Но Вспятившая не останавливается. В запутанном клубке сущности Самаэля она находит две нити. Одна – это простой смертный рыбак, которого тоже зовут Самаэль. У которого есть надежды и мечты, сожаления и секреты. Вторая – его создатель, хаос во плоти.
- Какие скверные чернила! - сказал Обломов. - В другой раз у меня держи ухо востро, Захар, и делай свое дело как следует!
На мгновение он с пугающей ясностью вспоминает свою старую жизнь, а затем его снова утягивает наследие инферналя и он тонет в чужих воспоминаниях.
Он подумал немного и начал писать.
\"Квартира, которую я занимаю во втором этаже дома, в котором вы предположили произвести некоторые перестройки, вполне соответствует моему образу жизни и приобретенной вследствие долгого пребывания в сем доме привычке. Известясь через крепостного моего человека, Захара Трофимова, что вы приказали сообщить мне, что занимаемая мною квартира…\"
Настоящее ускользает, с каждой секундой – все дальше. Он знает, что внутри него – фрагмент его создателя, а внутри этого фрагмента – фрагменты других существ, последние осколки Узурпатора и Нелюди. Начинает паниковать, не желая смотреть дальше. Вновь овладевая собственной волей, Самаэль умоляет его отпустить.
Но Вспятившая еще не закончила.
Обломов остановился и прочитал написанное.
- Нескладно, - сказал он, - тут два раза сряду что, а там два раза который.
Он пошептал и переставил слова: вышло, что который относится к этажу - опять неловко. Кое-как переправил и начал думать, как бы избежать два раза что.
Глава двадцать пятая
Он то зачеркнет, то опять поставит слово. Раза три переставлял что, но выходило или бессмыслица, или соседство с другим что.
- И не отвяжешься от этого другого-то что! - сказал он с нетерпением. - Э! да черт с ним совсем, с письмом-то! Ломать голову из таких пустяков! Я отвык деловые письма писать. А вот уж третий час в исходе.
Старые полукровки сталкиваются лицом к лицу с детьми Образины, ни одна сторона не хочет предпринимать какие-либо действия без приказа хозяев. Между ними в ловушку зажаты, по колено в болоте, Веспер, Диада и Джем, который приходит в сознание только для того, чтобы тут же об этом пожалеть.
- Захар, на вот тебе. - Он разорвал письмо на четыре части и бросил на пол.
Они наблюдают за тем, как Самаэль и Вспятившая застыли, склонившись друг к другу, и надеются на лучшее. Рядом сидит Ищейка. Полупес откидывает голову и воет, заставляя козленка подпрыгнуть, что вызывает взрыв смеха среди отродий Образины.
- Видел? - спросил он.
- Видел, - отвечал Захар, подбирая бумажки.
Пока Ищейка продолжает выть, меч продолжает гудеть, и инфернали нервничают. Противные стороны реагируют по-разному. Последователи Вспятившей готовятся к схватке и ожесточаются. Дети Образины, напротив, очень возбуждаются. Они не могут выместить свое разочарование на жертве и поэтому начинают пихать друг друга. Становящиеся все более жестокими удары сопровождает недовольное ворчанье, пока один невезучий не отлетает прямо к Диаде. Это человеческий ребенок с большими ушами и усаженным зубами лицом. Он летит вперед, пытаясь вновь обрести равновесие, и останавливается лишь в паре сантиметров от Диады.
- Так не приставай больше с квартирой. А это что у тебя?
Она смотрит вниз.
- А счеты-то.
Он смотрит вверх.
- Ах ты, господи! Ты совсем измучишь меня! Ну сколько тут, говори скорей!
- Да вот мяснику восемьдесят шесть рублей пятьдесят четыре копейки.
Он улыбается – или обнажает зубы. По выражению лица сложно понять.
Илья Ильич всплеснул руками:
- Ты с ума сошел? Одному мяснику такую кучу денег?
Диада отпускает Джема и резко обнажает меч, пока инферналь отползает назад по замедляющей его действия тягучей трясине.
- Не платили месяца три, так и будет куча! Вот оно тут записано, не украли!
- Ну, как же ты не ядовитый? - сказал Обломов. - На мильон говядины купил!
После недолгого полета на поверхность болота с влажным шлепком приземляется ухо. Все как один, дрожа, дети Образины смотрят на плавающее ухо, прежде чем болото его поглотит. Все как один обращают свои глаза-бусинки на Диаду.
Во что это в тебя идет? Добро бы впрок.
- Не я съел! - огрызался Захар.
Обстановка накаляется, маленькие тельца напрягаются, готовясь к прыжку.
- Нет! Не ел?
- Что ж вы мне хлебом-то попрекаете? Вот, смотрите!
Диада начинает на них надвигаться, но Веспер ласково берет ее за руку.
И он совал ему счеты.
- Ну, еще кому? - говорил Илья Ильич, отталкивая с досадой замасленные тетрадки.
– Погоди.
- Еще сто двадцать один рубль восемнадцать копеек хлебнику да зеленщику.
- Это разорение! Это ни на что не похоже! - говорил Обломов, выходя из себя. - Что ты, корова, что ли, чтоб столько зелени сжевать…
Она замирает, инфернали – тоже, привлеченные чем-то еще. Источник их коллективного внимания находится за спиной Диады, за застывшими в ожидании полукровками – они смотрят на беседующие фигуры. Потоки сущности меняются – процесс, едва ли ощутимый людьми или козленком, – и Самаэль мертвым грузом падает на землю.
- Нет! Я ядовитый человек! - с горечью заметил Захар, повернувшись совсем стороной к барину. - Кабы не пускали Михея Андреича, так бы меньше выходило! - прибавил он.
- Ну, сколько ж это будет всего, считай! - говорил Илья Ильич и сам начал считать.
Рычание Ищейки перерастает в скулеж, и он срывается к хозяину.
Захар делал ту же выкладку по пальцам.
Вспятившая игнорирует полупса и неожиданно быстро уходит – так, что маленькая девочка даже подпрыгивает на зеленых плечах гиганта.
Веспер смотрит на Джема.
- Черт знает, что за вздор выходит: всякий раз разное! - сказал Обломов. - Ну, сколько у тебя? двести, что ли?
– Можешь стоять?
- Вот погодите, дайте срок! - говорил Захар, зажмуриваясь и ворча. - Восемь десятков да десять десятков - восемнадцать, да два десятка…
– Думаю, да.
Она отходит от него и готовится обнажить меч.
- Ну, ты никогда этак не кончишь, - сказал Илья Ильич. - Поди-ка к себе, а счеты подай мне завтра, да позаботься о бумаге и чернилах… Этакая куча денег! Говорил, чтоб понемножку платить - нет, норовит все вдруг… народец!
Дети Образины слишком уж возбудились и, не выдержав, пошли в атаку, размахивая руками над головой и неистово вопя.
- Двести пять рублей семьдесят две копейки, - сказал Захар сосчитав. - Денег пожалуйте.
- Как же, сейчас! Еще погоди: я поверю завтра…
Диада готова дать отпор. Она усиливает свет на фонарике. Веспер поворачивается к Вспятившей. Джем достает нож и пытается совладать с трясущимся телом.
Вспятившая обходит людей и открывает свои рты.
- Воля ваша, Илья Ильич, они просят…
Темноту заполняет невидимая сущность.
И дети Образины замедляются, их вопли усиливаются, руки движутся не так агрессивно – они теперь больше смахивают на качающуюся на ветру поросль.
- Ну, ну, отстань! Сказал - завтра, так завтра и получишь. Иди к себе, а я займусь: у меня поважнее есть забота.
Они полностью останавливаются, их крики глохнут.
Илья Ильич уселся на стуле, подобрал под себя ноги и не успел задуматься, как раздался звонок.
Наступает момент совершенной тишины.
Явился низенький человек, с умеренным брюшком, с белым лицом, румяными щеками и лысиной, которую с затылка, как бахрома, окружали черные густые волосы. Лысина была кругла, чиста и так лоснилась, как будто была выточена из слоновой кости. Лицо гостя отличалось заботливо-внимательным ко всему, на что он ни глядел, выражением, сдержанностью во взгляде, умеренностью в улыбке и скромно-официальным приличием.
Затем руки снова начинают колыхаться – сперва медленно, затем все быстрее. Они пятятся задом и бегут с поля битвы, ускоряясь при приближении к границам болота.
Одет он был в покойный фрак, отворявшийся широко и удобно, как ворота, почти от одного прикосновения. Белье на нем так и блистало белизной, как будто под стать лысине. На указательном пальце правой руки надет был большой, массивный перстень с каким-то темным камнем.
Вскоре их поглощает ночь. Радостные крики, удаляясь, проигрываются наоборот.
- Доктор! Какими судьбами? - воскликнул Обломов, протягивая одну руку гостю, а другою подвигая стул.
Вспятившая закрывает рты.
- Я соскучился, что вы все здоровы, не зовете, сам зашел, - отвечал доктор шутливо. - Нет, - прибавил он потом серьезно, - я был вверху, у вашего соседа, да и зашел проведать.
Не говоря ни слова, ее последователи-полукровки расступаются и пропускают Веспер, Диаду и Джема. За ними скачет козленок, прыгая по покрытым слизью камням.
Поднять Самаэля получается только совместными усилиями.
- Благодарю. А что сосед?
– Ты?.. Как ты? – спрашивает Веспер.
- Что: недели три-четыре, а может быть, до осени дотянет, а потом… водяная в груди: конец известный. Ну, вы что?
Самаэль мотает головой.
Обломов печально тряхнул головой:
Веспер молчит, затем берет его за руку.
- Плохо, доктор. Я сам подумывал посоветоваться с вами. Не знаю, что мне делать. Желудок почти не варит, под ложечкой тяжесть, изжога замучила, дыханье тяжело… - говорил Обломов с жалкой миной.
– Спасибо.
- Дайте руку, - сказал доктор, взял пульс и закрыл на минуту глаза. - А кашель есть? - спросил он.
Она оглядывается на Вспятившую.
– И тебе спасибо. Я не забуду.
- По ночам, особенно когда поужинаю.
Вспятившая не отвечает.
Не уверенная, поймут ли ее, Веспер кланяется, ощущая, как на спине беспокойно ерзает меч. Она поворачивается и спешит за остальными, углубляясь в топи.
- Гм! Биение сердца бывает? Голова болит?
И доктор сделал еще несколько подобных вопросов, потом наклонил свою лысину и глубоко задумался. Через две минуты он вдруг приподнял голову и решительным голосом сказал:
Образина, упрямо хромая, достигает границ болота. Из мрака появляются фигуры, все ускоряющиеся ему навстречу. Его дети.
Они явно не собираются замедляться, и Образине приходится сгребать маленьких инферналей, прямо так и сметать в кучу каждым взмахом руки.
- Если вы еще года два-три проживете в этом климате да будете все лежать, есть жирное и тяжелое - вы умрете ударом.
Его сущность быстро и умело приводит их в чувство.
Обломов встрепенулся.
Он чувствует вмешательство Вспятившей, и ему это не нравится.
- Что ж мне делать? Научите, ради бога! - спросил он.
Ошарашенные от произошедшего младшие инфернали заползают в знакомые складки и полости оболочки Образины, крепко прижимаясь к нему.
- То же, что другие делают: ехать за границу.
Отлавливание детей занимает много времени, но инферналь неутомимо трудится, покуда не возвращает всех до единого. Затем он их допрашивает, втягивая в себя все их сущности сразу и исследуя какофонию душ.
- За границу! - с изумлением повторил Обломов.
– Что произошло?
- Да; а что?
Они отвечают одновременно, выпаливая ответы один за другим.
- Помилуйте, доктор, за границу! Как это можно?
- Отчего же не можно?
Обломов молча обвел глазами себя, потом свой кабинет и машинально повторил:
– Мы охотились за Злостью. Да! Мы ее поймали. Поймали, поймали! Я был самым быстрым! Нет, я! В голодных чавкающих землях мы нашли Злость. Да, там! Я там был первым! И Вспятившая была там. Она ждала. Как будто знала, что мы придем. Она тоже хочет Злость. Было сражение.
- За границу!
- Что ж вам мешает?
– Кто воевал?
- Как что? Все…
– Мы не виноваты! Не наша вина! Не моя. Не моя. Не моя. Мы хотели ждать тебя, но очень хотели их попробовать. Поиграть. Совсем немножко. Ничего не сломали, все можно починить. Размягчили их для тебя. Чтобы ты порадовался.
- Что ж все? Денег, что ли, нет?
– Кто с вами сражался? Злость?
- Да-да, вот денег-то в самом деле нет, - живо заговорил Обломов, обрадовавшись этому самому естественному препятствию, за которое он мог спрятаться совсем с головой. - Вы посмотрите-ка, что мне староста пишет… Где письмо, куда я его девал? Захар!
– Никакого сражения. Просто маленькая игра, а потом Вспятившая все испортила. Вдохнула что-то в наши кишки, заполнила их чем-то неправильным. Заставила нас бежать. Потом ты нас нашел. Меня ты нашел первым!
Образина прерывает контакт. Теперь он ощущает присутствие Вспятившей – новый фактор – и размышляет над вариантами. Возможно, Вспятившую можно убедить, возможно, ее можно победить. В любом случае наверняка нельзя сказать. Лучше отступить, восстановить силы и подумать.
- Хорошо, хорошо, - заговорил доктор, - это не мое дело; мой долг сказать вам, что вы должны изменить образ жизни, место, воздух, занятие - все, все.
Но думать надо быстро. Злость тут, и тут же шанс на господство. Образина хочет победить, распространить свою всеобъемлющую любовь и греться в ответном тепле. А если это невозможно, то он должен хотя бы оказаться на правильной стороне, когда все закончится.
- Хорошо, я подумаю, - сказал Обломов. - Куда же мне ехать и что делать? - спросил он.
- Поезжайте в Киссинген или в Эмс, - начал доктор, - там проживете июнь и июль; пейте воды; потом отправляйтесь в Швейцарию или в Тироль: лечиться виноградом. Там проживете сентябрь и октябрь…
Впереди маячит Рухнувший Дворец – зазубренный силуэт с покосившимися зданиями и шатающимися башнями. Далеко позади горизонт освещен странным светом, как будто мир горит изнутри.
- Черт знает что, в Тироль! - едва слышно прошептал Илья Ильич.
Так далеко на юге реальность начинает приобретать чужеродность. Воздух все еще остается воздухом, но уже в меньшей степени. Остальное неразделимо смешивается, большинство изменений едва заметны, чтобы их осознать. Человеческим легким приходится напрягаться несколько сильнее, чтобы получить необходимую им дозу кислорода, а в сердце загорается первобытный инстинкт бегства.
- Потом куда-нибудь в сухое место, хоть в Египет…
Глаз за плечом у Веспер исследует окружение и находит опасности. Вскоре меч начинает тихо гудеть, очищая пространство. Расправляются серебряные крылья, и Веспер мягко окутывает ветер, заключая ее в своеобразную защитную сферу, внутри которой мир по-прежнему нормален.
\"Вона!\" - подумал Обломов.
- Устраняйте заботы и огорчения…
– Эти огни – они от Разлома? – спрашивает она, указывая за пределы Рухнувшего Дворца.
- Хорошо вам говорить, - заметил Обломов, - вы не получаете от старосты таких писем…
Самаэль кивает и заговаривает впервые с момента их соединения со Вспятившей.
- Надо тоже избегать мыслей, - продолжал доктор..
– Ты их видишь?
- Мыслей?
– Да.
- Да, умственного напряжения.
– А разве их можно не увидеть? – вмешивается Джем.
- А план устройства имения? Помилуйте, разве я осиновый чурбан?..
– Огни, что вы видите, исходят от Тоски. Она растет.
- Ну, там как хотите. Мое дело только остеречь вас. Страстей тоже надо беречься: они вредят лечению. Надо стараться развлекать себя верховой ездой, танцами, умеренным движеньем на чистом воздухе, приятными разговорами, особенно с дамами, чтоб сердце билось слегка и только от приятных ощущений.
У Веспер округляются глаза.
Обломов слушал его, повеся голову.
– Насколько она велика?
- Потом? - спросил он.
– Мне не хватает слов. Размером с океан.
- Потом от чтения, писанья - боже вас сохрани! Наймите виллу, окнами на юг, побольше цветов, чтоб около были музыка да женщины…
– Я думала, это просто очень большой демон… но не настолько.
- А пищу какую?
– Он еще больше, и, похоже, оболочка ему не нужна.
Джем качает головой:
- Пищи мясной и вообще животной избегайте, мучнистой и студенистой тоже.
– Его не побороть.
Никто не возражает, и он продолжает:
Можете кушать легкий бульон, зелень; только берегитесь: теперь холера почти везде бродит, так надо осторожнее… Ходить можете часов восемь в сутки. Заведите ружье…
– Бросить бы все это дело да повернуть на север! И жить себе, как жили.
- Господи!.. - простонал Обломов.
– Трус! – выплевывает Диада. – Гамма послала нас сюда, чтобы прикончить этого демона. Это наш священный долг.
- Наконец, - заключил доктор, - к зиме поезжайте в Париж и там, в вихре жизни, развлекайтесь, не задумывайтесь: из театра на бал, в маскарад, за город с визитами, чтоб около вас друзья, шум, смех…
Джем смотрит на меч и понижает голос:
- Не нужно ли еще чего-нибудь? - спросил Обломов с худо скрытой досадой.
– Гамма пала от оружия Узурпатора, и в тот момент она была целой. И судя по тому, что я слышал, даже Узурпатор не был размером с океан.
Доктор задумался…
- Разве попользоваться морским воздухом: сядьте в Англии на пароход да прокатитесь до Америки…
– Мы должны доверять Семерым.
Он встал и стал прощаться.
– Почему? Почему должны?
- Если вы все это исполните в точности… - говорил он…
– Не думаю, что ты поймешь.
- Хорошо, хорошо, непременно исполню, - едко отвечал Обломов, провожая его.
– Да? Что ж, а я не думаю, что ты…
Доктор ушел, оставив Обломова в самом жалком положении. Он закрыл глаза, положил обе руки на голову, сжался на стуле в комок и так сидел, никуда не глядя, ничего не чувствуя.
Веспер поднимает руку.
– Пожалуйста, не надо. Не ссорьтесь.
Она останавливается, остальные – тоже.
– Мы не можем вернуться к прежней жизни – мы видели слишком многое. Мне жаль, Джем. Если мы сейчас что-нибудь не сделаем, то все станет только хуже. Со временем Тоска дотянется до нас. И бежать будет некуда.
Сзади его послышался робкий зов:
– Несколько лет лучше, чем ничего.
- Илья Ильич!
– Да? Как ты сможешь жить, зная, что́ грядет? Я бы не смогла. Меч не может. Всё в наших руках, мы должны найти решение. Больше некому. Все боятся, даже другие демоны. Даже Семеро, – вздыхает она. – Ты не обязан идти с нами, если не хочешь. Но я не думаю, что могу отступиться.
- Ну? - откликнулся он.
Во время речи Веспер Диада неосознанно кивает.
- А что ж управляющему-то сказать?
– Ну что, идешь?
- О чем?
– Ты в курсе, что выбор невелик? Умереть здесь или в любом другом месте.
- А насчет того, чтоб переехать?
Он пожимает плечами.
- Ты опять об этом? - с изумлением спросил Обломов.
– Но не думаю, что я когда-либо доверюсь кому-либо еще. Очень долгое время я был уверен, что умру в одиночестве.
- Да как же, батюшка, Илья Ильич, быть-то мне? Сами рассудите: и так жизнь-то моя горькая, я в гроб гляжу…
Он смотрит на Самаэля, затем на Веспер.
- Нет, ты, видно, в гроб меня хочешь вогнать своим переездом, - сказал Обломов. - Послушай-ка, что говорит доктор!
– Эта мысль, мысль о том, что у тебя никого нет, до сих пор пугает меня куда больше всего остального. – Он снова пожимает плечами. – Я с вами.
Захар не нашел, что сказать, только вздохнул так, что концы шейного платка затрепетали у него на груди.
Улыбка Веспер выходит одновременно усталой и радостной.
- Ты решился уморить, что ли, меня? - спросил опять Обломов. - Я надоел тебе - а? Ну, говори же?
- Христос с вами! Живите на здоровье! Кто вам зла желает? - ворчал Захар в совершенном смущении от трагического оборота, который начинала принимать речь.
– Отлично.
- Ты! - сказал Илья Ильич. - Я запретил тебе заикаться о переезде, а ты, не проходит дня, чтоб пять раз не напомнил мне: ведь это расстроивает меня - пойми ты. И так здоровье мое никуда не годится.
Они помогают друг другу выбраться из болота и вступить на косой пол Рухнувшего Дворца. Здесь нет ни малейших признаков кого-либо еще, обычные обитатели Дворца напуганы присутствием Злости, и поэтому группа устраивает привал. Еда съедена, усталые ноги отдыхают. Козленок восторженно носится по территории, желая куда-нибудь взобраться. Он блеет на спутников, поторапливая их, но приходится сесть – Джем опять не в состоянии подняться. Он предпринимает еще несколько попыток, но сдается. В итоге Самаэль берет его на руки, и он быстро засыпает.
- Я думал, сударь, что… отчего, мол, думал, не переехать? - дрожащим от душевной тревоги голосом говорил Захар.
Шагая и карабкаясь, в зловещей тишине они направляются к башне Очертания, и никто не чинит им препятствий. Даже мушиные облака держатся на почтительном расстоянии.
- Отчего не переехать! Ты так легко судишь об этом! - говорил Обломов, оборачиваясь с креслами к Захару. - Да ты вникнул ли хорошенько, что значит переехать - а? Верно, не вникнул?
Сияющие стены поросли грибком, прикрывающим старые шрамы и великолепие прошлых лет. Козленок останавливается, сдирает полоску губчатой растительности и счастливо гарцует дальше. Вскоре они достигают башни – ее бронзовые стены местами оскверняются пятнами зелени.
– Вот он, – произносит Самаэль, и его голос эхом разносится по опустевшим улицам.
Веспер запрокидывает голову, чтобы увидеть вершину башни.
– Кажется, идти нам долго. Диада, ты останешься здесь с Джемом.
– Я так понимаю, это шутка?
– Нет. Тебе нужно отдохнуть, и мы не можем оставить Джема одного.
– Я буду не один.
Диада наклоняется к Веспер:
– Я все еще не доверяю Самаэлю.
– Я не о Самаэле говорила.
Через полузакрытое веко за Диадой наблюдает глаз. Она сглатывает и преклоняет колено.
– Я буду здесь, когда тебе понадобится моя помощь.
– Спасибо. – Веспер кладет руку Диаде на плечо. – Мне она понадобится.
Оставляя Джема, Диаду и Ищейку, они залезают на основание башни, пригибаясь под диагональным проемом, протискиваются между полом и стеной. Забираются по спиральной лестнице, и поверхности на их пути меняются ролями: иногда они идут по стенам, иногда опираются на них. Козленок с его нечувствительностью к неровным рельефам скачет впереди. Несколько раз Веспер оступается. От гулкого столкновения с твердой поверхностью на локтях и коленях появляются синяки, пополняя и без того впечатляющую коллекцию.
Очертание ждет их на вершине башни у незастекленного окна.
Пока Веспер переводит дыхание, козленок осматривается в поисках мебели, на которую можно залезть.
Засохшая грязь на ботинках Самаэля заглушает его шаги. Он приближается к Очертанию, снимает шлем, и они соприкасаются головами.
Веспер нервно ждет. Волоски у нее на шее встают дыбом.
Через несколько секунд они отходят друг от друга.
Самаэль делает еще шаг назад, выходя из разговора. Очертание ловит взгляд Веспер, потом отводит глаза. Его челюсть напрягается, устанавливая кости в нужную для производства речи позицию.
– Когда я просило Самаэля принести Злость, я не ожидало, что она придет по собственному желанию.
– Привет, – произносит девочка, прочищая горло. – Я Веспер. А ты – тот, кого называют Очертанием?
– Да. А ты начинаешь знакомство с представления, чтобы облегчить наш разговор. Я переняло эту идею очень давно и практически забыло о ней. Как ты понимаешь, у моего народа нет необходимости в таких церемониях. Мы знаем друг друга еще до того, как произойдет контакт.
Она делает первый шаг к нему, но оно предостерегающе поднимает руку.
– Не подходи ближе. Я не готово вновь встретиться со Злостью и не могу говорить так же, как ты, сохраняя правильное строение лица.
– Ты уже сражалось с мечом?
– Не сражалось. Но я видело, как с ним сражается мой господин.
– Ты было там, когда погибла Гамма?
– Да. Я видело, как Узурпатор ее убил, и потом, значительно позже, стало свидетелем ее мести.
– Что произошло?
– Пойдем, покажу.
Комната плохо освещена, и Веспер приходится использовать навикомплект, чтобы разглядеть обстановку. Она видит натянутые под потолком сдобренные древними мухами паутины – у них странная структура, будто сплетший их паук был пьян. Видит, как сквозь трещины в полу пробивается лоза с острыми как бритва ярко-фиолетовыми листьями. Они везде, за исключением пространства, где полулежа располагаются две фигуры, обнимающие друг друга, – родитель из иного мира и его взрослый ребенок, оба давно мертвые.
Веспер медленно движется к ним, аккуратно выбирая места, куда можно поставить ногу. Очертание и Самаэль заходят в комнату вслед за ней, но останавливаются на пороге. Козленок остается снаружи.
Меньшая из фигур полностью закована в броню. Изначально выкованная согласно благородной традиции рыцарей-серафимов, она, так же, как и ее хозяин, была извращена и переделана Узурпатором. Когда-то металл был живым и дышал, но теперь он молчит, скорчившись в последней предсмертной судороге. Для Веспер это выглядит так, будто пластины сперва нагрели, а затем в полузастывшем состоянии заморозили. В некоторых местах броня чрезвычайно тонка и похожа на разбрызганную у открытого рта слюну. В других – собрана в плотные бугры. Фигура внутри брони иссохла и превратилась в кучу непомерно тонких костей.
Обе ее руки отрезаны ниже локтя.
Бо́льшая из двух фигур – это раздувшаяся статуя с серебряной кожей, испещренной зелеными пятнами, которые в свою очередь сменяются буроватыми вкраплениями ржавчины. По всему его телу, переплетаясь, проходят дорожки шрамов, демонстрирующие историю починок, а на спине раскрываются крылья. В отличие от всего остального, крылья выполнены в натуральную величину, являя собой остатки благородного прошлого.
Очертание вдруг заговаривает – так, что Веспер аж подпрыгивает от неожиданности.
– Когда явился мой господин, он победил Гамму и забрал себе ее тело. Но даже величайший в вашем мире был не в состоянии вместить силу моего господина. Поэтому Узурпатор забрал сильнейшего из ваших серафимов, Рыцаря Командора, и присоединил свою силу к его силе, сотворив вот это. Но затем его одолела и отправила сюда Злость, усиленная сущностью Гаммы, ставшая ломом, открывшая все его раны после их первого столкновения. Когда он пришел, господин его приветствовал, вновь объединил их сущности, позволяя Злости исполнить свою месть. То, что осталось от Гаммы, уничтожило моего господина изнутри. Наблюдать за этим было невыносимо, и все же я нахожу, что эта симметрия не лишена красоты.
Веспер начинает хмуриться.
– Если вы не возражаете, я бы осталась одна.
Самаэль и Очертание уходят и закрывают двери, оставляя Веспер внутри.
Она смотрит на меч за плечом. Серебряные крылья плотно облегают закрытый глаз. Навикомплект в сумке, и света нет. Она делает глубокий вдох, затем медленно и аккуратно вынимает меч из ножен и прижимает лезвие плашмя к груди.
Так они стоят в темноте, и удары человеческого сердца отдаются в немом металле.
– Я думаю, тебе стоит это увидеть самой.
Меч холоден и неподвижен.
Она отпускает одну руку и ищет крыло. Пальцы соприкасаются с перьями, проникают внутрь, раздвигают их. Никакого сопротивления, только упрямство. Открыв одно крыло, она его отпускает и чувствует в пальцах легкое напряжение. Сдавливает перья, и крыло движется само, обнажая плотно закрытый глаз.
Веспер ждет, пытаясь не обращать внимания на смесь запахов – чужеродной пыли, разлагающейся материи и своего пота.
Глаз наполовину открывается и смотрит из-под века. Ему не нужен свет, он прекрасно видит и в темноте.
Через пару мгновений он снова закрывается и плотно сворачивает крылья.
Она давит немного сильнее. Острые края впиваются в рукава, доставляя неудобство, и Веспер ощущает заполняющую пространство ярость – ужасающую, разрушительную, бесцельную. Она не сдается и терпеливо давит на крылья, чувствуя, как на смену гневу приходит что-то другое. Меч начинает периодически дрожать, отчего они оба шатаются.
И тем не менее Веспер продолжает давить.
Тысячу девяносто семь лет назад
Массасси обвисает в кресле, удерживаемая перекрещивающимися ремнями. В спинке зияют три дырки, соответствуя трем отверстиям в ее теле. Через три новые пробоины в потолке пробивается солнце. Глаз обычного человека скорее почувствует, нежели увидит этот диск, скрытый за толстой пеленой дыма. Но для Массасси оно сияет, подобно прожектору, освещающему ее конец.
Она осознает, что ее сущность жаждет испариться, утратить форму, распасться. Ее удерживает лишь воля Массасси. А так хочется ее отпустить. Прекратить борьбу. Кажется, что она боролась всю свою жизнь, и вдруг внутренний огонь погас. Это такое счастье.
Окружающие ее черные экраны выключены и не позволяют ей в последний раз взглянуть на Брешь. Поэтому она смотрит на солнце.
На его раскаленной поверхности она замечает три темных пятна – небольшие пустоты без света. Она хмурится – или, по крайней мере, представляет, что хмурится, ибо на самом деле ее лицо с открытым ртом не шевелится, – и смотрит внимательнее.