– Не могу вам сказать.
– А что случилось с ремонтником?
– Он заколол таджика, который пришёл подклеить подошву ботинка. Получил десять лет. Суд учёл обстоятельства…
– Понятно! Спасибо, что позвонили!
– Ага, – ответил следователь. И в трубке раздались гудки.
Я и так знала, как зовут агента. Лев Богданович, дед Александры. Она говорила, что заражение крови он получил в походе и умер в кругу семьи. Знала ли Александра про действие машинки? Специально ли мне подарила? Видимо, я стала частью одного из её экспериментов. Я знала, что она записывала все свои глупые вычисления и наблюдения в тетрадку.
Жила Александра на родительской даче. От меня до неё было недалеко – несколько остановок на электричке. Александра как раз находилась в командировке в Киеве, поэтому я просто вышла из дома и села на поезд, а потом вышла на нужной станции, прошла мимо церкви с куполами-луковками тёмно-зелёного цвета, через весь грустный пустой посёлок по мартовской слякоти до крайнего дома. На калитке висел замок с цифровой комбинацией. Набрала год её рождения, и замок открылся. Ключ от дома лежал в сарае в картонном пакете из-под сока «Моя семья». Чтобы войти в сарай, пришлось открыть ещё один цифровой замок, на котором стоял год смерти Дэвида Боуи. Через минуту я была в доме. По дороге размышляла о том, где искать дневник Александры, но копаться в ящиках не пришлось – дневник лежал на столе. Я пролистала записи про украденные у женщин с работы помады (чтобы изучить покупательскую способность коллег, а заодно накрасить губы всем женским скульптурам в городе и посмотреть, какая из помад дольше будет держаться на каменных губах), шведский стол для местных котов (что они будут есть, когда есть выбор), изготовление невидимых чернил (из лимонного сока) и другие её полусумасшедшие идеи. Последним проектом была проверка «машинки зла»: было написано, что во время ремонта печатная машинка «Эрика» странно влияла на её отца. К счастью, он довольно быстро с ней разобрался – надо было всего лишь заменить пару пружин и поменять красящую ленту. Первый пункт проверки – дать её кому-то, кто обладает высокой способностью концентрироваться, а значит, сможет противостоять действию машинки. Второй пункт – проследить. Оказалось, Александра наблюдала за мной из окна подъезда дома напротив. Свет у меня горел, и было хорошо видно, как я сижу за машинкой и хожу туда-сюда по комнате. Записано, что однажды я вышла на улицу, по возвращении сразу убрала аппарат и дальше работала за компьютером. На следующий день она проследила, куда я понесла злостный агрегат. Затем два дня сидела в кафе напротив, следя за событиями в ремонтной мастерской. Убийство произошло на вторые сутки и изрядно её напугало. Она вернулась на работу и постаралась забыть об этом. Третьим пунктом стоял вопрос: выяснить, почему машинка так себя ведёт? Ответа не было. Я взяла ручку и записала то, что мне рассказал следователь. Закончив, я посидела немного на диване, пытаясь собраться с мыслями, и поехала домой.
Подсолнухи
Лена и Дима вернулись с панк-концерта, который состоялся в гараже у Славика по кличке Херкин, и поняли, что перепробовали все развлечения. В общем, они были готовы к серьёзным переменам. «Давай о ком-нибудь заботиться», – предложила Лена, и Дима согласился. Так в их семье появились два маленьких существа. Поначалу муж и жена не отходили от них ни на шаг, но постепенно Диме они наскучили, и он стал всё чаще задерживаться на работе, хотя там совершенно было нечем заняться. Лена же полностью посвятила себя уходу за этими двумя подсолнухами.
Подумать только, когда-то они были всего лишь семечками, судьба которых заключалась в том, чтобы быть съеденными, а теперь изо всех сил тянулись к солнцу. Лена привязала к горшку ленточку, по которой каждый день отмечала, на сколько они подросли. А росли они быстро – по три сантиметра в день, будто торопились скорей закончить подсолнуховую школу и окунуться в свободу безнадзорности.
В какой-то момент у подсолнухов пожухли нижние листья. Лена не знала что делать. Звонила знакомым, но те разбирались только в детских и своих болезнях. Звонила мужу, он был вне зоны доступа. Она даже поставила свечку в новой железобетонной церковке, которую по просьбе активистов строительная фирма соорудила из материалов, оставшихся от возведения многоярусной парковки, но и это не помогло, хотя её бабушка, врач-терапевт, говорила, что правильно поставленная свечка поднимет на ноги любого.
Потом у подсолнухов выросли новые, зелёные, листья, и Лена успокоилась. Кажется, они не собирались умирать, а просто пережили короткую депрессию из-за нескольких пасмурных дней. Тем временем домой после недельной командировки вернулся Дима и со свежими силами стал помогать Лене ухаживать за цветами: удобрил, пересадил их в ведро, наладил автоматический полив. Было лето и солнце, подсолнухи росли. Они царили на подоконнике, как юные римские братья-императоры Каракалла и Гета.
Вскоре они начали пугать Лену. У них выработался нехарактерный для подсолнухов интерес к телевизору, особенно к новостным передачам. Как только звучал тревожный джингл, а на экране появлялся отглаженный ведущий, подсолнухи медленно поворачивали свои верхушки в комнату и озабоченно глядели на экран. Был и другой повод для беспокойства: через месяц подсолнухи переросли ленточку и упёрлись в потолок. Лена и Дима решили пересадить подсолнухи во двор, на клумбу у входа в подъезд, чтобы можно было их навещать и не особенно страдать от чувства вины. Раз в день Лена спускалась вниз и поливала их фильтрованной водой.
На холодном ночном ветру и без телевизора подсолнухи поначалу поникли, но вскоре адаптировались. Тем более что у подъезда тоже происходило много интересного: и мелодрамы у такси, и жаркие алкогольные дискуссии на скамейке. В какой-то момент Лена перестала поливать подсолнухи, потому что прочитала в интернете совет психолога, суть которого сводилась к «с глаз долой – из сердца вон». Теперь она деловито проходила мимо, иногда даже не глядя на них. Подсолнухи, впрочем, тоже от неё отворачивались. Их теперь поливала бабушка-садовница из соседнего подъезда.
Несмотря на акклиматизацию, подсолнухи вовремя зацвели, и уже в августе у них стали созревать семечки. Лена и Дима снова ими заинтересовались и ждали урожая. Тем временем подсолнухи начали осаждать птицы. Однажды бабушка-садовница покормила их социальным хлебом, который выдавался ей как ветерану войны, и птицы передохли в тот же день. Но прилетали другие. Тогда бабушка надела на головы подсолнухов чулки, чтобы птицы не клевали их в лица, утыканные молодыми семечками. Прошла ещё неделя, и подсолнухи захотели лучшей жизни, потому что не могли больше торчать у подъезда в душных китайских чулках на головах.
Передвигались они по ночам, чтобы их никто не видел, а днём прятались от птиц в укромных зелёных местах у водоёмов. Они увидели много нового: железную дорогу, яблоню в яблоках, граффити на заборе психоневрологического диспансера, кота на поводке, уток в церковном пруду и девушку на жёлтом велосипеде.
Они мирно путешествовали, пока не случилось несчастье. Ночной прохожий заметил их и решил подарить подружке, к которой направлялся с тортиком. Всё ещё считалось неуместным дарить на свидании два цветка: тут уж либо один, либо три. Он снял с голов обоих подсолнухов чулки, оценивающе оглядел их и взял старшего.
Так младший подсолнух остался один.
Ему хотелось спрятать куда-то свою большую красивую голову, чтобы никто её не заметил и не забрал его с собой, но это было невозможно, и он отправился дальше, обдумывая большой рыжей головой концепцию свободы. Он может идти куда хочет – это похоже на свободу. Но свободен ли он в своих решениях? Ведь он может передвигаться только ночью, а днём находиться только где-то у воды, иначе умрёт. Если бы его спросили, как он хочет путешествовать, то он бы ответил: с братом. Но брата отняло общество, стереотипы которого заставили человека думать, что на свидания нужно приходить с нечётным количеством цветов. Получается, он свободен, но с каждым актом посягательства со стороны недоброжелателя часть его свободы растворяется в пугающей черноте. Другой вопрос – нужна ли ему свобода? Для чего она? Разве не свобода размышлять делает существо, будь то человек или подсолнух, несчастным? Может, он был бы более счастлив в теплице? Что хорошего могла бы принести ему неограниченная свобода? Да и возможно ли такое – мир, в котором не может произойти ничего, что помешает твоим солнечным планам?
Но потом младший подсолнух подумал, что свобода всё-таки лучше несвободы, это все знают. Он вспомнил, как в «Фейсбуке» писали: «Если хотите быть свободными – заберите свою свободу у тех, кто отнимает её у вас. Выходите на улицы, не молчите, и будете услышаны». Ночью он прочитал во фрондёрской газете, которая выпала из мусорного бака, расписание митингов и выбрал тот, что был ему по душе: шествие против уничтожения пенсионеров. Подсолнух помнил старушку-садовницу, которая заботилась о нём с братом. Правда, иногда от неё шел мучительный запах жареного подсолнечного масла, но что тут поделаешь? Если бы у неё было получше с финансами, то покупала бы оливковое.
До Москвы было уже листком подать.
Митинг был запланирован на следующее утро, подсолнух волновался и поэтому не заметил, как его лепестки превратились в рыжие лохмы, сердцевина – в загорелое лицо, а стебель – в зелёный пиджак. Он всё думал: может быть, брат увидит его по телевизору и найдёт? Нужно обязательно попасть на экран! Он надел на голову припасённый чулок, как бабуля учила, и стал мысленно готовиться ко всему плохому, что могло произойти.
Когда время настало, он решительно влился в толпу. Вдруг стало очень тесно, со всех сторон на него давили люди, с непривычки было трудно дышать, и он упал бы в обморок, но тут к нему протиснулась журналистка с оператором и сунула под нос микрофон: «Вам плохо? Почему вы пришли сюда сегодня? Зачем на голове чулок?» Рыжий уверенно ответил: «Власть должна прислушаться к подсолнухам! Мы не хотим вести растительную жизнь! Я обращаюсь к вам: перестаньте травить старух социальным хлебом, на них здесь всё держится! Заметьте, я говорю это как подсолнух, которого клюют в лицо и который заинтересован в том, что птицы должны есть социальный хлеб и дохнуть от него, но от него не должны дохнуть пенсионеры».
Все правительственные каналы использовали его заявление, чтобы дискредитировать митинг. Ведущий новостей, обычно профессионально нейтральный, в своём комментарии иронично заметил, что на стороне оппозиции, конечно, тоже встречаются здравомыслящие ораторы, но не в этот раз. Но Рыжий этого не видел. Он дремал у фонтана на той площади, где проходило шествие. Его растолкали хмурые мужики в чёрной гвардейской форме и запихнули в автозак.
Спустя месяц он сидел в тюремном вагоне поезда вместе с другими – теми, кто возражал против новой войны с братским народом, выступал за внедрение системы децентрализованного государственного управления или держал деньги в иностранной валюте. Урожайный выдался сезон митингов. Но посадили их не за высказывания, ведь в конституции ещё значилось за человеком право на свободу слова, а за безработность: всех официально неустроенных, попадавших в поле зрения спецорганов, отправляли в трудовые лагеря отдавать долг Родине. Всех, кто на заре принятия этого закона вспоминал репрессии тридцать седьмого года, тоже отправили трудиться – ведь сразу после таких разговоров они теряли работу и подпадали под высылку.
Ехали на север. В камерах пили чифирь, готовясь к зоновским порядкам, о которых читали в самиздате, и рассказывали байки про свою антигосударственную деятельность. Некоторые истории напоминали американские шпионские фильмы, а у кого-то рассказ скатывался в политическую демагогию, от которой укачивает. Мимо проносилась тайга, бесконечные болота, чахлые ели.
Спустя неделю приехали на место. Лагерь походил на город-резервацию. Казармы, мастерские, завод, столовая, спортзал. Дни медленно тянулись друг за другом, в точности как тяжёлые громыхающие вагоны с углём по железной дороге. Однажды на лесопилке младший подсолнух увидел похожего на него лохматого рыжего парня с помятым лицом и давно небритой чёрной щетиной. Братья узнали друг друга и с тех пор не разлучались. Вместе веселее.
Первый по-настоящему холодный день застал братьев в рабочей зоне. Тучи висели низко, воздух был влажным и холодным. Вдалеке по железной дороге на гребне горы ползла чёрная ниточка товарного состава. Они вышли на улицу, сели на бревно покурить и наконец с облегчением почувствовали, что бороться больше не надо: их тела обмякли, головы склонились, разум затуманился, и они снова превратились в растения, не обременённые мучительным осознанием себя. Мимо проходил какой-то зэк, увидел лежавшие возле бревна подсолнечные головы, набитые крупными серыми семечками, поднял их и пошёл к бараку своего отряда. По пути с подсолнухов сыпались семена. Они упали в почву тундры, в вечную мерзлоту и взойдут только тогда, когда настанет следующая вселенская оттепель.
Братство
– Недавно в нашем городе состоялось открытие Дома Братства в здании бывшей хлебопекарни, которое, как все здесь присутствующие помнят, пустовало с 1994 года, но было отремонтировано силами общины, или, как они себя называют, Братством Всемогущей Мыши. Как нам известно, там они проводят свои встречи – устраивают политические дискуссии, обмениваются книгами, смотрят новые фильмы, ставят пьесы, играют в «Монополию». Они выбрали своим символом компьютерную мышь, потому что родились в компьютерную эпоху. Их заводила заявляет, что именно мышь помогла им узнать окружающий мир. В течение последних месяцев члены братства неоднократно помогали воспитателям в детских садах, играя с детьми, и сиделкам в приюте для престарелых, развлекая стариков. Не пьют и не курят. Собираются остаться здесь жить и не хотят уезжать ни в Вологду, ни в Москву. Для этой цели они даже заключают браки только со своими – с сокольскими парнями и девчонками или ребятами из соседних деревень. Ладно бы тихо сидели и играли в свои игрушки, но нет – они стали строить посадочную площадку для большого вертолёта на случай войны на том поле, которое наш Совет собирался продать под супермаркет «Пятёрочка», а ведь в нём так отчаянно нуждается северная часть города Сокола. В общем, я считаю, что нужно этот цирк прекращать. Совсем уже работать молодёжь не хочет, гугл-хиппи выискались. Так и завод наш скоро закроют, а мы помирать начнём. Они, видите ли, в интернетах зарабатывают. Брехня!
– Вырубить в городе интернет!
– Спалить контору!
Мужики зашумели, застучали по партам пивными бутылками. Их жёны раскраснелись, и каждая хотела что-то добавить. Компания сидела в кабинете биологии в сокольской школе, и со стены на них презрительно смотрел неандерталец с учебного пособия.
– Я тоже не могу этого терпеть, – вскочила дама в синтетической блузке с жабо, – наши дети должны ходить на нормальную работу! А не спать до полудня и тратить время на веселье и помощь другим! Мы, что ли, должны им на пенсию откладывать?!
– Салаги! – брякнул её супруг и икнул.
– Мы всю жизнь ради них горбатились, а они что делают? Цветочки нюхают? Помойки восстанавливают ради собственного удовольствия?
– Подытожим, уважаемые, – сказал докладчик. – Нужно помочь нашим детям вернуться к истинным ценностям. Почему они берут пример не с нас, а из интернетов? Действовать нужно решительно! Матвеич!
– Я! – отозвался с галёрки Матвеич.
– Перерезаешь интернетовские провода!
– Есть!
– Федоркин!
– Да!
– Ты беги домой за солярой! Дамы, а вы домой!
Женщины попереглядывались между собой и, преодолев привычное чувство протеста, накинули на плечи сумочки и поцокали к выходу.
Спустя пятнадцать минут мужики уже подходили к Дому Братства. Матвеич разбил окно, Федоркин облил занавески и стоящий под окном диван горючим, а докладчик кинул спичку.
Сколько прошло времени до того, как огонь разгорелся, мужики не поняли. Они допивали, что было, и трещали за жизнь. Наконец из окон полезло пламя.
– Матерь Божья, – сказал Матвеич.
– Бляха-муха, – сказал Федоркин.
Докладчик молчал. В его очках отражался пожар, а руки перестали трястись. Отпустило.
Наутро члены Братства Всемогущей Мыши ходили вокруг почерневшей пекарни, которая в последние месяцы была для них убежищем. Афанасий, мозг всех операций, сказал:
– Не будем унывать. Это же кирпич! Мы всё покрасим, и у нас снова будет свой штаб. Просто заведём собаку, и она будет по ночам его охранять!
– Они собаку убьют, а дом подожгут снова, – не согласился Ефим. – Не готовы наши предки идти в ногу со временем.
– Время относительно. Скорее всего, всё происходит одновременно, – протянула Варвара. Её глаза опухли от слёз.
– От этого не легче, – сказала Маша.
Афанасий залез на бетонную плиту, поднял к пасмурному небу кулак и прокричал:
– Действовать будем решительно!
Его паства уныло замычала в ответ.
– Ефим, ты знаешь что делать.
Ефим кивнул, засунул руки в карманы кожаной куртки и пошёл в сторону завода.
– Маша, ты выбери фотки.
– Да, Фан.
– Варвара, а ты напишешь. И поедем в Вологду.
Через неделю в главной вологодской газете «Вперёд» вышла статья с фотографиями о вопиющих нарушениях в деятельности сокольского завода, которые стали причиной экологической катастрофы районного масштаба. Завод тут же закрыли, начальство оштрафовали, рабочих уволили. Больше восточный ветер не приносил в город запаха жжёной резины.
Бывшие члены распавшегося братства обосновались в Вологде, потому что только там нашлась работа. Афанасий стал заниматься оптовыми продажами конфет по области, шло хорошо, не меньше семидесяти тонн в месяц. Ефим чинил компьютеры, зарабатывал скромно, потому что не хотел обманывать клиентов, наколдовывая сбой системы при диагностике. Маша открыла свой магазин обоев, а Варвара устроилась в областное турагентство «Мох&Клюква». Остальные тоже повзрослели, хотя всем до сих пор хотелось хоть немного изменить мир. Вскоре они встретились на субботнике, где по распоряжению городской администрации подновляли огромного облупившегося идола серебряной краской.
Быть шпионом
– Весь полдень, моя дорогая, я провела в зелени нашего чудесного сада, перечитывая письма товарища Ворчковского. По-моему, он прекрасный человек, и слухи о том, что он ведёт антисоветскую пропаганду, кажутся мне смешными. И ведь он совсем не молод – зачем ему заниматься столь утомительным делом на склоне лет?..
Несколько десятков человек напряжённо слушали, что происходит в соседней комнате. Некоторые смотрели на маленький экран, где можно было видеть, как за столом с кружевной скатертью пьют чай две дамы. Это был второй дубль, и, кажется, его тоже завалили: одна из актрис выдержала слишком долгую паузу, прежде чем уверить свою собеседницу, что даже самый приличный с виду человек может в неподходящую минуту оказаться настоящим диссидентом и поставить всех окружающих в крайне неудобное положение.
Лёня был среди гримёров, звукорежиссёров и костюмеров. Ему было скучно: сцену до этого момента два часа репетировали, а теперь пытались снять. Сидел он на табуретке, облокотившись на книжный шкаф с узкими полками. Он достал наугад одну книжку, прочитал страницу и поморщился. На обложке было написано: «Золя». Он передразнил: «Сопля!» Сосед прижал палец к губам: мол, мальчик, сиди тихо.
Когда дубль сняли, Лёня подошёл к отцу и спросил: «Можно я в других комнатах похожу?» Отец кивнул.
По широкой лестнице Лёня спустился на первый этаж в гостиную. Когда-то в ней встречали гостей одетые в шелка аристократы. Они усаживались на полосатые диваны и принимались ругать социалистов. А сейчас на светлых стенах этой комнаты висели плакаты советских кинокартин: «Месяц май», «Трудный выбор», «Летучая звезда». Их притащили реквизиторы: заброшенное дворянское имение по воле киностудии превратили на время в дом для престарелых киноработников. Из окна был виден сад, заброшенный, с разбитым фонтаном. Его собирались облагородить для съёмок. Зритель должен сам убедиться, что сад – чудесный, а сидеть там в полдень – большое удовольствие.
Вторая комната была меньше. Кроме того, она была совершенно пустая. Лёня знал, что завтра в ней будет шумно: поставят кресла вокруг отреставрированного отцом камина и снимут очередную сцену. Все эти тихие разговоры в фильме – лишь прелюдия к событиям, сочинённым сценаристом в дедлайновской горячке. О надвигающейся трагедии говорила другая комната – санузел с развороченными трубами и разбитой плиткой. Там два дня назад снимали убийство.
Кроме этих помещений, довольно просторных и потому пригодных для съёмок, было много и других – тесных комнатушек, в которых жили когда-то кухарка, гувернёр и, может быть, лакей. Сейчас там было полно мусора. Лёня присел, чтобы полистать разбросанные журналы, и увидел двух пауков. Он затих, чтобы не спугнуть их, и номером журнала «Иностранная литература» размазал пауков по бумаге. Отбросив журнал, Лёня увидел ещё нескольких, подобрал конфетную коробку и стал собирать пауков в неё, размышляя, как поступить: стоит ли даровать им жизнь или следует великодушно освободить их от оков земного существования. Вдруг кто-то заслонил собой свет, проходя снаружи мимо окна. Лёня вздрогнул и откинул коробку. Когда он обернулся, у окна никого не было, но послышались звуки, не оставляющие сомнения: кто-то влезал в соседнюю комнату через окно.
Туда вела дверь. Лёня подёргал её, но она оказалась заперта. Зато замочная скважина была достаточно широкой, чтобы через неё разглядеть, как незнакомец в джинсах и линялой толстовке отряхнулся, взял с пола ноутбук, раскрыл его и начал стучать по клавишам.
Лёня пнул кирпичный осколок. Шпион замер. Минуту просидев без движения, он снова застучал по клавиатуре.
– Эй, – громко позвал Лёня.
Шпион открыл дверь и пустил его в комнату. Она была узкой, как тюремная камера в американском фильме. Парень в толстовке сел на стул и кивнул Лёне на другой. Вдоль стен стояли кухонные шкафы. Из паутины за сидящими наблюдал крупный паук; на самого паука голодным пристальным взглядом смотрела паучиха. Лёня заметил в золотистой шевелюре шпиона несколько седых волос. Шпион закончил печатать, посмотрел на мальчика и спросил:
– Кто такой?
– Да вот, с папой приехал…
– Это тот, который в серой рубашке?
Лёня кивнул.
– Ну, всё понятно, – устало произнёс гость. – А твоя мать не устала от его неврозов? Впрочем, с её-то мигренями… Неудивительно, что твоим родителям нездоровится, Лёня, ведь дела-то у них так себе: невыплаченный кредит, долг соседям в сто тысяч. Старый вонючий холодильник, выбитое стекло в машине, эти твои двойки по географии и математике, в конце концов. К тому же, апеллируя к статистике твоих невыученных уроков, которая имеется у меня с собой, в следующей четверти эксперты прогнозируют двойку и по русскому. Но скажи мне вот что: съёмочная группа наверху насчитывает больше тридцати человек?
– Ну да. Хотя… – Лёня принялся считать, но сбился.
– А бюджет какой?
– Папа говорил, что курам на смех.
– А точнее он не выражался?
– Не-а, – подозрительно протянул Лёня. – А вы шпион из какой страны?
– Из Америки, – ответил шпион и вытащил сигареты.
– Я так и знал! – довольно ответил мальчик. – А что вы напишете своему начальнику?
Шпион прикурил.
– Я напишу ему: мистер Уилстер, это мышиная дыра, из которой нет выхода. Сыр, даже превосходного качества, заманит в мышеловку только последних дегенератов, остальные же в курсе: нельзя подставляться. Каждый знает своё место как в жизни, так и на кладбище; стремление изменить свою судьбу сходит на нет при дальнейшем обдумывании в девяноста трёх процентах случаев; надеяться свергнуть монархию не представляется возможным, ведь даже при ничтожных госдотациях в культуру народ любит своего мышиного короля, как дядюшку, обещавшего наделить всех своих мышат нескромным наследством.
– Ого! Это у вас такой шифр?
– Да.
– А если я тоже захочу быть шпионом? Что мне делать? – спросил Лёня американца.
Тот подался вперёд и с расстановкой произнёс:
– Смотри внимательно вокруг. Замечай ускользающие детали. Гляди на мир, будто паришь над ним, и подсчитывай головы, даже самые маленькие. Каждая цифра, обстоятельство, слово – фрагмент грандиозного полотна, которое нужно постичь, мышонок.
Шпион захлопнул ноутбук, встал со стула и направился к окну. «Гуд лак!» – сказал он напоследок.
Лёня вышел из комнаты, взглянул на коробку с пауками и заметил, что их там четыре, а коробка не конфетная, а из-под зефира «Шармэль». Заметил, что стены комнаты обтянуты ветхими зелёными обоями, а дверная ручка совсем новая. «Откуда она взялась?» – думал Лёня, пока поднимался обратно к отцу, и ситуация менялась от одного предположения к другому.
Случай на почте
– Девочки, вы знаете, кто это был?
– Кто?
– Победитель «Битвы экстрасенсов», Нар… Нар… Как его там…
– Ой, точно…
– А я ещё подумала, что похож на него…
– Нарзабаев! На конверте же написано! И адрес.
– У-у, и чё? Где он живёт?
– Да вообще Нинкин сосед! Слышь, Нин, сосед твой, прикинь!
Давно работницы почты не были в таком хорошем расположении духа в разгар рабочего дня. Но что же делать с этой информацией? Когда все отсмеялись, наступила тишина, прерываемая постукиванием клавиатуры и разговором двух тётушек в очереди – вполголоса – о рассаде.
Нина, молоденькая, заворачивала посылку и думала о том, что бы подкинуть Нарзабаеву в почтовый ящик. Такой колоритный мужчина. Может, открытку с трогательными пожеланиями без подписи? Или высушенные лепестки азалий? Или бумажку с номером её телефона? Она стала представлять, как он входит к ним на почту и громко так спрашивает:
– Кто положил в мой почтовый ящик засушенные азалии? Я хочу пригласить эту чудесную женщину на тарелку домашних хинкалей!
Она бы подняла руку и, залившись краской, пропищала: «Это мои азалии!» Потом, уже у него дома, она бы рассказала, как заказывала эти цветы из Японии, как волновалась, дойдут ли они и будут ли такими же красивыми, как на картинке.
Алла Фёдоровна, внося данные отправителя в новую почтовую программу, доводящую всех до белого каления, вспоминала, как на неё посмотрел Нарзабаев. Прямо, с интересом. Может, он что-то увидел в её прошлом? Как она чуть не погибла в молодости, провалившись весной под лёд? Как почти выиграла конкурс красоты? Когда же это было?.. Да лет тридцать прошло. Как бы узнать? Какая уникальная возможность пообщаться с таким человеком! Может, позвонить ему и сказать, что он забыл расписаться в квитанции? А потом пригласить на чай в их каморку, провести для него экскурсию по отделению? А что, запросто сработает. С той певицей же получилось. Потом за пятьсот рублей её автограф толкнула подруге – бизнес, не кот в тапок написал, как говорит её муж.
Вера Анатольевна, начальница отделения, сидела за второй кассой. Январь, эпидемия гриппа, и ей пришлось трудиться за оператора, который слёг. Но вот как прелюбопытно получилось – Нарзабаев пришёл. Какой-то он щуплый, а по телевизору мощным таким мужиком казался. Бороду сбрил… Интересно, это всё постановка или он правда слышит голоса с того света? Вот бы с Анькой поговорить, рассказать ей, как живётся, а то застрелили её случайно молодой совсем, муж-то бандитом работал в конце девяностых. Она общительная была, ей бы понравились социальные сети и телефончики без кнопок. Как они на выпускном веселились! Платья сами шили! У Ленки, дочки, тоже скоро выпускной будет. Иностранный язык учит, не пропадёт. Платье ей купим…
Нарзабаев шёл по улице и думал: «Собачий холод, ну ё-моё, машина ещё не заведётся. Сорок минут проторчал, сука, на почте, не видят, что ли, человек известный, нет, бред про рассаду слушал, зря, что ли, по телевизору показывали? Та молодая вроде ничего, может вернуться, сказать, что расписаться забыл, позвать куда?.. Нет, там эта очередь, ну их к чёрту».
Дедовы «жигули»
Неторопливо идёт эрдельтерьер, похожий на усталую советскую игрушку, мимо дворовой лавки, где сижу я и жду Антона, заставляющего всегда себя ждать, знает, что мне больше не к кому обратиться, только сейчас, наверно, сползает с дивана, который весь в пятнах, потому что Антон раз в день проливает на него крепкий чай, выходит, щурясь, на солнце Бибирева и вздыхает, потому что ему лень ехать куда-то, да и вообще жить, но он тепло ко мне относится и ему нужны деньги, так что сейчас он уже должен сидеть в трамвае, подумывая, куда заскочить после встречи со мной.
Откуда вообще взялось это солнце, только что были тучи и леденящий ветер, а уже жарко, я снимаю плащ, через минуту расстёгиваю шерстяной жилет, ощупываю рукой потную спину и озираюсь с интересом, наблюдает ли кто за мной, но никому дела нет, ну разделась, ну засунула руку под футболку, я вспоминаю цитату из американской литературы «он жил, он потел», и происходящее словно наполняется смыслом.
Зачем древние славяне покинули свои дома у зелёных Карпат, из какой жадности они погнали лошадей в эту равнину, продуваемую насквозь, где не знаешь, от чего в первую очередь спасаться – от непогоды или от бога, где уже в начале июня вся зелень в пыли и стоит такой до осени, где леса глухи и губительны до такой степени, что недалеко от трассы можно обнаружить замшелый ботинок заблудившегося профессора, почему?
Жили бы пусть тут северные народы, им всё это привычно, так сказать, из глубины веков для них характерно, а мы до сих пор как закинутые ни за что в тусклую преисподнюю, где вместо жары всё остальное, хотя и жара бывает, сразу пылают торфяные болота – только подумайте, что под ногами зрелище для Данте.
Снова задул ветер и стало пасмурно, застёгиваю пуговицы жилета, молнию плаща, оглядываюсь, снова никто не смотрит, и Антона нет, помятый забулдыга лезет в урну, достаёт окурки и – в карман, он, наверно, далёкий правнук свирепого Желолюта из Богемии или Мислава, грешного священника из Моравии, а скорее всего, его предки обычные крестьяне, как и у меня, все мы крестьянские потомки, разбрелись, предаёмся самосозерцанию и отдаляемся от природы, то ли саморазрушаясь, то ли приближаясь к аристократическим родам, или всё одновременно.
С другой стороны, так ли плохо мне здесь, на самом деле нет, если есть квартира, а у меня есть, живи как хочешь, продукты дешёвые, железная дорога подорожала, но всё равно нормально, топят, если платишь, люди иногда приличные попадаются – вот Антон, мог бы не ехать ко мне, сидеть у себя в Бибиреве, но отзывчивый, надо признаться, потаскун он ещё тот, но добрый, может, мы сейчас вместе, как в старые времена, то есть пару лет назад, расслабимся и попытаемся разобраться, для чего мы здесь и кто мы друг другу, раньше мы состояли в тех иллюзорных отношениях, когда один думает, что любит, но за любовь принимает привязанность, а другой хочет полюбить, но у него не выходит.
А, вот он идёт, заметил меня и лыбится, рада его видеть, обнимает меня, улавливаю знакомый сладковатый запах, садится рядом, я ему про миграцию древних славян, он смеётся, полностью со мной согласен, тогда говорю, что и тут тоже неплохо, он кивает, рассказывает про новую подружку, она зарабатывает рекламой и по ночам они придумывают слоганы, ну мне пора, говорит, и протягивает пакетик с травой, я ему отдаю деньги, и он уходит, вот и пообщались.
Возвращаюсь в машину, жёлтые дедовы «жигули», рассматриваю пакетик, не пожалел, больше, чем договаривались, вдруг стук в окно, я дёргаюсь, ожидаю увидеть мента, а это таджик в кепке, стучит настойчиво, будто работу выполняет, кручу ручку, окно со скрипом открывается, просит огонька, акцент смешной, достаю последнюю зажигалку из бардачка, на, говорю, отец, это тебе от всего приползшего сюда столетия назад неразумного славянского народа; он кривится в улыбке, трясёт головой, я закрываю окно, таджик машет мне рукой, в зеркало заднего вида вижу, как он закуривает, прикрывая сигарету ладонью от ветра, и снова показалось солнце, я включаю первую передачу, повышаю обороты двигателя до трёх тысяч и плавно отпускаю сцепление.
Ныряльщики
Набережная Тамани, мучительные звуки эстрады. Говорят ведь: не пой, соловей, возле кельи; так нет же. Константин рассуждает о раках: «Рак раку рознь; нет, дорогая, двух одинаковых раков, да и кошек тоже нет: посмотри на эту, какой у неё перламутровый глаз». А я больше смотрю на старые дома и вещи, которые стоят внутри квартир на подоконниках: чебурашка, красный телефон с циферблатом, швейная машинка.
Много известных людей бывали в Тамани; один из них, литератор и по совместительству директор завода «Красный резинщик» Михаил Георгиевич Дестунис, даже написал о ней повесть, которую прочитали все сотрудники завода «Красный резинщик», восторгаясь лёгкостью письма Михаила Георгиевича Дестуниса.
Мы свернули на тихую улицу и зашли в кафе. Все столики заняли местные пенсионеры. Они пили пиво и ели сосиски, играя в карты, шашки или шахматы, вели список побед и поражений в толстых замусоленных тетрадях и порой покрикивали друг на друга, когда заходил разговор о политике.
Мы сели за деревянную стойку и попросили два кофе. Хозяин в спортивной футболке достал кофеварку.
Тикали часы. Константин увидел на полке резиновую маску для подводного плавания и спросил хозяина, зачем она там.
– Это не просто маска, – ответил хозяин, подавая кофе. – С ней связана одна история. В шестьдесят девятом году в Тамани проводились соревнования среди пловцов… Интересно?
Мы закивали.
– В километре от берега, на глубине, спрятали стальной ящик. В нём, молодые люди, лежал ключ от двухкомнатной квартиры, которую должен был получить победитель. И вот сорок лучших наших ребят со всей округи выстроились на берегу в ожидании свистка. Флаги развевались на штоках, играла музыка, и целая гурьба нарядных пионеров наблюдала за спортсменами, а их учительница шептала им: «Смотрите, ребята, какими нужно быть: смелыми, выносливыми и сильными». Мужчины, стоявшие в ожидании свистка, были самые разные: загорелые и бледные, как выцветший парус, высокие и низкорослые, подтянутые, сутулые, рыжие, худые, с торчащими из-под кожи рёбрами, и полные, с мягкими, как подушки, животами. Некоторые из них оборачивались и улыбались своим близким, подмигивали девушкам и махали всем остальным зрителям, а кто-то стоял, сжав кулаки, и смотрел вперёд, на блестящую воду, под которой был скрыт клад. Самым решительным и в то же время испуганным выглядел Сергей Заурский. Все знали, что его родители погибли в автокатастрофе, и теперь он жил у дяди вместе с двумя своими осиротевшими сёстрами. Все знали также, что соседство это всем было в тягость, в первую очередь самому Сергею. Поэтому, как только объявили о предстоящем соревновании, Сергей Заурский одним из первых записался участвовать. Сёстры нашли ему хорошую маску. Он много тренировался: плавал в любую погоду, нырял на глубину, выполнял дыхательные упражнения. В тот день его сёстры были на пляже. И вот дали свисток, пловцы побежали в воду. Зрители хлопали, кричали и вглядывались в плавательные шапочки. Когда участники доплыли до места, где лежал ящик, прошла сильная волна. Никто не обратил на неё особого внимания. Мужчины ныряли один за другим. Спустя час они начали возвращаться, разводя руками. Последний, самый упрямый, вылез через два часа. Не было видно только одного участника – Сергея Заурского. Куда делся этот парень? Кто-то видел, как он доплыл до буйка и нырял вместе со всеми, но в какой момент он пропал, никто не помнил. Поднялась паника, спасатели кинулись искать Сергея, а когда доплыли до буйка, то не обнаружили под ним ящика! И Сергея Заурского не нашли. А когда открыли квартиру, за которую он боролся, увидели, что весь пол в ней залит солёной водой.
Хозяин отнёс заказ старой даме, обыгрывавшей всех в покер, и продолжил:
– Квартиру отдали его сёстрам… Говорят, если заплыть подальше и нырнуть глубоко, можно увидеть призрак Заурского…
– Так это его маска? – спросил Константин.
– Нет, – улыбнулся хозяин. – Это маска моего отца. С ней он участвовал в тех соревнованиях. Маска пропускала воду, поэтому отец не мог долго искать ящик. Он вышел на берег самым первым, нырнув всего два или три раза… Он был очень расстроен. Он вышел на берег, снял маску и закинул её куда подальше. Ну и попал в мою маму. Так они и познакомились.
Он положил маску перед нами.
На ней был указан завод-изготовитель – «Красный резинщик».
Люся
Брюхатые тучи закрыли небо, оставив узкую полосу, из которой к земле устремились лучи вечернего солнца. На земле сидел мужик в грязной одежде, прислонившись к монументальному каменному забору пристанционной церквушки. Покашливая в рукав, он перелистывал страницы потрёпанной книжицы. Люся знала, где он её взял – тут же, в двух шагах, старухи продавали по двадцать рублей книги из личных библиотек: непритязательные беллетристы и классические филологи лежали рядом с историей Хади Такташ – казанской преступной группировки.
Люся прошла мимо аптеки и хозяйственного магазина «Щётка» и внезапно остановилась перед железной дверью без вывески. Дверь будто загипнотизировала её. Люсе захотелось сделать что-то отчаянное. Она потянула за холодную ручку и спустилась вниз – лестница вела в подвал многоэтажки.
Там обнаружился зал социальной парикмахерской. Стены выкрашены в зелёный, свет шёл из-под малиновых абажуров, а за столом у входа сидела дама с высокой причёской, в костюме с накладными плечиками. Она принимала звонки и сортировала клиентов: мужчин стриг высокий лысый парень, быстро орудующий машинкой, женщин – выпускницы местного ПТУ. Справа у стены стояли рабочие-узбеки в синих комбинезонах и ждали своей очереди. Стригли всех одинаково. Парикмахер приводил в порядок каждого узбека с таким видом, будто перед ним на вертящемся стуле под чёрной накидкой сидел видный политик. Но клиент в комбинезоне безучастно смотрел в зеркало, и не похоже было, что он обдумывает важные государственные проблемы Узбекистана. Рядом играли в шахматы двое мужчин. Оба в кепках и оттого похожи на таксистов. Они очень быстро делали ходы, почти одновременно, и партия заканчивалась за две минуты. «Шах и мат», – восклицал один из них; они переворачивали доску и начинали расставлять фигуры на места, что занимало больше времени, чем сама игра. Женщина за столиком не обращала на них внимания. Люся вернулась на улицу.
Ей захотелось побывать ещё где-нибудь. В соседнем доме находилась почта, и Люся направилась туда, придумывая повод.
Возле мусорного контейнера между домами какая-то женщина доставала из сумки банки: с вареньем, лечо и огурцами. Она поставила их на видное место и торопливо ушла, заметив разглядывающую её Люсю.
Зазвенел колокольчик – Люся зашла на почту. В углу стоял стул, и Люся села на него. В очереди шумели: «Бабуля, ну всё нормально, ну!», «Что за люди?», «Это не наша обязанность». Старушка в сером платке побрела к выходу, крестясь и шепча молитву. Люся некоторое время смотрела на людей с извещениями и счетами в руках, на почтовый ящик и на муху, которая упорно нарезала круги вокруг люстры, и решила идти дальше.
На улице она увидела ту пенсионерку с почты, растерянно стоящую посреди осенней лужи. Она разговаривала сама с собой: что-то про внучку, посылку и телефон.
«Спросить, что ли, не нужна ли помощь?» – подумала Люся. Бабуля была в зелёном, линялом, но опрятном плаще и резиновых сапогах. Волосы заколоты наверх, сумочка в тон. Всё это позволило Люсе решить, что старушка сама справится со своими в общем-то скромными проблемами. Кроме того, надо было успеть в продуктовый.
В сумерках выйдя из магазина, Люся увидела луну на бледно-голубом небе, которая появилась раньше всех звёзд. Взяв пакеты поудобнее, устав от странствий, девушка пошла домой. Ветер отнёс тучи куда-то на восток, к другим отделениям почтовой связи, к другим социальным парикмахерским.
А чё?
Он пригласил меня на свидание и сказал:
– Этот мост вроде есть на какой-то картине Репина. В годы войны по нему шли эшелоны с солдатами, а сейчас ходят электрички со всякими упырями, ну и наши в Москву на работу мотаются, а чё нет-то, не так уж далеко. Только все потом такие варёные ходят, жалуются: я, мол, пять часов в день на одну дорогу трачу. А кто тебя, блин, просил? Там и так народу миллионы. А вот, смотри, видишь – монастырь? Ну, он, короче, очень старый, я даже не знаю, век четырнадцатый, что ли. Все через него со станции идут, вообще не парятся. А рядом красное кирпичное здание, да? Это общага, чё-то я забыл для кого, но очень интересное место. Короче, когда я был маленький, ну, лет десять мне было, меня отдали в школу как бы в летний лагерь, пока родители на работе, ну мы там шарились по углам, даже в учительской лазили, прикинь, в футбол играли, я тогда руку сломал – два месяца не срасталась! И однажды мы приходим как обычно, короче, часам к восьми. А нас в школу не пускают. Оказалось, ночью охранник прямо во сне умер. А он с нами в прятки играл, мы над ним смеялись, а он умер. Так всем грустно было. А он, короче, тут и жил, в этой общаге, это все знали. Школа, конечно, та ещё была. Зимой лёд на стенах! Её давно снести должны были, но не сносили. Даже школу другую начали строить, не достроили. Внутри наркоманы наши там все ширялись, короче. Гоша, друган, зависал постоянно. Ну я ему: ты чё, ну это ж последнее дело. А его чмырили чё-то дома, вот он и убегал, вроде как-то и лучше. Ну, я так тогда думал. Но теперь он ничего, соскочил, нормальный чувак, менеджером работает в торгухе, прикинь. Ну а потом кто-то на телевидение позвонил, оттуда приехали, прямо с Первого канала, сняли всё это и по телику показали. Школу новую сразу же построили. А та, старая, ещё долго пустая стояла. Я-то в ней и заканчивал как бы. Чего только не было! Один пацан, короче, встречался с одной девкой из параллельного класса. Они тогда были в десятом, а я ещё мелкий, в шестом, что ли. И пошли они гулять, чего-то не поделили, он её и придушил, прямо на стадионе, ты прикинь? Колготками. И сбежал. Его не нашли. Жесть, да? Но это ещё не всё. Вот железная дорога, да, вроде идём мы около неё, и все ходят, только не всё так просто. В школе у нас учительница была одна, а у неё сын, ну, отсталый такой, знаешь. Она ему не разрешала одному гулять. Из школы он всегда с ней домой шёл, иногда до вечера ждал, пока она там журнал заполнит, то да сё. И чё ты думаешь? Сбежал он, пошёл гулять, и вот там, где мы только что были, попал под электричку. Еле ошмётки собрали. Вот так. А пошли на реку, есть одно место, я тебе покажу. Летом мы там купаемся. О, а два года назад знаешь что было? Лежим мы, значит, с парнями, ну и пара девок с нами были. В карты играем, купаемся. Захотелось нам с Лёхой отлить, значит. Отошли туда, где деревья, камыши, короче. А там лежит что-то, наполовину в воде. Вода такая бьётся о берег, тепло. Но смотрим, чё-то мух много. Подошли ближе, а это жмурик, блин, ваще синюшный такой лежит себе. Мы звоним ментам, а нам говорят: «Да знаем мы, что он там лежит, молодцы, что проявили бдительность, скоро приедем наводить общественный порядок». Мы там торчали до вечера, наверно, но никто так и не приехал. А все, короче, купались и не заморачивались вообще, и мы тоже. А сейчас вспоминаю – противно, блин. А пошли на крышу, а? Там такой видос на город будет офигенный. Мы как-то там тусовались, и я куртку порвал об антенну. О, такая штука однажды с нами тут случилась. Поднимаемся, короче, мы на эту крышу, а тут висит кот дохлый, привязанный к проводам за хвост. С него кровь капает, и на стене этой кошачьей кровью написано: «RIP». А дальше маркером: «В этом коте жил бес». Никто так и не понял, кто это сделал. А отсюда весь город видно, красиво, да? Смотри, вон гаражи. Так сказать, культурная точка. Чуваки сцену сделали, ещё давным-давно, и там концерты проходят. Наши ребята такую чёткую музычку бацают, про анархию, круче Цоя. Ну, может, не круче… Ну ты поняла, супер, короче. Я тоже хотел, батину гитару взял, и чё-то ничего не получилось. А вроде так просто, а ты умеешь? Да, блин. А вон развалины в лесу, видишь? Говорят, там прятался тот парень, ну, который девчонку свою её же колготками удушил. Кто-то жратву ему в укрытие таскал, а потом он совсем как сквозь землю провалился. А вон там у нас психушка. Говорят, лучшая в области, крутяк, а? Я там был много раз, не как псих, конечно, я туда к стоматологу хожу. Там так тихо, люди гуляют, на лавочках сидят. Вообще не парятся. Можно прогуляться дотуда, и я тебя на электричку посажу. Ну как тебе вообще? Ты знаешь, я всегда уехать отсюда хотел, скучно типа, а сейчас рассказывал всё это тебе и думал: блин, хорошо тут у нас. А чё куда-то ехать? Смысла в этом, короче, вообще реально нет.
Полушка
Шла по старой дороге. Справа лес, слева вырубка. Находок было мало – этот дореволюционный тракт разворотили лесовозы, и ценные потеряшки ушли в землю так глубоко, что металлоискатель их не видел. Рука устала: уже пять часов я махала прибором вправо-влево, прислушиваясь к сигналам. Если звук низкий – значит, шмурдяк, чёрный металл; если высокий, не срывающийся – скорее всего, монета. В этот день мы накопали уже достаточно советского шмурдяка, чтобы засомневаться в своих вычислениях – может, дорога шла где-то в другом месте? Камрады ушли далеко вперёд, я из последних сил выкапывала печальный сигнал, обещающий обернуться очередным куском проволоки или водочной брежневской пробкой – царицей полей и лесных дорог. Хотелось найти хотя бы николашку, монету времён Николая Второго, или раннесоветскую – среди них попадаются ценные, в том числе серебряные. Наконец пинпоинтер, он же морковка, – оранжевый прибор, который помогает отыскать мелкий предмет в комках земли, – запищал. Сердце радостно застучало, когда я увидела, что железка круглая. Поплевала на неё, потёрла, увидела древнего вида «курицу», то есть герб с двуглавым орлом, перевернула – полушка тысяча семьсот тридцать восьмого года! Незатёртая! Номинал был обвит цветочным узором, достаточно примитивным, конечно, но для чекана восемнадцатого века весьма изящным. Хороша монетка! Я тут же достала рацию, зажала тангенту и стала передавать радостную новость: «Приём! Приём! Нашла полушку!» Всё ещё сидя на корточках, я ждала ответа, не переставая улыбаться. Подумала, что не услышали, повторила: «Приём! Нашла полушку! Вы где?» Рация потрескивала, но ответа не было. Достала мобильник – сигнал связи отсутствовал.
Я встала, отряхнула руки. Огляделась. И справа, и слева от меня лежали убранные пшеничные поля; на них стояли стога сена и заготовленные стожары. Ворковали птицы. Горел закат. Меня окружали порядок и умиротворение, дул тёплый августовский ветер. Но как же меня это напугало! Ведь не должно было быть здесь полей. Тут справа лес, а слева вырубка и лощина, поросшая мелким ивняком. Какие поля? В сумерках с моими уставшими от компьютера глазами было трудно разглядеть, что на горизонте. Кажется, тёмная полоса леса. Или какие-то здания? Неизменной осталась только дорога, на которой я нашла полушку. Я убрала монету в карман куртки и застегнула его на молнию. Разобрала прибор и спрятала его в рюкзак, чтобы легче было идти.
По всей видимости, парни не включили свои рации, подумав, что они уже не пригодятся – не потеряемся. Наверно, дошли до деревни и прочёсывают какой-нибудь вспаханный огород в поисках клада, когда-то спрятанного зажиточным крестьянином. Я решила их догнать, а по пути подумать о неожиданно возникших полях.
Тут явно есть какое-то разумное объяснение. Вероятно, от усталости у меня в голове перепутались картинки мест, где мы сегодня были. Но – так ведь можно и заблудиться. Я вспомнила, как заплутала на одном урочище: ходила кругами и всё время возвращалась к заметному поваленному дереву – замшелой сосне, через которую приходилось каждый раз перелезать. Но там повсюду были овраги, из-за них я и потеряла ориентацию. Здесь же, слава богу, была дорога. Впереди – деревня, там камрады, позади – машина, на которой мы прорвались сюда по бездорожью. Нужно только успокоиться, паникой делу не поможешь.
Послышались голоса. Я обрадовалась, прислушалась. Но голоса были незнакомыми. На всякий случай я спряталась – легла в траву. Камуфляж уберёг меня от внимания двух крестьян, которые ехали на телеге, запряжённой толстоногой коричневой лошадкой с густой гривой, и обсуждали последние политические события:
– Пущай жгут, кому нужны треклятые богохульники?..
– Сейчас вредословцев жгут, потом воров станут всех без разбору в костёр бросать! Тебя, Михало!..
– Я человек честный и незлой!
– А корова твоя откуды?
– Бог дал, бог знает, откуды корова…
– Лживый ты пёс, Михало! – добродушно подытожил крестьянин.
– Не бреши! У самого рыло в пуху.
«Неужели и сюда добрались реконструкторы?» – подумала я. Новая волна увлечения пошла: офисный народ повально шьёт себе костюмы, собирается на каком-нибудь поле и воссоздаёт знаменитое сражение, лишённое, впрочем, кровавого ужаса. Но реконструкторам больше нравится становиться древними витязями и бойцами времён ВОВ, а играть в бедных крестьян в пыльных домотканых рубахах, как у тех, что сейчас проехали мимо, – что за веселье? Они говорили про то, что жгут каких-то вредословцев… Тут я вспомнила, что этим законом отличилась императрица Анна Иоанновна во второй половине своего правления. Это примерно тридцатые годы восемнадцатого века.
Я решила дойти до деревни по лесу, а на дорогу не выходить, потому что, если все вокруг безоглядно вовлечены в реконструкцию, жди беды… Впрочем, во второй половине правления Анны Иоанновны время разинщины уже прошло, а пугачёвщина ещё не нахлынула, и в деревне должно быть спокойно. Если, конечно, бородатые переодетые клерки не заигрались и не преследуют богохульников из будущего.
Дойдя до края леса, я увидела, что передо мной находилась большая живая деревня. Стремительно темнело. Над соломенными крышами некоторых избушек вился белёсый дымок на фоне сизого неба, мычала где-то корова, бегали, играя друг с дружкой, две крупные собаки. Но людей не было видно. Я решила, что крестьяне уже ложатся спать, ведь темнело, а при лучине бодрствовать хлопотно, да и незачем: чтобы не помереть с голоду, вставать крестьянам надо на заре.
Недалеко от того места, где я топталась в раздумьях, виднелся хуторок – отдельно стоящая избушка и при ней сад. Дыма над ней не было, огонька в закопчённых окнах тоже. Я обрадовалась – судя по всему, хозяева ушли куда-то.
Дверь на скрипучих кованых петлях оказалась не заперта. Я включила фонарик на телефоне и вошла в избушку. Почти всё пространство низкой горницы занимала широкая печь с лежанкой, заваленной тряпьём, от которого шёл тяжёлый смрадный дух. Два квадратных окошка с восточной стороны были затянуты бычьим пузырём. На лавке у стены стояла глиняная посуда, лежали незамысловатые вещи. На жерди висела пустая зыбка. В углу на земляном полу топтался на шатких ногах совсем маленький ещё телёнок, в глазах которого отразился ярко-белый свет моего фонаря. Где-то за печкой сонно закудахтали куры.
Я сильно устала, потому что копала с раннего утра весь день. В углу слева лежал ворох относительно чистой соломы. Я села на него. В моём рюкзаке были печенье, шоколад и литровая бутылка воды. Я съела шоколадку и допила воду. Улеглась на солому, поджав ноги.
В городе я давно сплю с берушами в ушах и повязкой на глазах, и мне долго мешал заснуть лунный свет в окошках, куриные шорохи.
Рано утром проснулась от холода. Поднялась с вороха соломы, подошла к двери и осторожно выглянула на улицу. По дороге в сторону полей шли крестьяне и крестьянки с вилами на плечах – по двое-трое, разговаривали, слышался смех. Жаль, что у меня не оказалось с собой очков – хотелось рассмотреть эти рубахи, сарафаны и лапти. Я вернулась на солому, получше зарылась в неё, чтобы согреться, и поспала ещё пару часов. Потом спрятала рюкзак за печку и, оглядываясь, вышла из дома. С пригорка было видно, что в центре деревни играли дети, а справа было пастбище.
Я добежала до леса и под покровом деревьев пробралась вниз, к речке, которая оказалась почему-то втрое шире, чем накануне. Зайдя на низкий бревенчатый мосток, я умылась и попила (речная вода была очень чистой) и услышала, что кто-то приближается. Я легла на траву за кустом и замерла. Вдоль речки шли двое мужчин. У одного в руке была мотыга. Одеты они были для дальней дороги, и все были в грязи и пыли. Они остановились напротив, тихо разговаривая. Наконец они о чём-то договорились, отошли от берега к дубу, листья которого уже стали желтеть, и один из них, который был коренастее, принялся копать мотыгой яму под деревом. Выкопав достаточно, они бросили туда что-то, закопали, присыпали палой листвой, вернулись к реке и пошли обратно вдоль неё.
Мне стало интересно, что там. Я сходила в избушку, достала из рюкзака лопату и вернулась к реке.
Под дубом, как я и надеялась, оказался кошель, полный разных монет: полушки, денги, пятикопеечные и несколько особенно ценных, от которых дух захватило, – два серебряных рубля и один золотой червонец с профилем Анны Иоанновны. Большие деньги по тем… по этим временам. Поразмыслив, я взяла из кошеля одну денгу себе, отошла метров на двадцать, и закопала кошель в другом месте.
Я не могла решить – стоит ли приблизиться к кому-то из крестьян, попросить еды и ночлега на ближайшую ночь или лучше оставаться невидимым, но голодным наблюдателем? Я чувствовала себя туристом в стране, где люди говорят на другом языке, по-другому думают и живут совсем иначе; мои знания об этом времени были отрывочны и напоминали коротенький список фактов, почерпнутых из путеводителя.
Тут я вспомнила про телефон, достала его из кармана и проверила зарядку – оставалась половина. Нужен ли он мне здесь? И меня поразила мысль – ведь в телефоне есть камера! Я могу сделать фотографии из жизни крестьян в восемнадцатом веке, запечатлеть то, что никогда не было сфотографировано!
Я подумала, что, если выберусь отсюда, могу стать знаменитой. Может, даже на весь мир.
Уныние ушло. Теперь меня вела вперёд новая задача. Через лес я подобралась к полю, на котором трудились крестьяне. Они пели – я записала на видео. Они обедали в поле хлебом и луком, а запивали, по-видимому, квасом. Записала. Сено клали в телегу, чтобы отвезти в деревню. Зафиксировала. Из-за того, что боялась подойти ближе, крестьяне на фотографиях получались маленькими, толком не разглядишь смуглые и сонные лица баб в платочках, не увидишь длинные нечёсаные бороды мужиков. Азарт сменился разочарованием и новой волной уныния. Их надо сфотографировать близко – но как? Они не привыкли к маленькой коробочке, в которую надо улыбаться, а меня могли принять за чертовку и воздеть на вилы.
Я то подползала к крестьянам ближе, то отдалялась в страхе. Иногда засыпала в траве, чувствуя сквозь сон, как по моей шее бегут куда-то любопытные муравьи, исследуя новую для них реальность.
Прошёл день. Я ещё больше проголодалась. Когда на закате крестьяне ушли в деревню, я вышла на поле, подошла к тому месту, где они перекусывали, и нашла там несколько корочек хлеба. Съела их по пути к избушке, где провела предыдущую ночь. На моё счастье, хозяева ещё не вернулись. Я нарвала мелких кисловатых яблок в саду, поужинала ими и легла спать.
Утром меня разбудили петухи и странные шорохи. Открыла глаза. Вокруг столпились крестьяне и крестьянки с лицами бомжей, которые когда-то были приличными дачниками. Впереди стоял бородатый красношеий дед, нацелив на меня вилы.
– Кто ты есть? – набычившись, спросил он меня.
Я села. Люди зашептались:
– Это ж девка в шароварах…
Дед переменился в лице, опустил вилы.
– И как тебя звать, беглянка?
– Елизавета, – зачем-то соврала я.
– Лизка, значит. Откуда явилась?
– Из Владимира, – говорю, – сирота. Скоро дальше пойду.
Дед вздохнул, кивнул, выгнал из сеней соседей, поговорил с ними во дворе. Потом вернулся.
– Можешь спать тут, а за это будешь мне стряпать.
Я представила огонь в печи, глиняные горшки, ухват, угли, едкий дым…
– Не хочу стряпать, – ответила я. – Не умею в таких условиях. Я вам ненароком избушку спалю. Давайте я вам лучше полкопейки уплачу…
Дед поднял брови:
– А где ты их украла?
– Не ваше дело.
– Ладно, – усмехнулся он, – но пойдёшь сегодня с нами в церковь, батюшке расскажешь свои грешки. Бог тебя простит, беглянку. Видать, от своих грехов и сбежала.
Я молчала. Дед счёл это согласием, покряхтел, помычал и вышел. Я рухнула на солому. Сердце стучало от волнения как швейная машинка. Дверь в сени открылась. Вошла девочка лет четырнадцати – босая, в сером льняном сарафане.
– Пойдём со мной, – сказала она нараспев, – у матушки щи остались, мы вас угостим. Меня тоже Лиза зовут.
И мы с ней пошли в деревню. По улицам курсировали куры, козы и дети. Я осмелела, достала телефон. Сказала:
– Лиза, постой! Посмотри на меня и улыбнись.
Она засияла и даже поправила волосы, как делают в наше время. Я её сфотографировала.
– А что это у вас?
– Это чародейная коробочка, – сказала я, – чтобы запоминать то, что со мной происходит.
– Тебе её какая-то ведьма продала? – округлила глаза Лиза.
– Нет… – ответила я, стараясь подобрать авторитетного для того времени человека, – её мне дала жена владимирского священника, матушка Елена. Сказала, Бог бережёт того, кто помнит всех тех, кто ему помогает. Вот я тебя помнить буду.
– Как хорошо! – ответила она. – Тогда ты и матушку мою запомни! И кошку мою!
Мы вошли в избу семьи Лизы, и я сфотографировала её мать – нестарую женщину с морщинами у выразительных голубых глаз. Сфотографировала полосатую кошку.
Мне налили щей в глиняную чашку, дали соли и хлеба. Горячая похлёбка показалась божественной после двух суток, проведённых на остатках печенья и яблоках. Конечно, щи были без мяса, без перца, одна только капуста, лучок и немного свёклы, да ещё какие-то корешки, но и этого было достаточно, чтобы воспрять духом, возвыситься над неясностью моего положения.
Затем Лиза повела меня пройтись по деревне. Показала мне колодец, спуск к реке, водяную мельницу, три дороги, бани, пастбище, берёзовую рощу, родник – все местные достопримечательности. Крестьяне поглядывали на меня, усмехались, но уже без особого удивления. Странники, сироты – они все чудны́е.
Зайдя в лес, на ближайшей опушке мы с Лизой пособирали разные лечебные травы. Она показала мне, как выглядит валериана, дудник, пахучка, душица. Рассказала об их целебных свойствах. Кто бы мог подумать, что одуванчик помогает от болей в животе?
Прежде чем идти вечером в церковь, в ближайшее село, Лиза отвела меня к себе в избу, дала рубаху, платок на голову и сарафан из своих запасов. С нами шла почти вся деревня. Было воскресенье. Народу шло так много не только из-за крестьянской набожности – за отсутствие на исповеди взимался штраф пять копеек. Я хорошо это помнила из курса истории, потому что поразилась, насколько глубоки бюрократические корни: священник записывал всех, кто приходил на исповедь, отмечал тех, кто не явился. Если крестьянин неоднократно пропускал покаяние, его вносили в специальную ведомость и пороли.
До соседнего села было километра три. Шли. Я с интересом разглядывала своих спутников. На них были разные медные вещички, которые мы потом находим в земле, – крестики, колечки, дешёвые серьги. Несколько старух ехали рядом с нами на телеге, запряжённой коренастой тёмной лошадкой, одной из тех тысяч лошадок, элементы упряжи которых мы откапываем с металлоискателем на старых дорогах и называем «кониной»: пряжки, бубенчики, бляхи и заклёпки.
Я до сих пор чувствовала себя туристом в незнакомой стране. Страх, что я не смогу вернуться, поутих. Я фотографировала этих людей, тем самым сохраняя связь со своим временем и надежду на возвращение. Интересно, думала я, может ли моё сознание вместить их сознание? Ведь я старше на несколько веков и знаю многое, о чём они не догадываются. Но чувства превосходства не ощущала. Наоборот, ко мне вернулись многие детские ощущения – потребность быть ведомой, признание авторитета других, боязнь рассердить старших. Да, я их боялась – глупо было не бояться. Праправнуки этих людей свергнут монархию и лишат дворян власти и состояний. Несмотря на крестьянское происхождение, которое я выяснила, занявшись пару лет назад генеалогией, по сравнению с ними я чувствовала себя аристократкой, белоручкой из-за своего образа жизни – сидеть дома, писать статьи в журналы, не слезая с дивана. Что бы об этом сказала Лиза? Или вон та труженица, несущая в корзине хлеб для всех на обратную дорогу?
Наконец мы дошли до церкви. Чинно зашли внутрь. Вскоре внутри стало очень душно. Хор запел «Херувимскую песнь», затем молитвы. Мне стало плохо, закружилась голова. Я пробралась к выходу и села отдышаться недалеко от паперти на поваленное бревно. Вокруг бревна россыпью росли ромашки, слышны были успокаивающие птичьи чириканья, да ещё пришла кофейного цвета дворняжка и села у моих ног. Тяжкий гул, доносящийся из церкви, отошёл на второй план.
– Будешь тутова сидеть, епитимью получишь. Сто поклонов, воистину. Батюшка у нас строгий.
Я повернулась. Сзади меня стоял сухонький старик с ехидным взглядом. Голова его немного тряслась. Рукой он опирался на посох.
– А вы кто? – спросила я из любопытства.
– Сторож ихницкий, – указал он клюкой на белёную церковь.
Я вздохнула, встала, пошла в сторону церкви. Слышу:
– Ну дурында, куда понесло тебя!
Я озадаченно посмотрела на старика.
– Вы же сказали…
– Положи, что взяла, на место, да дома окажешься.
Видимо, чтобы пресечь дальнейшие расспросы, он повернулся ко мне спиной и пошёл куда-то. Дворняжка тут же вскочила и потрусила за ним.
Терять мне было нечего – исповедоваться перед старорежимным священником желанием я не горела, поэтому вернулась на дорогу и быстрым шагом, иногда переходя на бег, направилась обратно к деревне. Путь занял немало времени, и я устала, но отдыхать было некогда. Скинула сарафан, натянула обратно свой камуфляжный костюм, достала из-за печки рюкзак с металлоискателем, проверила, лежит ли в кармане полушка.
Уже смеркалось, когда я наконец нашла место, где выкопала полушку: к счастью, там был заметный каменный валун, в наше время почти целиком ушедший под землю. Ковырнула сапогом землю, кинула в неё монету, присела, закопала и закрыла глаза. Посчитала до десяти. Открыла глаза.
Справа был орешник, слева – вырубка.
Я достала телефон – он не работал, аккумулятор окончательно разрядился. Поплелась назад в село. Теперь там повсюду были провода и металлические заборы. На месте церкви, из которой я выбежала несколько часов назад, местные мужики с помощью наёмных таджиков строили новую. Без купола. И она больше походила на крематорий. Я огляделась, увидела во дворе одного из домов женщину, которая в потёмках что-то доделывала на своём огороде, и попросилась переночевать. Пустили. Накормили до отвала и положили спать. Засыпая, я думала: интересно, если бы всё ещё была в расшитом сарафане по древнерусской моде, отнеслись ли они ко мне так спокойно?
Наутро дозвонилась до камрада. К обеду камрад приехал, обрадованный тем, что я нашлась. Народ косился на московские номера его «нивы».
– Куда ты делась? Мы тебя весь следующий день искали… Уже хотели спасателей подключать.
Я рассказала. Показала фотографии. С них ему улыбались русские крестьянки из восемнадцатого века.
– Ну и шутки у тебя, – напряжённо засмеялся друг, – ясное дело, это реставраторы. Ты, наверно, очень далеко забрела и на них наткнулась.
Как сложно удивить человека в наше время! Мне вспомнилась Лиза, с восхищением крутившая в руках «чародейную коробочку». Тогда я предложила съездить до деревни, проверить, лежит ли за рекой зарытый мной кошель. Камрад закатил глаза, но завёл мотор. На его подготовленной «ниве» по сухой грунтовке мы доехали до самой деревни. Там стояло три покосившихся домика. Я невольно посмотрела туда, где была избушка красношеего деда. Сейчас там колыхались гигантские борщевики, завезённые в эти края в сталинское время из Северной Америки. Мы спустились к ручью. Я увидела огромный пень от стоявшего здесь когда-то многовекового дуба. Видимо, он дожил до советского времени, и его спилили, когда он стал умирать. Все остальные деревья были, разумеется, другими, и найти место, куда я зарыла кошель, было непросто. Мы стали «пробивать» небольшой участок леса, и наконец, минут через тридцать, прибор подал слабый, но чистый сигнал цветного металла. Кошель оказался на глубине почти полуметра – удивительно, что металлоискатель вообще его обнаружил. Кожа давно истлела, в земле остались только монеты. Чтобы произвести впечатление, я предложила другу самому вытащить их все, пока я стою с закрытыми глазами. Когда он их достал, я, не открывая глаз, перечислила: десять полушек, семь денг, семь монет по пять копеек, два серебряных рубля и один золотой червонец. Всё оказалось верно. Камрад долго ещё молчал и разглядывал монеты. Это была удача. Мы понимали, что благодаря одному этому червонцу сможем оба не работать целый год, а может, и два. Я подумала о встающих спозаранку крестьянах, идущих убирать урожай, и вспомнила пословицу: «Барину вершки, а мужику корешки».
Международные новости
Июль, но по-сиротски холодно. Планово отключили горячую воду на две недели. Мыться приходится из ковша заранее подогретой водой.
Накопилось много журналов. Решила их разобрать, вырезать интересное, остальное выбросить.
Беру первую пачку. Выдвигаю лезвие канцелярского ножа. Вырезаю интервью с писателем, который известен тем, что не общается с журналистами. Он ёрничает и между делом сообщает о своей любви к украинским девушкам. Потом статья о быте ненцев, использующих мох вместо подгузников для детей. Из каждого номера вырезаю рубрику с короткими новостями со всего света: в Мексике обезглавили парня за статьи о криминалитете, стокгольмские голуби научились пользоваться метро, британец подмешивал жене в еду стероиды, в Германии раскрыта банда неонацистов, пенсионерка из Петрозаводска хранила в холодильнике труп найденного ею инопланетянина.
Ну и ну.
Болит спина. Надо делать специальные упражнения. Но не хочется. Снова берусь за журналы.
Оставляю статью про шизофрению, после которой хочется болеть ею всю жизнь; анекдоты Северной Кореи; фотографии со свадьбы английского принца.
Холодно. Иду на кухню. Пью чай с шоколадкой.
Вырезаю статью о знаменитом учёном-физике. «Почему люди не озабочены проблемой обратной сингулярности Большого Взрыва?» – удивляется он. На фотографии он в аудитории Кембриджского университета. Перечитываю. Мало что понимаю, но оставляю.
Листаю следующий журнал. Текст о фирме, которая за деньги сообщает, что возлюбленный хочет с вами расстаться. Интересный сюжет, думаю я. Слезаю с дивана, ищу блокнот. Записываю туда идею.
Пусть героиня, работающая в фирме расставаний, пойдёт на задание и влюбится в парня, которому ей нужно сообщить неприятную новость.
Власти Перу выпустили колоду игральных карт с портретами опасных преступников для полицейских, которые любят играть в карты; в Риме прошла конференция, посвящённая воспитанию следующего поколения священников-экзорцистов; ООН взяла на себя ответственность за отсутствие в Кении необходимого количества презервативов.
В спешке пролистываю: митинги, аресты, результаты выборов. Они уже забылись, как прошлогодние болезни, их сменили закрытия банков, нелогичные законы, дипломатический кризис, а также другие митинги, новые аресты, кандидаты на следующие выборы.
Мёрзну. Кроме того, хочу есть. Припоминаю, что в шкафу лежит гречка, но её жевать не охота. Надо идти в магазин.
Людям с нижних этажей ничего не стоит выйти на улицу – пройтись, заглянуть в супермаркет, выбросить мусор. Отделяющая их от внешнего мира граница настолько условна, что на улице они чувствуют себя почти как дома. Другое дело жители верхних этажей: спуститься вниз – целое путешествие. Даже если в доме есть лифт. Сверху всегда кажется, что на улице слишком холодно, очень жарко или чересчур сыро.
Я живу на одиннадцатом этаже.
Переодеваюсь, беру сумку, проверяю, лежит ли в ней кошелёк. Выхожу на улицу. Уже смеркается. Мимо идёт какой-то мрачный тип с бутылкой. Надо торопиться.
Беру в магазине молоко, картошку, помидоры, петрушку и сосиски. На сосисках написано: «Сделано в Московской области. Без ГМО. Без консервантов».
Меня почему-то радует, что они сделаны здесь, в родной Московской области.
Наверно, это областной патриотизм.
На улице сильный ветер. Пыль попадает в глаза. Моргаю. Иду домой. Укрываюсь в подъезде.
Дома делаю салат, кладу на сковородку сосиски.
Эквадорские преступники украли конфискованные наркотики. Адвокат из Австралии признался, что двадцать лет назад украл несколько монет из церковного фонтана и предстал перед судом. Выяснилось, что многие студенты медицинских университетов в Великобритании занимаются проституцией, чтобы оплатить образование и жильё.
Кошмар.
Спина опять болит. Делаю упражнения. С чувством выполненного долга бросаюсь на диван.
Беру вторую стопку журналов.
В Техасе обнаружены малолетние брат и сестра, живущие в брошенном школьном автобусе. Полиция Чили арестовала человека, укравшего пять тонн льда с древнего ледника Хорхе-Монт.
Стемнело. Выхожу подышать на балкон. Вечным огнём светятся окна многоэтажек.
Не забудь наклеить марку
Рефлекс цели состоит в том, что человек стремится к постоянно достигаемой, но никогда недостижимой цели. Как коллекционер. Скажем, собиратель почтовых открыток. Миллиарды открыток рассказывают о флоре и фауне, истории и науке, людях и вещах. Пополняют знания о прошлом изображениями исчезнувших картин и зданий, создают романтический образ эпохи, пропагандируют идеи, сообщают вчерашние новости. Но всё равно для большинства это всего лишь бумажки – «милые открытки» и «какая прелесть».
Можно собрать все существующие открытки в одном месте – теоретически. Практически – невозможно. Обычно коллекционер собирает открытки лишь на одну тему, чтобы сохранилась иллюзия достижимости цели – обладать всеми на свете открытками с морскими чудовищами, портретами политиков или кошками молочно-белого цвета.
Развитый рефлекс цели приводит к долгожительству. Кто станет умирать, когда не собраны все открытки с пятнистыми тюленями?
Некоторые любители открыток не собирают их, а только изучают. Этим и решила заняться Полина, размышляя над своей магистерской работой. Оставалось выбрать предмет изучения. У неё было несколько вариантов, но тянуло больше к исчезнувшей коллекции Ивана Леопольдовича Ямановского. Проблема, понятно, была в том, что коллекция исчезла. Зато о ней никто ничего не знал, а найти утраченное собрание и описать его историю – это было бы сенсацией. Проведя небольшое расследование, Полина раздобыла письма Ямановского к одному ленинградскому филокартисту.
В советское время центрами коллекционирования открыток были две столицы – Москва и Ленинград. Там были клубы филокартистов, на встречах которых читались доклады, проводились обмены и выставки. Ямановский жил в городке под Вологдой. Иногда он садился в автобус и ехал в Вологду на эти встречи. С некоторыми коллекционерами вёл бумажную переписку.
Из писем Полина узнала адрес Ямановского и предположительное содержание его коллекции. Он собирал открытки, посвящённые вологодским памятникам природы и архитектуры, а особый интерес питал к карточкам с уничтоженными храмами, о чём приходилось помалкивать и искать дореволюционные открытки с осторожностью. Он был учителем истории, что помогало ему оправдывать свои визиты в идеологически чуждые власти места вроде поповских домов.
Ямановский любил свою работу и часто писал о том, как он с учениками устраивает любительские археологические раскопки, реставрирует дореволюционные предметы, а в начале семидесятых он сообщал, что открыл с учениками краеведческий музей.