— Oui. Да, тех самых деревянных конструкций, которые держат крышу. Мы полагаем, причина в том, что он не очень хорошо говорил по-английски, он перепутал что-то в названии деревни.

– Это было судебное заседание.

— И он никак этого не объяснил?

– Я понимаю, но все же. Теперь мне еще сильнее жаль бедную девочку. Таинственной она, оказывается, была личностью.

— А его никогда не спрашивали. Он прислал готовую карту с указанными на ней названиями, но это была маленькая деревенька, и никто не замечал его промаха долгие годы.

– Да, – задумчиво согласилась Фрэнки. – Если честно, мне иногда кажется, что и половине ее болтовни не стоило верить.

— Так откуда тогда вы знаете, что он не наделал других ошибок? — спросила Хуэйфэнь.

Месье Бержерон выглядел оскорбленным и даже слегка сбитым с толку от одной только непостижимой мысли, что Энтони Тюркотт мог совершить ещё ошибки.

Снова повисла тишина, обе погрузились в воспоминания. Фрэнки было любопытно, о чем думает Джек, успела ли она составить хоть сколько-нибудь цельный образ Гилли или в ее памяти отложились только разрозненные детали, какими обычно запоминаются случайные знакомые. Быть может, рыжие волосы или нелепая манера надувать губы всякий раз, когда Гилли воображала, будто все внимание сосредоточено на ней? Вдруг лицо Джек исказила гримаса.

— Он был всего лишь человеком, — подсказала девушка, невзирая на всю мифологизацию образа картографа, видимо, произошедшую за все эти годы.

— Энтони Тюркотт больше не совершал ошибок, а ту единственную, что совершил, он запечатлел в веках, завещав быть похороненным именно там, — заявил Бержерон строго.

– Что такое? – спросила Фрэнки.

Амелия чуть было не напомнила, что Тюркотт не указал на карте Три Сосны, но остановила себя. Она подозревала, что это совсем не ошибка.

– Я чувствую себя ужасно виноватой.

— В биографии ничего не говорится о жене и детях, — заметила Хуэйфэнь.

— Нет, потому что не сохранилось никаких записей на этот счет. Но это не означает, что у него не было семьи, просто записи могли быть утеряны. Как вы видите, о нём мало что известно.

– Вот еще, за что?

Информация действительно была скудной.

– Да за все! – всплеснув руками, воскликнула Джек. – Все уши тебе прожужжала об Италии. Если бы не я, ты бы никуда не поехала и ничего бы не случилось.

— Можете показать нам на карте Стропила-для-Кровли? — попросила Хуэйфэнь.

Месье Бержерон смутился.

– Джек, – возразила Фрэнки, – наводнение бы все равно произошло и Гилли бы все равно погибла, даже останься я в Лондоне.

— Боюсь, что не могу.

— Только не говорите мне … — начала Хуэйфэнь.

В последнее утверждение она сама, разумеется, нисколько не верила, но не смела взвалить на подругу такую ответственность. Все, что случилось в Венеции, – ее собственная вина и ничья больше.

— Деревни больше не существует, — прервал её Бержерон. — Когда ошибку обнаружили, деревню переименовали, название выбрали сами жители. Но и оно позже исчезло.

– Я головой понимаю, что так и есть, – сказала Джек, с грехом пополам улыбнувшись. – Но пока не могу до конца это принять. – Она утерла слезы. – Такая вышла чудовищная история. Да еще Мария осталась без работы.

— Исчезло? — переспросила Амелия.

– Почему это?

— Такое случается, — объяснил Бержерон. — Деревеньки образуются вокруг какого-нибудь единственного предприятия, и когда оно приходит в упадок, деревенька умирает.

Поэтому Стропила-для-Кровли, как и Три Сосны, не отмечены на карте даже крохотной точкой, подумала Амелия.

– А я не говорила? – Фрэнки покачала головой, и Джек продолжила: – Помнишь того человека, что жил на соседской половине палаццо? Как выяснилось, это был ее двоюродный брат.

* * *

Жак задвинул ящичек переполненного бумагами шкафа с такой силой, что Натэниел чуть не выпрыгнул из кожи.

– Двоюродный брат? – повторила Фрэнки, не веря своим ушам.

Руки задрожали, дыхание участилось, зрачки расширились, Натэниел быстро опустил голову, но успел заметить, что Жак повернулся и пробежался глазами по длинному ряду файлов картотеки. И остановил взгляд на Натэниеле.

Младшекурсник вернулся к картотеке, яростно перебирая пальцами в поисках одной единственной карточки, содержащей ответ. Но всё внимание Жака уже было приковано к Натэниелу. Ему надоело заниматься поиском, и он наконец обнаружил кое-что поинтереснее.

– Да, или еще какой родственник. Он вроде бы приехал с одного из островов – с Пантеллерии, я о таком даже не слышала – без гроша в кармане и без каких-либо планов на будущее.

Пожалуйста, пожалуйста, просил Натэниел, пробегая пальцами по записям. Но его глаза уже не не различали слов на карточках. Онемев, он стал ждать пинка, удара, пощечины. Грубого слова. Или чего похуже.

– И с какой стати она пустила его в палаццо?

Между тем, Жак остановился в нескольких шагах от него. Его остановило знакомое жужжание. И как собака Павлова, он не смог противиться инстинкту и вынул свой айфон.

– В том-то и дело. Оказывается, он жил в одной из комнат на верхнем этаже. Когда я сказала Марии, что ты приезжаешь, она нашла ключ от соседской квартиры и переселила его туда. Предполагалось, что это временно. Она думала, никто и не узнает.

Лицо осветил экран.

Фрэнки вспомнила, как в первый день, обходя палаццо, заметила неубранную постель и предположила, что в ней спала сама Мария. Вспомнила, как наткнулась на домработницу во дворе и обе услышали шаги наверху. Тогда Фрэнки почудилось, будто в направленном на нее взгляде плещется неприязнь, но, похоже, это было нечто совсем иное – страх. Как же жестоко она ошибалась.

— Где карточки на «Т»?

– Мама и папа настояли на увольнении. – Джек тихонько покачала головой. – Не могу сказать, что я против, но жаль, что все так закончилось.

— Вот тут, — показал Натэниел, быстро подбегая к нужному шкафу. — А что?

– Да, – согласилась Фрэнки. И, выждав несколько мгновений, спросила: – А что стало с ее братом?

Жак не ответил. Отыскав ящик на «Т», он стал перебирать карточки, бурча себе под нос:

— Тюркотт. Тюркотт. Вот он! Нет, это не он…

Через несколько минут Жак отошел от шкафа, слишком озадаченный, чтобы рассердиться.

Джек пожала плечами:

* * *

Телефон Хуэйфэнь тренькнул.

– Говорят, исчез. Мария утверждает, что не в курсе, куда он подался, а раз он ничего не испортил и не украл, владельцы квартиры не собираются подавать в суд. Скорее всего, больше мы о нем не услышим.

— Жак прислал сообщение из мэрии. Там нет ни одной записи об Энтони Тюркотте.

Амелия ткнула в свой айфон несколько раз, открыв фото витражного окна. Прокрутила список имен.

– Значит, все кончено? – уточнила Фрэнки, ошеломленная таким исходом, легкостью, с которой все разрешилось.

— Тут Тюркотта тоже нет.

Джек со вздохом кивнула:

— Уверены, что нашу карту нарисовал Энтони Тюркотт? — еще раз спросила Хуэйфэнь.

– Похоже на то.

— Определенно, — подтвердил месье Бержерон.

Когда она ушла, Фрэнки пересела поближе к камину, вытянула руки, держа кончики пальцев над самым огнем. Рядом на диване валялась книга, которую вручила ей мать Гилли. Фрэнки взглянула на нее и, не дав себе времени передумать, решительным движением швырнула в очаг. Она просидела много часов, всматриваясь в бушующее пламя, которое понемногу оскудевало, иссякало и наконец угасло, оставив по себе лишь горсть тлеющих углей.

— Так почему мы его никак не найдем? — спросила Хуэйфэнь.

И почему, подумала Амелия, всё, связанное с Энтони Тюркоттом, исчезает?

Глава 27

Глава 28

Фрэнки и Гарольд сидели друг напротив друга над текстом ее нового романа.

— Salut, Арман! — Мишель Бребёф поднялся навстречу Гамашу из-за своего стола. — То есть, прошу прощения, коммандер.

Несколько минут назад, когда она пришла, Гарольд поднял руку и молча указал на страницы, лежавшие перед ним на столе. Оставалось еще около двадцати. Фрэнки закурила, чтобы убить время, и, вполне довольная отсрочкой, готовая ждать сколько потребуется, принялась бесцельно бродить по кабинету, изредка останавливаясь лишь для того, чтобы выглянуть в окно. С такой высоты лиц было не разглядеть, только сновали туда-сюда маленькие фигурки. Было отчего-то приятно следить за ними вот так, со стороны, ничего не знать об этих людях, не вникать в чужие судьбы, чужие невзгоды.

В воздухе повеяло холодом.

У нее и своих невзгод хватает.

Бребёф с преувеличенным почтением протянул руку и Гамаш пожал её, затем представил заместителя комиссара Желину.

Накануне она почти не спала, непрестанно размышляя о рукописи, о Гилли. Глубокой ночью ей вдруг припомнились слова, которые обронила мать девушки, ее подозрения, что дочь отправилась в Венецию единственно ради того, чтобы отыскать там Фрэнки, и к горлу так внезапно подкатила тошнота, что она бросилась в ванную.

— Из КККП, — Бребёф показал на маленький значок, приколотый у Желины на лацкане. — Я заметил вас в коридоре. Вы здесь для гарантии честности расследования?

Когда Желина согласно кивнул, Бребёф обратился к Гамашу.

Она взглянула на Гарольда – осталось страниц пять, не больше.

— Продолжаешь действовать как праведник, я смотрю

Холод превратился в ледяной бриз.

Склонившись над столом, Фрэнки затушила сигарету. Достала из портсигара еще одну, надеясь, что это поможет унять дрожь в руках. Лишь когда Гарольд перевернул последнюю страницу, она позволила себе спросить:

— Мы надеемся, что и ты будешь поступать так же, — сказал Гамаш, и проследил, как улыбка сошла с лица Бребёфа. — Ты позволишь?

Прежде чем Бребёф успел ответить, двое мужчин уселись у стола. Гамаш, закинув ногу на ногу, устроился как можно удобнее.

– Ну, что думаешь?

— Итак, Мишель, у нас к тебе несколько вопросов.

Тот шумно выдохнул и положил ладони на стол, по обе стороны от рукописи.

— Меня уже допрашивали, но всегда рад помочь. Ну что, есть какие-то подвижки в деле поиска убийцы ЛеДюка?

– Фрэнки, дорогая моя. – Он оторвал взгляд от текста и посмотрел ей в глаза. Тут же стало ясно, что соображения, которыми он собирается поделиться, ей не понравятся. – Я понимаю, что тебе страшно.

— Дело продвигается, — сказал Гамаш и повернулся к Желине, следящему за беседой с интересом.

– Страшно?

Сказать, что между мужчинами была враждебность — ничего не сказать. В воздухе явственно потянуло серой. Большая часть её исходила от Бребёфа, но и Гамаш в долгу не оставался. Всё покрывал тонкий, как бритва, трескающийся глянец вежливости. Смрад давно сгнившей дружбы просачивалась сквозь трещины.

– Да, – подтвердил Гарольд, откидываясь на спинку кресла. – Предыдущая рукопись, которую я получил от тебя, – нечто совершенно новое, непохожее на все, что ты писала прежде. – Он взволнованно подался вперед: – Но в этом ее гениальность.

Идея офицера КККП, что эти двое были соучастниками в убийстве ЛеДюка, испарилась тут же. Теперь он сомневался в способности этой парочки совместно испечь пирог, что уж говорить о планировании убийства.

— Насколько хорошо вы знали Сержа ЛеДюка? — задал вопрос Желина.

– Гениальность? – Фрэнки смутно осознавала, что повторяет за ним как попугай, но ничего не могла с собой поделать, слова – те, которые она собиралась произнести, которые репетировала все утро на случай, если услышит ровно то, что услышала, – упорно ускользали от нее.

— Я о нём наслышан, конечно же. Я был ещё в Сюртэ, когда его переведи сюда. Номинально он замещал старого придурка, но фактически управлял этим местом.

— В то время вы били старшим офицером, — отметил Желина. — Суперинтендантом.

– Да. Такого от тебя никто не ожидает.

Мишель Бребёф вяло кивнул.

Фрэнки указала на рукопись на столе:

— Вы вряд ли помните, но мы уже встречались, — продолжил Желина. — Несколько лет назад, по консульским делам.

– А это?

— Разве? — вежливо спросил Бребёф, но было очевидно, что он ничего не помнит и даже не пытается вспомнить.

Гарольд снова опустил взгляд.

Поль Желина был просто ещё одним посетителем. В отличие от незабываемого Мишеля Бребёфа. Маленький человек, захвативший много пространства, и не потому что оно требовалось, а потому что он был исполнен власти.

– Это хороший роман, Фрэнки. Только вот…

– Что? – спросила она, так и не дождавшись продолжения.

Он помолчал, словно подбирая ответ.

– Привычный.

Ненамеренно, а может совсем наоборот, он становился центром внимания в любой компании.

– А та рукопись?

Только одна личность, встреченная Желиной, так же немедленно и естественно умела завладеть вниманием — человек, сидящий рядом с ним. Но у Армана Гамаша имелся дополнительный талант, которого был лишён Бребёф.

– Она эффектная. Свежая.

Он мог становиться незаметным, по желанию. И оказалось, что в данный момент он предпочитает быть невидимкой.

Долой старье, мрачно подумала Фрэнки. Вот в чем вся суть, просто Гарольд слишком добр, чтобы сказать об этом прямо. Наверное, поэтому он и ухватился за рукопись Гилли – из любви к Фрэнки, из желания уберечь ее от выбраковки, которая, видимо, ждала в самом ближайшем будущем. Ах, если бы только можно было принять его помощь. Вот бы сейчас кивнуть, улыбнуться, притвориться, не чувствуя ни вины, ни сожалений, что она действительно создала эту рукопись. Вот бы забыть о Гилли и обо всем, что произошло в Венеции. Но Фрэнки не могла да и не хотела так поступить.

Арман Гамаш сидел молча, словно его тут и не было.

– Нет, Гарольд.

Почему-то это смущало больше, чем энергия, выплескивающаяся из человека, сидящего напротив.

– Нет? – в замешательстве спросил он.

— Итак, вы его знали, — резюмировал Желина.

– Я хочу опубликовать этот роман. – Она указала на страницы, лежавшие на столе.

— Сержа ЛеДюка? Мы несколько раз были официально представлены друг другу. Когда я приходил сюда, чтобы побеседовать с выпускниками, и на парадах. Но чаще он находился в зрительном зале с кадетами, в то время как я был на трибуне.

– И, возможно, мы его опубликуем. Дадим ему отлежаться, сделаем некоторые правки и…

Не особенно тонкий намек на разницу в их положении.

— И когда вы согласились тут преподавать, вы не стали возобновлять взаимоотношения?

– Гарольд, ты меня не слушаешь.

— Тут вас сознательно ввели в заблуждение, — весело сообщил Бребёф, но его серые стылые глаза улыбка не затронула. Эти глаза, подумал Желина, похожи на уличную слякоть. Еще не вода, но уже и не снег — какое-то промежуточное состояние. Мартовские глаза.

– Нет, дорогая, это ты меня не слушаешь. – Его голос вдруг переменился, Фрэнки очень давно не доводилось слышать от него подобной резкости. – Это я публиковать не буду. Не сейчас.

— Нечего было возобновлять. Мы были едва знакомы, и да, мы узнали друг друга чуть лучше после того как столкнулись здесь.

— Звучит так, словно вы тут как в ловушке.

Решение не стало для нее неожиданностью, но тон на мгновение ошарашил.

— Разве? Я не это имел в виду.

– Прости, Гарольд, но я не согласна.

— И насколько хорошо вы его узнали за последние несколько месяцев?

Бребёф посмотрел на Желину, и тот буквально увидел движение его мыслей. Бребёф размышлял, насколько далеко они продвинулись в расследовании. Ему было известно, что уже готовы результаты анализа ДНК и отпечатков пальцев.

Он вздохнул:

Он точно знает, какие шаги они предприняли, в каком порядке. И какие шаги предпримут далее.

– Мне грустно это слышать.

— Я несколько раз приходил к нему.

Фрэнки повернулась к двери.

— А он к вам приходил?

Вопрос озадачил Бребёфа, тот удивленно вскинул брови.

– Еще кое-что, дорогая. Нужно определиться с названием. – Она не успела и рта раскрыть, как Гарольд покачал головой: – Не трудись, Фрэнки. По договору ты должна нам рукопись. И именно эту рукопись ты сдала.

— Нет.

– Ничего я не сдавала, – взвилась она. – Ты явился ко мне домой и украл ее.

— О чём вы говорили, когда встречались?

— Мы обменивались военными байками.

Гарольд лишь отмахнулся.

— Он не рассказывал вам о мошенничестве, откатах и персональных счетах в Люксембурге? — спросил Желина.

– Мы уже несколько месяцев работаем над этим романом. Вложили в него кучу времени. И денег. Ты своей рукой подписала договор, в этом самом кабинете. Нельзя сейчас просто взять и пойти на попятный. – Он выдержал паузу. – А если попытаешься, ни одно издательство больше не захочет иметь с тобой дела.

Слева от Желины возникло легкое шевеление. Гамаш.

Он не одобряет мою речь о преступной деятельности ЛеДюка, подумал Желина. Но что сказано, то сказано. Да к тому же офицер КККП сделал это намеренно, ради реакции Бребёфа.

– Гарольд, – дрожащим голосом взмолилась она, – пожалуйста.

— Он упоминал некую не вполне законную деятельность с его стороны, — ответил Бребёф. — Я так понимаю, в попытке определиться с положением на игровом поле. С моей биографией, конечно же, он был знаком.

— Он хотел дать вам понять, что не осуждает? — спросил Желина и заметил, как Бребёф ощетинился.

Непривычно было просить его о помощи, ведь прежде он всегда легко и охотно предлагал помощь сам, это она вечно отнекивалась, толком не прислушиваясь к его советам. Теперь Гарольд лишь смотрел на нее, будто и не расслышал просьбы.

— Поверьте, заместитель комиссара, осуждение Сержа ЛеДюка нисколько бы меня не задело.

— И, тем не менее, похоже, у вас было много общего. Оба старшие офицеры Сюртэ. Оба злоупотребили положением и в конечном итоге были пойманы за руку и изгнаны из Сюртэ за преступную деятельность. Обоим удалось избежать наказания благодаря влиятельным друзьям наверху. За вас заступился месье Гамаш, в его случае заступником был шеф-суперинтендант. И оба вы осели тут, в Академии.

– Мне жаль, что до этого дошло, Фрэнки, но ты не оставляешь мне выбора. Сама же видишь. – Он кашлянул, прочищая горло. – Так вот, по поводу названия.

— Вы пришли оскорблять меня, или просить меня о помощи?

— Я указал на общие черты ваших резюме, — заметил Желина. — Всего лишь.

Тон снова деловой, мельком подумала она. Как это на него похоже. Пенять остается только на себя – наивная дура, позволила себе забыть, что он за человек, и поверить, будто цель для него не оправдывает средства. Она потянулась за ручкой и написала на странице всего одно слово. Гарольд уставился на него:

— Общие черты есть, если вы так настаиваете, но ничего общего у нас с ним не было, — отрезал Бребёф. — Он и был именно таким — обобщенным. Кусок угля, возомнивший себя алмазом. Придурок с большим офисом.

– Не понимаю.

— Что же вы тогда делали в его апартаментах? В его ванной? Его спальне? — поинтересовался Желина, теперь совсем не так сердечно, как раньше и подтолкнул Бребёфу через стол отпечатанную копию отчета судебно-медицинской экспертизы. — Каким образом в ваших руках побывало орудие убийства?

Гамаш рядом с Желиной снова пошевелился, и снова затих.

Но Фрэнки понимала – впервые с тех самых пор. Удивительно, что этот ответ не пришел ей в голову раньше.

Бребёф взял в руки отчёт и пробежал опытным взглядом искушенного следователя, сразу отыскав нужную информацию.

– Это все иллюзия, – сказала она, глядя в глаза своему бывшему редактору. – Той второй женщины на самом деле никогда не существовало.

Его лицо сначала помрачневшее, разгладилось. И тут до Желины дошло, почему Гамаш, хоть и не явно, среагировал на вручение отчёта Бребёфу.

Гарольд все еще хмурил брови, когда Фрэнки, не дав себе труда объясниться, вышла за дверь. Шагая прочь, она понимала, что развязка уже не за горами.

Да, судя по заключению, есть вероятность того, что Бребёф брал в руки орудие убийства. Но там же указано, что с ещё большей вероятности пистолет побывал в руках у Гамаша.

Она заранее договорилась после визита в издательство пообедать с Джек.

— Вам, как и мне, отлично известно, — заметил Бребёф, подтолкнув отчёт обратно Желине, — что это всего лишь предположение. Неприемлемое.

Пришлось позвонить ей на домашний номер из телефонной будки, сообщить, что обед отменяется, передать через Леонарда извинения и насочинять отговорок в ответ на его несколько настороженные расспросы.

— Так вы отрицаете?

— Естественно, отрицаю. Я понятия не имел, что у него есть пистолет, хотя допускал такую вероятность. Только идиот будет хранить оружие у себя в комнатах, да ещё в школе. Однако я не смог бы даже предположить, какого типа это оружие. Револьвер? Есть ли в этом какой-то смысл?

В автобусе, по пути в Крауч-Энд, она вдруг рассмеялась. Несмотря на то что находилась в общественном месте и ее окружали люди – автобус был до отказа набит пассажирами. Сдержаться она не пыталась да и не смогла бы при всем желании, эмоции рвались наружу. Фрэнки дернула за шнур, автобус со скрипом остановился. Она понятия не имела, где оказалась, как далеко еще до Крауч-Энда, но это было и неважно. Спускаясь по ступенькам, она чувствовала на себе чужие взгляды. В голову пришла нелепая мысль: а не закрыть ли глаза, не щелкнуть ли пальцами. Может, тогда все закончится.

Вопрос он задал Гамашу.

— Лично я ожидал ракетной установки, — ответил Гамаш и Бребёф рассмеялся.

Но она просто пошла куда глаза глядят.

В этом смехе, в крошечной искре веселья Желина рассмотрел кое-что ещё.

А именно, как эти двое смогли однажды стать друзьями. Из них вышел бы грозный дуэт — один не сдастся, второй не отступит.

Атмостфера в кабинете изменилась, в особенности между этими двумя.

Хотя была весна, с утра подморозило, и Фрэнки понимала, что надо бы идти домой, что прогулка под ледяным дождем не сулит ничего хорошего, но перспектива вернуться в квартиру не просто не привлекала, но даже вызывала легкую тошноту. Она свернула в парк неподалеку, стремясь убраться подальше от толпы, от зонтиков, запрудивших тротуар. Погода стояла ветреная, накрапывал дождь, и парк пустовал – в такой день мало охотников до прогулок. Фрэнки молча брела, опустив голову, вперив взгляд в землю. Прошел час, затем другой, постепенно опустилась темнота. Она подняла глаза к небу в надежде увидеть звезды, и в памяти вдруг всплыла теплая летняя ночь, целую жизнь назад, когда они вдвоем с матерью сидели в саду с телескопом, жевали печенье и высматривали падающие звезды. Фрэнки сама не знала, сколько прошло времени, чувствовала лишь, что к моменту, когда она наконец решила отправиться домой, руки у нее тряслись, губы онемели, а одежда насквозь промокла.

Мишель Бребёф притих, задумался.

Быстрее было бы добраться на автобусе или метро, но нырять в толпу незнакомцев не хотелось. Хотелось и дальше перебирать хлюпающими от воды ногами под проливным дожем – такое вот покаяние за грехи. Путь был долгим и трудным. Где-то на полдороге ей вдруг вспомнился тот день в Венеции, во время наводнения, когда она отправилась на вокзал. На мгновение память перенесла ее в холодный, пустой зал ожидания, перед глазами возникло хмурое и взволнованное лицо кассира, который советовал укрыться в безопасном месте.

— Хотите знать, зачем мы время от времени обедали или выпивали вместе? — наконец спросил он. Голос его стал глубже и мягче.

Можно подумать, это ей в тот день угрожала опасность.

Поль Желина кивнул и бросил взгляд на Гамаша, тот не пошевелился. Просто продолжал смотреть на Бребёфа пристально и понимающе.

Фрэнки рассмеялась, звук вышел глухой и хриплый – не то кашель, не то рвотные спазмы. Мужчина и женщина, державшиеся впереди, ускорили шаг и перешли на другую сторону улицы. Фрэнки поняла, что, должно быть, похожа на сумасшедшую. Да ведь она и есть сумасшедшая, разве нет? Помешанная – на Гилли и воспоминаниях о Венеции. Хрупкий рассудок снова дал трещину. Всю дорогу она гадала, сможет ли починить его на этот раз.

— Я ходил к нему, потому что был одинок, — сказал Бребёф. — Здесь я повсюду окружён людьми, но никто не хочет иметь со мной никаких дел. И я их не виню. Я сам во всём виноват, а сюда пришёл, чтобы попытаться хоть что-то исправить. Я знал, как тяжело будет изо дня в день рассказывать старшим кадетам о коррупции и моей собственной искушенности. Обо всём, что может пойти не так, когда тебе дана власть и пистолет, и нет никаких ограничений, кроме тех, которые установишь ты сам. Одно дело, сообщить, что власть развращает, — он повернулся к Гамашу, — но ты прав. Больший эффект производит наглядный пример. Я рассказывал им о том, как поступал, как это началось, с какой мелочи. И во что выросло. Я рассказал им об опасности связей не с теми людьми. Я прочитал всему курсу лекцию о паршивой овце. И признался, что это как раз я. В первый же день занятий я вывел на доске Матфея 10:36, и больше не стирал. Это унизительно, но необходимо.

Остановившись перед входом, Фрэнки оглядела свой дом. Дождь успел превратиться в настоящий ливень. Вода хлестала по плечам, затуманивала взгляд, дом мелькал перед глазами, то исчезая, то появляясь снова. Фрэнки вдруг страшно захотелось оказаться внутри. У горячего камина, от которого расходится волнами жар, заглядывая даже в самые дальние уголки комнаты.

Говорил он тихо, обращаясь в основном к Арману.

— Я полагал, что самым тяжёлым станут занятия в классе. Но я ошибся. Самым страшным было одинокими вечерами слышать смех и музыку. Когда я знал, что ты тут рядом, вниз по коридору, беседуешь со своими кадетами. А я сижу там один, в надежде, что кто-то появится рядом.

Она схватилась за ручку, но дверь не поддалась. Из горла Фрэнки вырвался смешок. А отпирать-то кто будет? Пошарив в кармане, она выудила ключ. Попыталась вставить его в замочную скважину, но безуспешно. То ли ключ слишком большой, то ли замок слишком маленький. Фрэнки сражалась с дверью еще пару минут, прежде чем заметила краем глаза какое-то движение в окне. Занавеска шевельнулась. Фрэнки сощурилась, ей почудился смутный силуэт – неужели кто-то следит за ней изнутри? Нет, она все путает. Это в Венеции ее преследовал силуэт в окне. Да и того уже нет. Брат Марии уехал. Вернулся на свой остров, затаился под крышей родного дома.

Поль Желина почувствовал, как его накрывает с головой, и он исчезает, как альпинист, под сошедшей лавиной. Лавина отношений между этими двумя.

— Я посещал ЛеДюка при каждом удобном случае, потому что он был единственным, кто улыбался мне при встрече.

— Ты убил его, Мишель? — тихо спросил Арман.

– Дурацкий замок! – пробормотала она, не оставляя попыток просунуть ключ в скважину.

— Ты бы пробил пулей дырку в спасательном плоту? — спросил в ответ Бребёф. — Нет, я его не убивал. Я не любил его и не уважал. Ну, так, я и себя не люблю и не уважаю. Я в него не стрелял.

Ничего не выходило. Она уставилась на ключ. Дверная коробка порой разбухала от сырости, может, и с замками такое бывает? Фрэнки потратила еще минуту-другую на бессмысленную возню у входа. И вдруг поняла, что уже не одна. Она не слышала, как подъехала машина, как хлопнули двери, и заметила двоих полицейских, лишь когда те оказались рядом – мрачные тени, суровые взгляды из-под насупленных бровей.

— Может быть, у вас есть соображения, кто мог бы это сделать? — спросил Желина, стараясь вернуть инициативу допроса себе.

— Хотел бы я заверить вас, что убил его преподаватель, а не студент. Но не могу, — сказал Бребёф. — Нынешние кадеты совсем не такие, какими были мы. Они жесткие и грубые. Взять хотя бы эту новенькую, всю в тату и пирсинге. А уж какие словечки мне от неё приходилось слышать! В адрес преподавателей. Вызывающе. Что она здесь делает? Без сомнения, одна из новобранцев ЛеДюка.

– Не могу попасть внутрь, – объяснила она, указывая на замок. – Ключ не подходит.

— Вообще-то она мой новобранец, — сообщил Гамаш. — Амелия Шоке первая по успеваемости в классе. Она читает на древнегреческом и латыни. А ругается она как один из преступников, которых ей предстоит ловить в будущем. В то время как ты, Мишель, сам по себе аристократ, нарушил большинство законов, которые клялся защищать.

Один из полицейских нахмурился еще сильнее.

Бребёф сделал глубокий вдох, то ли в попытке смирить себя, то ли приготовившись ответить на вызов. Тонкий лёд, на котором они стояли, дал трещину. Гамаш лично нанёс удар.

– Ваше имя? – спросил он.

В подобные моменты кажется, что планета перестает вращаться.

И тут Мишель Бребёф улыбнулся.

– Фрэнсис Крой. Вам-то какое дело?

— Я был выше тебя по званию, Арман, но ты всегда был лучше меня, не так ли? Какое для тебя облегчение знать эту правду. И всё время напоминать мне о ней, — он склонил своё худое тело над столом. — Поэтому иди ты на хер.

Сказано это было со странной смесью удовольствия и гнева. Он дурачится, подумал Желина, или искренне желает оскорбить?

Угрюмый полицейский ее вопрос проигнорировал. Его напарник тем временем подошел к окну, тому самому, в котором ей совсем недавно мерещилось движение.

Желина скосил глаза на Гамаша, тот удивлённо поднял брови, но тоже улыбался. Стало ясно, насколько хорошо эти двое друг друга знают. Между ними присутствовала злоба. Но была здесь и близость. И даже некоторая интимность.

Их связывали узы, которые могут сформироваться только за много лет. Но ненависть связывает крепче и надёжнее, чем любовь.

– Посмотрите на меня, миссис Крой, – монотонно проговорил угрюмый.

Поль Желина мысленно сделал заметку заглянуть в их прошлое. Он изучил их профессиональное досье, но на их приватную жизнь у него не хватило времени.

– Мисс Крой, – сердито поправила его Фрэнки.

— Убийство Сержа ЛеДюка не было случайностью, — продолжил Бребёф. — Если бы так, вы бы уже поймали убийцу. Нет. Убийство подготовили. ЛеДюк получал удовольствие, мучая людей. Особенно тех, кто не мог ему противостоять. Но тут он, очевидно, неверно выбрал мишень.

— Думаешь, ЛеДюк довёл кого-то до такой степени, что ему отомстили? — задал вопрос Гамаш.

Да, я так думаю. И ты думаешь так же. А вы, заместитель комиссара?

– Мисс Крой, – согласился он, продолжая хмуриться. – Что вы здесь делаете?

— Я повременю с вынесением приговора. У вас двоих больше опыта в убийствах, чем у меня.

Фрэнки смерила его взглядом.

— Как ты думаешь, Арман, он имеет в виду убийства? Или расследование убийств? — поинтересовался Бребёф, когда все поднялись на ноги.

– Я здесь, очевидно, пытаюсь попасть домой, но идиотский ключ почему-то не лезет в замок.

— Я думаю, месье Желина сказал ровно то, что имел в виду, — ответил Гамаш.

Полицейский склонил голову набок, как бы взвешивая ее ответ, размышляя, следует ли ему верить.

— Тогда, полагаю, у тебя проблемы, — сказал Бребёф и засмеялся. С явным удовольствием.

– С кем мы можем связаться?

Шагая по коридору, Поль Желина испытывал тошноту. Его мутило от дикого вихря сменяющихся эмоций Мишеля Бребёфа.

Позади них никого не было, но они ощущали взгляд Бребёфа, сверлящий им затылки. А потом расслышали тихий щелчок закрывшейся двери.

– Насчет ключа? – не поняла Фрэнки. Но полицейский все не сводил с нее взгляда, и под этим взглядом она потихоньку съежилась, словно и впрямь совершила нечто предосудительное, и в итоге назвала имя и телефон Джек, надеясь таким образом положить конец недоразумению. Сперва показалось, что это сработало. Полицейские отошли, но, впрочем, явно продолжали приглядывать за ней с почтительного расстояния. Делать было нечего, оставалось только ждать, и Фрэнки, обмякнув, опустилась на выложенную кирпичом дорожку, что вела к двери. Так она и сидела, пока, через полчаса или около того, над ней не склонилась Джек, между бровями у которой залегла глубокая складка.

— Вы были друзьями? — спросил Желина.

– Фрэнки, что случилось?

— Лучшими друзьями, — ответил Гамаш. — Когда-то он был отличным парнем.

— И что случилось?

Что-то нехорошее. Только теперь она осознала это, почувствовала на губах жгучую горечь беды. Она встала, протянула вперед руку с ключом.

— Не знаю.

— Думаете, он всё еще хороший? — спросил Желина, когда они добрались до лестницы.

– Не подходит, – объяснила она, стараясь не обращать внимания на грозные взгляды полицейских, стоявших позади Джек, на смутный силуэт в окне, за занавеской. Ее облепили эти взгляды, чужие шепотки. Она мелко передернула плечами, будто пытаясь стряхнуть их. Захотелось взять щетку и как следует пройтись по спине, по бокам – интересно, можно ли вот так запросто их смахнуть?

На верхней ступеньке Гамаш остановился. Лестницу заливал свет из трехстворчатых окон, за которыми простирались равнины талого снега.

– Фрэнки, дорогая, – прошептала Джек, забрав у нее ключ, – это не твой дом. – Она поджала губы. – Ты здесь давно не живешь.

Выкрики кадетов, просивших друг другу поторопиться, эхом отскакивали от стен, снизу по мраморным ступеням топали торопливые ноги.

И Арман вспомнил, как они с Мишелем когда-то мчались по ступеням этой тогда ещё старой лестницы красного дерева, перепрыгивая через ступеньку. Опаздывали на занятия. Не впервые. Всему виной неожиданное открытие, сделанное молодыми людьми — потайной люк на чердак. И найденная там кость, даже может быть человеческая. А может быть куриная.

Фрэнки окатило волной какого-то чувства – кажется, страха, – накрыло с головой, она вспыхнула и похолодела одновременно. Будто ее пробудили ото сна, будто слова подруги развеяли туман, которым заволокло рассудок. Тут же стало ясно, что Джек права. Это не ее дом. Фрэнки сделала шаг назад, впервые замечая перемены. Участок теперь окружен забором, новая дверь выкрашена в синий, а не в красный, а главное – сада, которым так гордилась ее мать, больше нет. Как там сказала Джек? Ты здесь давно не живешь.

Несчастный профессор-паталогоанатом, доктор Надо. Арман улыбнулся, вспоминая измученного человека, которого снова одолели два юных кадета с очередной костью, или клочком волос, может быть человеческим. А может мышиным.

Каждый раз все заканчивалось вердиктом — «не человеческое».

– Сама не знаю, что на меня нашло, – начала она, качая головой. Только теперь она разглядела страх на лице женщины в окне, новой хозяйки дома, заметила участливый взгляд полицейского, в котором сквозило что-то еще – наверное, досада: кому охота возиться с полоумной старухой? Хотя нет, она не старуха. Но и не девушка, не юная красавица, к чудачествам которой могли бы отнестись снисходительно. Фрэнки мимоходом подумала, что, будь Офелии за сорок, никто не стал бы с ней носиться.

Но у Мишеля с Арманом была любимая теория — их находки суть все принадлежали бедным жертвам, а доктор Надо — убийца. И теперь он всё скрывает. В свою теорию они, естественно, не верили, зато та превратилась в главную шутку. Как и их, становящиеся всё более смехотворными, находки, которые они неизменно тащили доктору на анализ.

— Гамаш? — прервал его воспоминания офицер КККП. — Думаете ли вы, что Бребёф глубоко в душе всё еще хороший человек?

Джек только улыбалась и качала головой, убеждая ее не волноваться, мол, все в порядке, с кем не бывает. Да ни с кем не бывает. На этот счет у Фрэнки не было иллюзий, как не было и сомнений в том, что Джек просто-напросто пытается ее успокоить. Оставалось только согласно кивать, молча слушать, как Джек благодарит полицейских и обещает за ней присматривать, чтобы подобного больше не повторилось, а потом покорно следовать за подругой домой.

— Я бы не пригласил его сюда, если бы не думал, что он хороший, — ответил Гамаш.

Вдалеке слышался весёлый смех, отзвуки которого отражались от окон и стен.

Домой. Это слово на мгновение согрело ее, наполнило душу покоем и предвкушением, которые тут же рассеялись, оставив лишь недоумение: а что, собственно, такое дом и как давно она в последний раз чувствовала себя по-настоящему дома?

— Вы не сожалеете о принятом решении? Думаете, это он убил ЛеДюка? — спросил Желина.

— Не так давно вы обвиняли меня. Теперь его, — заметил Гамаш, и стал спускаться, опираясь рукой о перила. На лестничной площадке он остановился, пропуская опаздывавших в класс кадетов. Те притормозили для приветствия, и помчались дальше, перепрыгивая через ступеньку.

Джек мерила гостиную шагами.

— Я считаю, что при расследовании убийства естественно, и даже необходимо, подозревать каждого, — ответил Желина, когда лестница опустела, — Но вслух об этом лучше не говорить, дабы не подрывать ваш авторитет.

– Ты вся мокрая! – воскликнула она, втолкнув подругу в квартиру. И следующие несколько минут носилась туда-сюда, вешала мокрое пальто, стряхивала дождевые капли, несколько раз проверяла, что руки и ноги у Фрэнки не посинели от холода окончательно.

— Спасибо за совет. По счастью, на ниве убийств у меня нет никакого авторитета, — усмехнулся Гамаш.

– Под дождь попала, – объяснила Фрэнки.

— Вообще-то я думал, вы действовали как соучастники, — сказал Желина, когда они продолжили спускаться.

— Убили его вдвоём? Зачем, скажите на милость, это нам понадобилось?

– Дождь давным-давно закончился. – Джек встревоженно хмурилась. – Поставлю чайник.

— Вы избавлялись от проблемы. Вы хотели смерти ЛеДюка, чтобы защитить кадетов. Но в одиночку действовать не решались. Зато вы знакомы с тем, кто решится. К тому же этот кто-то вам должен. Что к тому же объясняет присутствие Бребёфа в Академии. Как наглядный урок студентам, вполне возможно. Но в основном он стал орудием в ваших руках. Чтобы избавиться от того, кого вы даже не посмели уволить. Итак, вы всё придумали и спланировали, а Бребёф воплотил в жизнь. Это была эффектная компенсация вам за то, как он когда-то поступил с вами.

Кивнув, Фрэнки рухнула на диван и несколько минут лежала не шевелясь, пока Джек не вернулась. Она вручила Фрэнки чашку горячего чая и накрыла ее колени пледом.

— И что теперь?