэле и устраивал ловушки на Мальте. Но каждый раз Карлос оставлял его с носом. И не только. Именно Карлос положил конец его карьере разведчика: после неудачной попытки захватить революционера в Алжире Рондо был уволен из рядов СДЕКЕ. Официальной причиной увольнения было его отсутствие в течение двух суток на рабочем месте в бытность заместителем резидента французского посольства в Бухаресте. Причина солидная, однако этот инцидент произошел за 10 лет до увольнения. У шпионов — все по-шпионски.

В 1981 году ЦРУ возвращает Филиппа Рондо в роли контршпиона, но вот незадача — к тому времени он из лихого агента превратился в кабинетного бюрократа. Рондо защитил докторскую, написал несколько солидных справочников по Сирии, Ираку и Иордании, а также статьи для Большой французской энциклопедии и «Всемирного исламского атласа». После восстановления в службе разведки он не закончил с публицистикой и регулярно публиковал воинственные статьи, оправдывающие незаконные методы тайной полиции. В 1993 году уже ДСТ попросила его как единственного специалиста-ближневосточника украсить собой организацию. Согласно откровениям ДСТ, Рондо имел «шикарные арабские связи». И надо добавить, что не боялся запятнать руки: чего стоит только история, когда Рондо планировал заразить Рамиреса Наваса гепатитом, чтобы выманить Карлоса в Венесуэлу.

3 мая 2006 года ветеран разведки Мишель Аллио-Мари сказала:

— У него (Рондо. — Примеч. авт.) нет ни одного качества, которое ему приписывают. И он совсем не является козырем контрразведки, как о нем говорят. Он остался в моем кабинете (на моей должности — имеется в виду), потому что Карла Дель Понте решила, что он единственный, кому под силу остановить криминальную войну в Боснии. И он никого не остановил… За четыре года (проведенные в министерстве безопасности) я встретила Рондо только четыре или пять раз, потому что я предпочитала не иметь с ним никаких дел. Я считала, что он хуже своей репутации и его нужно остерегаться, ну, как, скажем, как Пруто или Баррила.

Фактически эти два полицейских являются антигероями в антитеррористической ячейке под командованием президента Франсуа Миттерана. Карлос должен был заплатить Рондо за то десятилетие, что он провел лишенный почестей, покинутый и несправедливо отверженный своими отцами командирами. Рондо хотел мстить. Не колеблясь, этот 50-летний мужчина сказал свое «да» и стал готовиться к поездке в Хартум.

Рондо буквально ходил по пятам Карлоса, выслеживал, где только мог, однажды даже оказался в кафе. Я спрашивал у Карлоса: как он не замечал этого немолодого белого француза в черной Африке. Он ответил:

— Почему не замечал? Он сфотографировал нас довольно открыто, под защитой полиции Судана. Несколько раз мы сидели за соседними столами в общественных местах.

— Ты даже улыбался на многих фото, сделанных им.

— Я добродушный, веселый и улыбающийся человек. Кроме того, улыбка — это достойный ответ. И почему бы мне этого не делать, если я общительный человек и стараюсь окружить себя приятной социальной средой.

Конечно, Рондо знал, что Карлос находится в Судане с ведома властей и, чтобы решить вопрос с его похищением, нужно получить согласие доктора аль-Тураби. Поначалу Тураби лукаво разводил руками — кто этот незнакомец, ему неизвестно. Но после того как Рондо продемонстрировал, что у него имеются фотографии, а также документы, подтверждающие личность «незнакомца», начался большой торг, который взял под свой контроль лично министр Шарль Паскуа.

Если мы обратимся к политическому справочнику, то сможем узнать, что Паскуа был замешан в коррупции. С 2004 года бывший министр оказался вовлечен в несколько коррупционных скандалов, в том числе так называемый «Анголагейт», связанный с нелегальной поставкой оружия в Анголу в 1990-х, где в то время бушевала страшная гражданская война. Паскуа быстро сдал своего патрона. По его словам, о нелегальных поставках знал и президент Ширак, и тогдашний глава его администрации Доминик де Вильпен, ставший впоследствии премьер-министром. Говоря о Шираке, Паскуа заявил:

— Я обвиняю его в том, что он не выполнил свой долг (главы государства).

В 2004 году имя Паскуа фигурировало в опубликованном в СМИ списке политиков, которые незаконно получали деньги от правительства Саддама Хусейна при реализации программы «Нефть в обмен на продовольствие». Эти обвинения через год повторил британский парламентарий Джордж Гэллоуэй в своем докладе в американском сенате. В апреле 2006 года эти обвинения выдвинула против него французская бригада по борьбе с экономическими преступлениями.

Кроме того, политик привлекался к суду по делу о незаконном финансировании своей предвыборной кампании в Европарламент в 1999 году. Его имя также всплывало в деле о коррупции при реализации общественных жилищных проектов в департаменте О-де-Сен.

Эта замечательная биография дважды министра внутренних дел Французской Республики позволяет судить о характере переговоров с суданскими властями в лице доктора Хасана аль-Тураби и генерала Хакима Абу Зейда, главы суданских спецслужб. Первая встреча министра и Абу Зейда состоялась в Париже, где стороны приступили к переговорам насчет судьбы «дорогого гостя».

Существует версия, высказанная писателем и журналистом Джоном Фоллейном, что посреднические услуги взял на себя Тегеран. Тогда становится понятной неожиданная экстрадиция двух иранских боевиков Ахмада Тахери и Мосена Шарифа Эсфахани обратно в Иран вопреки здравому смыслу и требованию Швейцарии, где было совершено преступление. Эта парочка иранцев находилась во французской тюрьме с ноября 1992 года, после того как в составе группы из 13 человек совершила операцию по убийству иранского роялиста и оппозиционера Казема Райави. А было все так: два автомобиля по-гангстерски ловко блокировали участок шоссе на территории Швейцарии, где должен был проезжать на своей машине оппозиционер. Когда Райави попал в ловушку, в него было выпущено шесть пуль.

Итак, решение Франции, по которому боевиков фактически распускали по домам, вызвало недоумение у многих ее союзников. На это министр внутренних дел Паскуа заявил, что он защищает национальные интересы и не следует задавать много вопросов. Фоллейн заключает, что под национальными интересами Паскуа подразумевал Карлоса. Иран имел очень тесные связи с Суданом и мог повлиять на его военно-политическое руководство, что было на руку французам. К тому же это очень в стиле Паскуа: коррупция, откаты, договорняк и все в таком духе. Так или иначе, через несколько месяцев после странной экстрадиции Паскуа встретился с доктором аль-Тураби и смог сам оценить лицемерие суданского шейха.

На секретных переговорах тот выпалил, что выдача гостя, попросившего убежище, — это не что иное, как предательство.

— К сожалению, я не смогу помочь вам, — с театральной печалью в голосе заявил аль-Тураби.

Паскуа не обращал внимания на это представление.

— Франция готова выступать поручителем Судана в Международном валютном фонде и Всемирном банке. Как вы знаете, сегодня из-за возражения США Судану очень трудно получить заем.

Живые глаза доктора впились в министра.

— А Франция могла бы обеспечить гарантии того, чтобы вы могли взять, сколько вам необходимо. Вам нужно новое оружие — так его можно купить за эти деньги.

Аль-Тураби быстро сбросил маску озабоченности — кроме обещаний личного обогащения Паскуа предложил списать весь внешний долг Судана. Сделка была заключена тем же вечером.

Вернувшись в Хартум, доктор аль-Тураби разгневанно заявил:

— Мы предоставили ему кров и убежище, считая его борцом за святые цели, но сейчас это уже не тот человек, не тот Карлос, которого мы пригласили… Его поведение бесстыдно и оскорбляет чувства правоверных мусульман… Он пьет алкоголь и проводит с женщинами столько времени, что я начинаю сомневаться в том, что он мусульманин. Его присутствие в нашей стране нежелательно, и его поведение снимает с нас любую ответственность за его дальнейшую судьбу…

Это был сигнал, что суданцы начали выполнять свою часть сделки.

Однажды я спросил у Карлоса, знал ли он о сговоре иностранных спецслужб с суданским руководством. Он ответил:

— ЦРУ и несколько служб спутникового слежения были заранее проинформированы о моем путешествии в Хартум. Сочувствующие сообщили, что американский спутник визуально отслеживал мои движения и что французская система слежения была установлена суданской тайной полицией в моей машине. Единственным арабским лидером, который открыто меня предал, был Хасан аль-Тураби.

Теперь настал черед суданского доктора торопить французов и ЦРУ — тайная полиция получила сведения о переговорах Карлоса с египетской разведкой «Мухабарат». Детали этих переговоров для суданцев оставались неизвестными, но тот факт, что местонахождение Карлоса теперь знает третья сторона, подвергало опасности самого аль-Тураби, справедливо опасающегося возмездия за сговор с врагом и предательство. Усиливала эти опасения и открытая враждебность «Мухабарата» к Судану. Карлос сказал мне:

— Египетский «Мухабарат» сделал мне открытый дипломатический коридор и предложил помощь по выходу из хартумской ловушки — это должно было произойти в сентябре 1994 года.

Но до его похищения оставались считаные дни.

Глава 15. Похищение

— Я приказал похитить Карлоса, я приказал похитить Карлоса в Судане. Шарль Паскуа
Обычно я сажусь писать эту книгу в хорошем итальянском костюме из Флоренции, чтобы, наверное, стать ближе к герою, который всегда был одет с иголочки. Вчера мы снова долго говорили обо всем. Я спросил Карлоса, что он думает по поводу заявления Хасана аль-Тураби о том, что французам достался потерявший моральный и физический облик алкоголик.

— Доктор аль-Тураби выгораживал себя. Пытался сделать, как это говорят по-русски, хорошую мину при плохой игре. Во Францию меня доставили в прекрасной форме. Это могут подтвердить самые разнообразные свидетельства и фотографии. Аль-Тураби в тот день потерял доверие всего мусульманского Востока. Вся эта ложь, которую он про меня говорил, не соответствует действительному положению дел.

Сложно спорить: сразу после похищения Карлос предстал на публике жизнерадостным, одетым в белые брюки и красный пиджак, будто и не было этих часов отчаяния во французском лайнере, а потом в тюрьме.

Следующая ложь, связанная с пребыванием Карлоса в Хартуме, которую распространили охочие до сенсаций газетчики, — липосакция. Якобы перед самым похищением Карлос согласился на операцию из-за избытков жировых отложений. Он действительно лег под нож хирурга, однако это не было связано с косметологическими процедурами. Ему требовалось вмешательство врачей из-за варикозного расширения вен.

Но пребывание в больнице не лишило его бдительности: на его тумбочке у кровати всегда лежал пистолет, а за дверьми палаты поочередно дежурили телохранители. После операции к нему пришел странный посетитель: представившись оперативником уголовного розыска, он объяснил, что срочность его визита связана с раскрытием международного заговора, целью которого было убийство Карлоса. Для обеспечения безопасности офицер предлагал отвезти его в военный госпиталь, охраняемый службой безопасности Судана.

— Доктор аль-Тураби гарантирует вашу безопасность, — учтиво сообщил офицер-следователь.

При этих словах Карлос усмехнулся — он уже знал о том, что его готовят для обмена. Но в конце концов спецслужбы Судана не позволят захватить его беспомощным в больнице, а через несколько дней он исчезнет. Навсегда. Оставив ЦРУ один на один с Тураби и аль-Баширом. Кроме того, вопрос о его переводе в военный госпиталь был скорее добровольно-принудительным.

— Ну что ж, — Карлос махнул рукой.

Первые подозрения появились после того, как автомобиль поехал вместо госпиталя в Штаб управления государственной безопасности Судана. Там с Карлосом провел беседу заместитель ГБ доктор Нафаа, объяснив, что принятые экстраординарные меры сделаны для его же безопасности, чтобы исключить утечку информации.

— Сейчас вас отвезут на виллу рядом с домом доктора Хасана аль-Тураби. О вашем пребывании там будет известно только самым проверенным людям.

Карлос кивнул головой. Теперь его везли на окраину Хартума. Внутри вилла являла собой запущенную развалину. Он вздохнул и лег — послеоперационные швы причиняли нестерпимую боль. Пережив эту ночь, Карлос обратился к своим телохранителям, раздраженно высказав им, что на этой вилле он чувствует себя узником, и потребовал отвезти его домой. Но на все его просьбы они отвечали уклончиво.

К вечеру Лана отправилась в их дом, что был расположен недалеко от аэропорта. Оттуда она должна была привезти кое-какие вещи, книги и записи. Но к ночи она так и не вернулась. Измученный болями Карлос снова прилег, чтобы попытаться забыться до наступления утра. Однако ночью он проснулся от удушья — на него навалились телохранители, пытаясь связать руки и ноги, а военный врач суетился с наполненным неизвестным препаратом шприцем, пытаясь всадить его в Карлоса. Он отчаянно сопротивлялся и пытался дотянуться до пистолета, ругая почем зря сопящих чернокожих. Врачу все-таки удалось извернуться и сделать инъекцию. В глазах все поплыло, и он потерял сознание.

После того как мужчина был обездвижен, на него надели наручники, а ноги сковали кандалами. Накинув на голову капюшон, Карлоса небрежно втащили в машину и повезли по мрачному ночному Хартуму в аэропорт. Несмотря на то что была введена лошадиная доза транквилизатора, Карлосу удалось справиться с психотропным эффектом и вернуться в сознание. Через капюшон он видел, что на взлетной полосе его ожидал самолет премиум-класса — на таких обычно возили президентов или, в крайнем случае, министров. Это, конечно, льстило самолюбию революционера, но это тот случай, когда лучше своим ходом.

Бывшие телохранители быстро вытащили его из автомобиля и перенесли на борт. Он успел заметить испуганные взгляды суданцев, пятившихся от грозного пленника. Вся эта история напомнила мне пленение другого одиозного исторического деятеля — барона фон Унгерна-Штернберга. Белый генерал, ставший диктатором Монголии, был живым воплощением бога войны Махакалы для суеверных степняков. Монголы, навалившиеся и связавшие барона, выползали из юрты на четвереньках и задом наперед, прося прощения за свое вероотступничество. Так же выглядели и испуганные телохранители-негры, собственными руками передавшие грозного командира врагам. Предательство — неизменный аккорд любой трагедии.

Когда самолет поднялся в воздух, на голову Карлосу похитители натянули шерстяной колпак, после чего засунули его тело в брезентовый мешок и перетянули кожаными ремнями на уровне икр и груди. Бить его не били, однако делали все, чтобы он был максимально обессилен, вплоть до того, что за шесть часов полета ему не дали даже глотка воды. Услышав английскую речь, Карлос охрипшим голосом спросил: американцы ли они? На что ему ответили:

— Вы находитесь в ведении Французской Республики.

Да, Филипп Рондо ликовал — мечта всей жизни осуществилась! Неуловимый Карлос «Шакал» собственной персоной лежал на полу самолета, скованный крепкими ремнями и железом кандалов. Но все равно опасный — кто знает, может быть, он чертов Гудини, который сейчас сбросит с себя старательно завязанные узлы. Рондо на всякий случай придавил его ботинком.

— Для тебя мы подняли «Мистер-Фалькон», — хохотнул генерал.

Административный самолет «Мистер-Фалькон-900» фирмы «Дассо», который Рондо выбил у правительственных бюрократов для этой операции, предназначался только для очень важных особ. Способность самолета перевозить 12–19 пассажиров на трансконтинентальные расстояния привлекла к нему внимание правительств многих европейских стран, в том числе Турции, Великобритании, Франции и других, которые приобрели его для перевозки высокопоставленных лиц.

Еще французы могли похвастаться тем, что проявили смекалку, привлекая к операции англоговорящих агентов, чтобы дезориентировать Карлоса, который в случае провала мог бы мстить стране, организовавшей похищение. По замыслу министра Паскуа, Карлос должен был обвинить в этом правительства США или Израиля, что отводило бы подозрения от Франции. Кроме того, такая версия годилась бы для прикрытия в случае успеха агентов «Моссада» и ЦРУ, участвующих в операции.

Но теперь, когда враг не представлял угрозы, можно было вовсю говорить по-французски и поздравлять друг друга с победой. На такой приподнятой ноте борт приземлился на военном аэродроме окраины Парижа. Связанного пленника запихнули в микроавтобус и, прижав сапогами к полу, повезли в штаб ДСТ, который располагался у Эйфелевой башни — самого знаменитого романтического места Парижа. Там Карлосу уже официально огласили, что он находится в руках ДСТ, и предъявили ордер на арест, выписанный судьей Жаном-Луи Брюгьером, специализирующимся на делах, связанных с борьбой против международного терроризма на территории Франции.

Теперь проблемой для французских спецслужб было замаскировать похищение и нарушения всех международных норм. Похищение Карлоса попытались представить как его добровольную сдачу в руки французского правосудия. В отчетах было написано, что якобы Карлос ДОБРОВОЛЬНО сел в авиалайнер, направлявшийся на военный аэродром в Вилакубле. Такой идиотизм не смогли проглотить даже желтые таблоиды, которые вышли с заголовками, что Карлос похищен ДСТ, мстящим за смерть своих агентов. В то, что главный революционер сдался добровольно, не верил никто. Впрочем, это не мешало похитителям писать свои идиотские рапорты. Вот, например, хороший образчик лжи на государственном уровне:

«15 августа я дежурил в штабе контрразведки, когда поступило сообщение о том, что человек, опознанный как Ильич Рамирес Санчес, по прозвищу Карлос, уроженец города Каракас, 1949 года рождения, проживающий в Судане, находится в Вилакубле».

Согласно этому же отчету комиссара Пусселя, в 19:30 утра он прибыл в аэропорт и обнаружил скучающего немолодого мужчину, не имеющего при себе ни паспорта, ни какого-либо другого документа, подтверждающего личность. В отчете комиссар почему-то не уточняет, как он мог проверить документы у «скучающего мужчины», лежащего связанным в брезентовом мешке, в наручниках, кандалах и с двумя плотными мешками на голове.

На пресс-конференции, устроенной по случаю захвата «главного террориста современности», министр МВД Жан Паскуа выдал журналистам такую порцию лжи, что вслед за честным именем французского правосудия упало честное имя французских СМИ. Министр на голубом глазу повторил мантру о том, что якобы Карлос был арестован на военной базе Вилакубле недалеко от Парижа. На самом деле Паскуа знал, что Карлос находится в Хартуме, получив спутниковые снимки от ЦРУ. Именно Паскуа вел долгие месяцы торги за голову Карлоса с доктором Хасаном аль-Тураби. И именно Паскуа отправил группу захвата ДСТ во главе с генералом Рондо, чтобы доставить преданного суданцами революционера. Однако обо все этом министр и словом не обмолвился на пресс-конференции. Не сказал Паскуа и о том, какова была цена, заплаченная ненасытному доктору за предательство: он умолчал о круглой сумме, выданной наличными, списании всего внешнего долга Судана и лоббировании его интересов на международной арене. Я думаю, что французам было бы интересно узнать, как этим героям контрразведки удалось заполучить Карлоса.

Все слухи о том, что Франция заплатила за выдачу Карлоса, Паскуа категорически отвергал, переводя разговор на что угодно, кроме этого.

— Это все ложь врагов французской демократии! — взрывался министр.

А в то же время становилось очевидным, что та самая расхваливаемая на все лады французская демократия вступила в сговор с самым зловещим реакционным режимом Черного континента. Хасан Омар аль-Башир говорил в тон французскому министру:

— Мы ни о чем не договаривались и не действовали из какой-то выгоды.

Что касается доктора аль-Тураби, то суданский президент сразу пресекал разговоры о его очевидном участии в предательстве:

— Доктор аль-Тураби чистый и честный человек. Он не занимается такими делами.

Кстати, потом доктор продаст американцам другого харизматичного командира — шейха Осаму бин Ладена, своего зятя. Видит Аллах, что он честнейший и чистый человек.

Но не успел Карлос доехать в La Sante, как Паскуа начал восстанавливать «доброе имя» Судана и его международную репутацию. На пресс-конференции он заявил, что, выдав Карлоса, Судан порвал с террористическим прошлым. Тут уже даже США остудили пыл темпераментного француза, холодно заявив, что Госдепартамент не будет исключать режим Башира — Тураби из списка государств — пособников терроризма.

Паскуа вообще не переставал удивлять американцев. Позже он рассказал, что большая заслуга в поимке Карлоса принадлежит США и Сирии. Это заявление вызвало ярость в Вашингтоне и Дамаске, где старались скрыть или максимально преуменьшить свое отношение к этому эпизоду. Для США — заказчиков похищения Карлоса — афиширование этого факта противоречило стратегии «войны чужими руками», а вот сирийцам грозило ухудшением отношений со многими революционными группами Востока, в частности с палестинцами. Поэтому все могли благодарить министра Паскуа. Молодец министр! А вот что касается главного исполнителя — генерала Филиппа Рондо, — то он был сразу задвинут на задний план и лишь стараниями биографов Карлоса получил сомнительную славу.

В конце концов Паскуа признается, что именно он отдал приказ захватить Карлоса. На телеканал «Канал+» 1 июня 2007 года были приглашены Шарль Паскуа и известный режиссер Барбет Шредер, тот самый, что дружил с писателем Чарльзом Буковски и даже снял великолепный фильм «Пьянь» с Микки Рурком в главной роли.

Паскуа говорит, что Вержес абсолютный революционер.

М. Денисо (журналист) спрашивает у Б. Шредера, о ком он снимет свой следующий фильм. Шредер показывает на Паскуа. Все смеются…

Денисо: После Иди Амина Дада и Жака Вержеса…

Паскуа: …Это не большая честь для меня.

Шредер Шарлю Паскуа: Я бы хотел начать свой фильм с вопроса: «А вы знаете Вержеса, вы с ним встречались?»

Паскуа: Да.

Шредер: А Карлос? Вы видели его?

Паскуа: Нет, насчет Карлоса — я его никогда не видел и никогда с ним не встречался. Я приказал похитить Карлоса, я приказал похитить Карлоса в Судане и привезти во Францию, потому что это было бы ненормальным для спецслужб Франции иметь трех офицеров, убитых Карлосом, и не суметь заставить ответить за это. И я дал им распоряжение схватить его, с условием, что он мне нужен живой, но не мертвый. Это было бы слишком легко. Я хочу видеть его в камере заключенных здесь, на нашей территории. И нам это удалось. Он не знал, кто его похитил и куда везут. Он думал, что это были американцы. На протяжении всего полета у него был заклеен рот. Никто не разговаривал. Он сказал: «Отлично сработано». Ну, это все. Я его никогда не видел… потому что…

Шредер (прерывая): Потому что ходят слухи, что вы его знаете. Вы встречались с ним?

Паскуа: А, да, я с ним был знаком.

Шредер (прерывая его): То есть вы встречались с Карлосом и никогда не разговаривали с ним?

Паскуа: Я его встретил два или три раза еще раньше этих событий. Но я никогда не виделся с ним, будучи министром внутренних дел. Я его встречал задолго до этого!

Вот и всё. В 1994 году Франция нарушила и собственное национальное законодательство, и предусмотренные международные правила. Французы не получили Карлоса по экстрадиции из Судана, и у них отсутствовал даже ордер на арест, чтобы хоть как-то оправдать похищение в иностранном государстве. Тот ордер, что был выписан по делу об убийстве двух агентов ДСТ на улице Тулье, был аннулирован по сроку давности. А ордер, выданный за взрыв на улице Марбеф у редакции газеты «Аль-Ватан аль-Араби», имел силу лишь на территории Франции. Никакого запроса в Интерпол направлено не было. ДСТ наступили в грязь по самые уши.

Еще за несколько месяцев до того, как «Фалькон» сел в суданском аэропорту, министр Паскуа позвонил судье Брюгьеру, специалисту по терроризму, и приказал начать готовить юридические основания для похищения. С этого момента Брюгьер стал фактически «могильщиком» Карлоса, наплевав на судейскую этику. Будучи человеком неординарным, он был не чужд славе, а в родной Франции его считали звездой. Конечно, судить такого человека, как Карлос, было для Брюгьера большой удачей. Однажды я спросил у Карлоса, что он думает по поводу звездности этого эпатажного судьи.

— Я не знал ничего подобного. Я просто сказал охранникам насмешливо в первый раз, когда чрезмерно возбужденный судья Bruguiere (он пристрастился к кокаину) подошел ко мне в коридоре перед «избранными» журналистами, что он часть шоу-бизнеса. Но он никакая не звезда. Bruguiere лишен какой бы то ни было харизмы.

Тем не менее Брюгьер выбивался из ряда людей, носящих мантию судьи: он употреблял кокаин, курил дорогие кубинские сигары и носил с собой заряженный тяжелый пистолет «Магнум», как у персонажей американского вестерна. Специализацией его были плохие парни — ливийские джихадисты и иранские боевики, специалисты по торговле оружием и японские якудза. Брюгьер был командиром того самого военного судна, которое вторглось в территориальные воды Ливии, чтобы расследовать взрыв самолета в 1989 году. После того как взбешенный дерзостью французов полковник Каддафи развернул корабль, судья отправился в одиночку на самолете в Сахару, получив за это в прессе прозвище «адмирал». История больше похожа на легенду, но французы любят такие истории.

Брюгьер неоднократно попадал в скандалы. Однажды пресса уличила его в скандале, связанном со швейцарскими счетами. Не буду вдаваться в подробности дела, а приведу лишь характеристику судьи, данную политиком Мишелем Гонелем: