– Неужели я выгляжу сумасшедшим? – вопрошал он. – Тому, кто считает меня безумным, стоит проверить собственное психическое здоровье. – Он выдержал паузу, обдумывая свои слова, и рассмеялся: – Звучит диковато, да? Сумасшедшие всегда считают психами других.



Все выходные Римус развлекал гостей в своих тюремных хоромах. Бланш Уотсон пришла сказать, что сообщила новости его сестре и ее мужу. Джон Роджерс, приятель-репортер из “Сент-Луис пост-диспатч”, тоже нанес визит и был потрясен сдержанностью Римуса. “Я никогда в жизни не видел его таким спокойным, как через три дня после убийства, – вспоминал он. – Он оказался совершенно другим человеком”. Если Римус и был сумасшедшим, как думал прежде Роджерс, его разум чудесным образом стремительно исцелился.

* * *

В понедельник 10 октября 1927 года присяжным потребовалось всего девяносто минут, чтобы оправдать Рассмана, и Римус попросил Элстона участвовать в его защите. Кроме дел об убийстве, Элстон специализировался на скандальных разводах и однажды отсудил для жены 100 000 долларов алиментов – вдвое больше, чем было предусмотрено брачным контрактом (помимо прочих прегрешений, муж обвинялся в том, что настоял, чтобы слуги ели с ними за одним столом, и при этом беседовал исключительно с ними).

– По настоятельной просьбе моих друзей я принял решение пригласить адвоката Элстона к сотрудничеству в данном процессе, – объявил Римус. – Римус сам справится с защитой себя, но мистер Элстон будет его помощником.

Они принялись разрабатывать стратегию. Первый пункт повестки: ответ на обвинения – “невиновен”. Но почему невиновен, по какой причине? Один из вариантов – это было “убийство при смягчающих обстоятельствах”.

Они могли предъявить список неопровержимых проступков Имоджен – похищение его денег и всех активов, измена с Доджем – и настаивать, что ее неблаговидное поведение оправдывает его поступок. Более того, ее поведение породило его реакцию – изначальная искра насилия разгорелась, и пламя охватило их жизни. Она была безнравственной женщиной, и потому Римус имел моральное право убить ее. Это был самый старый и самый распространенный прием защиты.

Второй вариант: временное помешательство, или, говоря юридическим языком, “транзиторная невменяемость”. Обоснование такое же, с использованием вероломства Имоджен как объяснения того, что именно спровоцировало ее гибель. Храни она верность мужу, у Римуса никогда не начались бы приступы, провалы в сознании, полностью разрушавшие рациональное мышление. Временное помешательство отлично объясняло и мерцающие звезды, и светящееся гало, преследовавшее его и нашептывавшее приказы убить.

Римус отлично помнил прецеденты, когда защита строилась на доказательстве временного помешательства. Впервые этот аргумент был успешно применен в деле Дэниэла Сиклса, будущего генерала Гражданской войны, который убил Филипа Бартона Ки II, сына Фрэнсиса Скотта Ки, автора “Звездного знамени”[37]. Зимой 1859 года Сиклс получил анонимное письмо, в котором сообщалось, что у его молодой жены Терезы роман с Ки. Поставленная перед фактом Тереза составила и подписала признание, сознаваясь в неверности с типично викторианской велеречивостью: “Я совершила то, что свойственно порочным женщинам”. На следующее утро Сиклс, запасшийся тремя пистолетами, трижды выстрелил в Ки, последний раз в упор.

В команду защитников Сиклса входил Эдвин Стентон, известный адвокат и будущий военный министр при Аврааме Линкольне. В ходе процесса Стентон изобрел мотив, прежде неопробованный американской системой правосудия, – дескать, рассудок обвиняемого был помрачен изменой жены, он убил Ки не хладнокровно и обдуманно, а в приступе “мимолетного умоисступления”. Присяжные совещались всего час и вынесли вердикт “невиновен”. Услышав это, Стентон легкомысленно сплясал джигу.

Не так давно, в 1907 году, эксцентричный питтсбургский миллионер Гарри К. Тау предстал перед судом за убийство прославленного нью-йоркского архитектора Стэнфорда Уайта. Подсудимый долгое время таил злобу на Уайта, убежденный, что это по его наговору был исключен из престижного манхэттенского мужского клуба. Неприязнь усугубил причудливый любовный треугольник: бессовестный распутник Стэнфорд Уайт настойчиво обхаживал пятнадцатилетнюю модель и танцовщицу Эвелин Несбит. На одном свидании он напоил ее шампанским и изнасиловал. Простив своего “ласкового вампира”, девушка продолжила отношения с ним.

Однако у Несбит имелся еще один пылкий поклонник – Тау, который не пропускал ни одного ее представления, осыпал подарками и возил на каникулы в Европу. Там, в роскошном парижском отеле, Несбит по секрету рассказала Тау о пережитом насилии. “Той долгой ночью [Уайт][38] становился для меня все чернее и чернее, с каждым произнесенным ею словом, – написал позднее Тау. – И это чувство усиливалось день за днем, месяц за месяцем”. Женившись на Несбит, Тау пестовал ненависть к Уайту. Наконец, во время концерта в Мэдисон-сквер-гарден, он подстерег Уайта и трижды выстрелил в него, воскликнув: “Это за то, что ты обесчестил мою жену!”

Адвокат Тау заявил, что его клиент пережил приступ безумия, – этот термин впервые прозвучал на громком процессе – и утверждал, что Тау “в течение трех лет страдал от расстройства мозга, кульминацией которого стало убийство”. Обвинитель презрительно фыркнул, выслушав это объяснение, и обратился к присяжным: “Если единственное препятствие, которое отделяет гражданина от его недруга, это приступ безумия, тогда пускай каждый из нас носит при себе оружие”. Первый состав присяжных не пришел к единому мнению, но второй заключил, что Тау “невиновен по причине невменяемости в момент совершения преступления”.

Но вовсе не Сиклс и Тау пришли на ум Римусу. В бытность свою адвокатом в Чикаго сам Римус использовал аргумент временного помешательства для защиты клиента, и сейчас он в мельчайших деталях припоминал обстоятельства того дела.

Ночью 16 октября 1913 года консьерж отеля “Шерман-Хаус” в Чикаго получил жалобу на шум в номере 1105. Вызванный детектив обнаружил, что дверь в номер открыта, а пол и стены залиты кровью. Мужчина, позже опознанный как Уильям Ченей Эллис, стоял у двери в ванную комнату. На кровати лежала женщина, лицо ее частично скрывал носовой платок, а горло было перерезано – рваная улыбка от уха до уха. Также были выявлены огнестрельные ранения, пули попали в голову и в сердце. Мужчина в ванной был одет в женское кимоно и сжимал в зубах сигару.

Эллис, богатый торговец кожей из Цинциннати, был женат на Элеанор, известной “светской львице”. Она приехала в Чикаго навестить родных, а Эллис, подозревавший жену в измене, отправился следом за ней. В полицейском управлении он сделал обстоятельное признание:

Я выстрелил, когда она лежала на кровати. Она не спала, но не видела мой револьвер. Первая пуля попала ей в грудь. Брызнула кровь, и, кажется, я сошел с ума. Она приподнялась и умоляла сохранить ей жизнь. А я превратился в дикое животное и стрелял вновь и вновь. Она повалилась и замерла неподвижно. Я орал на нее и в помешательстве разрубил перочинным ножом ее округлое белоснежное горло. И внезапно понял, что натворил. Я хотел умереть. Я выстрелил в себя и пытался перерезать себе горло. Когда я подумал, что покончил с этим, я лег рядом с ней и целовал ее стиснутые губы, пока жизнь покидала ее.


Когда Эллис нанял Римуса защищать его, адвокат уже поднаторел в физиологии и психологии сумасшествия. Он много и жадно читал, проглатывая любую книгу на стыке медицины и права и постепенно увлекся теориями Ричарда фон Крафт-Эбинга, всемирно известного австро-германского психиатра. В 1879 году тот опубликовал “Учебник безумия”, который был переведен на английский и вскоре стал культовой книгой американских медицинских и юридических специалистов. Отдельную главу Крафт-Эбинг посвятил “транзиторному помешательству”, описав симптомы и проявления этого состояния, которые Римус тщательно изучил.

– “Стремительное достижение пиковой фазы заболевания с крайне незначительными колебаниями интенсивности, внезапное и полное прекращение приступа с немедленным восстановлением прежнего психического состояния…”

– “Формами нарушения сознания при временном помешательстве могут быть состояния сонливости, сопора, ступора и полузабытья”.

– “Состояние в целом носит характерные черты интенсивного церебрального раздражения… пациент впадает в буйство и бред… Любая реакция в нервных речевых путях находит выражение в невнятном вое и воплях, лишь эпизодически в бессвязном потоке мыслей можно различить отрывочные слова и фразы”.



В марте 1914 года, после двухнедельного процесса, Римус выступил с пятичасовой заключительной речью. В ней он подробно изложил, как Эллис впал во временное помешательство, когда застрелил жену.

– Господа присяжные, – подвел он итог, – лучшее, что есть во мне, недостаточно хорошо для этой несчастной жертвы обстоятельств… Если бы я думал, что бедняга Эллис убил свою жену – очаровательную женщину и любящую мать его детей, – если бы я думал, что этот человек, которого вы видите перед собой, понимал, что творит, в тот миг, когда убивал несчастную женщину, я бы сказал вам: повесьте его. Да, разорвите его на части, четвертуйте. Но если вы не верите, что он был в здравом уме, – если вы считаете, как ясно продемонстрировала защита, что он был безумен, – тогда ваш долг как граждан оправдать его.

Прокурор пытался поставить под сомнение аргумент “временного помешательства”. Он заявил, что Римус смог бы убедить психиатров “поклясться, что и у Брута был «припадок» ровно перед тем, как он всадил кинжал под седьмое ребро своего старого друга Юлия Цезаря… Неужели возможно, чтобы человек в гневе убил свою жену, а потом двенадцать добрых мужчин сказали: «Что ж, бедолага, у тебя был припадок. Припадок закончился. Небо очистилось; и бог с ним, с преступлением»? Нет, не верю”.

Присяжные вернулись с обвинительным вердиктом, но смягченным компромиссом. Эллиса не отправили на электрический стул, как того требовал обвинитель. Он даже не проведет остаток дней в тюрьме, получив всего лишь пятнадцать лет. Как похвалялся перед прессой Римус, это означало, что на самом деле Эллис просидит лишь восемь с половиной лет и будет досрочно освобожден за хорошее поведение. Римус считал это победой.

Сейчас же, когда на карту была поставлена его собственная жизнь, он намеревался улучшить давний результат. “Как? Римус сумасшедший?” – потешался он над Элстоном, но именно такое решение было принято: он будет ссылаться на временное помешательство. Он перечислит все симптомы, которые проявились за последние два года, – буйство, бред, приступы агрессии, бессвязная речь – изложит историю своего безумия, предлагая присяжным прочувствовать крушение его разума.

Римус сменил тон в общении с прессой. Он отказался от дерзких выпадов, присмирел, теперь убийство представало чем-то вроде несчастья, которое произошло с ним в той же степени, что и с Имоджен.

Линию защиты он сформулировал в трех словах: “Мозг Римуса взорвался”.

* * *

Пока Римус договаривался с Элстоном, Тафт подобрал себе двух помощников. Карл Баслер, тридцати восьми лет, отпрыск одного из лучших семейств Цинциннати, успешно помогал Тафту во время процесса над “Толстяком” Рассманом. Уолтер К. Сиббальд, тридцати пяти лет, много лет был знаком с Римусом и даже представлял его в суде по делам о банкротстве, после того как Уильям Ченей Эллис отказался платить за услуги защитника.

Обвинители отыскивали доказательства преднамеренного убийства. Опросив давних врагов Римуса, они обнаружили мрачную и тяжкую улику: в 1923 году Римус, перевозя виски из Сент-Луиса в Цинциннати, возможно, убил шерифа в Индиане. Имоджен собиралась раскрыть детали этого преступления на своем бракоразводном процессе – как раз в то утро, когда была убита.

И еще кое-что изобличало мотивы Римуса. Адвокат Имоджен сообщил, что его клиентка отказалась подписать соглашение о разводе, потому что ей были известны подлинные размеры доходов Римуса – он был даже совладельцем бейсбольной команды “Цинциннати Редз”, – и эту информацию она также намеревалась обнародовать в зале суда. А Римус вообще не готовился к судебным слушаниям в тот день – вероятно, потому, что знал: развод никогда не состоится, он убьет ее.

Но с этими доводами обвинителям предстояло пройти сквозь трудный процесс – со множеством неясностей и психологических препятствий. И первое из них – статус Римуса как народного героя. Присяжных набирали из случайных людей, среди них наверняка могли оказаться немецкие иммигранты, ненавидевшие сухой закон и пившие спиртное “от Римуса”. У присяжных могли быть родственники и друзья среди тысяч людей, которые раньше работали на Римуса. Их дети могли играть в бейсбол на площадках в поместье Римуса, или заниматься плаванием в его бассейне, или толпиться за воротами его поместья, дожидаясь, пока он вырулит на своем лимузине и бросит по четвертаку в их протянутые ладошки.

Вдобавок еще и непростой вопрос с самой жертвой. Сухой закон пока проходил проверку в американском обществе, но такую же проверку проходил и вопрос о положении женщин. Многие мужчины по-прежнему вставали на дыбы при мысли, что их жены, матери и дочери теперь обладают правом голоса. Опасаясь, что на фоне развязных манер “эмансипе” мужчины “обабятся”, студенты мужского пола Университета Сиракуз организовали клуб, протестуя против “курения женщин, женщин в мужских ботинках и вторжения женщин в сферы, до настоящего времени сугубо мужские”. Даже те, кто одобрял “современных девушек”, могли счесть поведение Имоджен неподобающим – доказывающим, как оно и было на самом деле, что женщины способны на предательство так же, как и мужчины, и даже имеют наглость надеяться, что это сойдет им с рук.

* * *

Адвокаты разрабатывали стратегию защиты, а Коннерс продолжал поиски пропавшего имущества Римуса, размещая объявления в газетах по всей стране и в Канаде.

БАНКАМ, ДЕПОЗИТАРИЯМ, СОДЕРЖАТЕЛЯМ БАНКОВСКИХ ЯЧЕЕК, СЛУЖБАМ БЕЗОПАСНОСТИ И ИНВЕСТИЦИОННЫМ БРОКЕРАМЕсли какая-либо из вышеперечисленных структур в Соединенных Штатах и Канаде, особенно в провинциях Онтарио, Виннипег и Манитоба, располагает информацией о том, что Августа Имоджен Римус или она же под вымышленной фамилией Августа Имоджен Холмс, Августа Имоджен Браун, Августа Имоджен Грей, Августа Имоджен Кэмпбелл, Рут Холмс и Рут Римус, арендовала банковскую ячейку, открыла банковский счет и внесла ценности в качестве обеспечения залога, просьба уведомить об этом Джорджа Римуса, тюрьма округа Гамильтон, Цинциннати, штат Огайо.


Побывав в Лэнсинге, Коннерс поспешил к Римусу с победной новостью: он выяснил, что в этом городе Имоджен арендовала ячейку в отделении Американского государственного сберегательного банка. Некая дама “А. Г. Холмс” открывала ячейку в сентябре 1926 года и в последний раз наведывалась туда 13 августа текущего года. Дважды эта дама посещала банк вместе с Франклином Доджем, чья физиономия была знакома в Лэнсинге всем и каждому, поскольку это был его родной город. Коннерс показал менеджеру фотографию Имоджен Римус, и тот подтвердил, что Имоджен и “А. Г. Холмс” – одно и то же лицо.

Элстон, не мешкая, получил судебное предписание на вскрытие ячейки. Штат Мичиган, рассчитывая на солидный налог с возвращенного имущества Римуса, направил представителей проследить за этой процедурой. Додж заявил, что если Имоджен и завела какую-то ячейку в Лэнсинге, то он не имел понятия об этом и вообще встречался с ней только в обществе других людей – и никогда наедине. 26 октября Додж прибыл из Детройта в Лэнсинг одновременно с Элстоном и представителями банка, но тут же улизнул к себе домой, как только журналисты начали донимать его расспросами. Римус из тюрьмы комментировал события, заявив, что в банковской ячейке должна храниться сумма в 1 800 000 долларов в акциях, облигациях и сертификатах, “но одному Доджу известно, сколько там осталось”.

В присутствии Элстона, множества репортеров, государственных чиновников и представителей городских властей банковская служащая достала ключ из коробочки и подняла его повыше, демонстрируя всем. Чиновники одобрительно кивнули. Элстон вытянул шею. Журналисты занесли ручки над блокнотами. Служащая медленно вставила ключ в замок и повернула. Потом просунула руку в ячейку длиной в два фута и шириной в один[39], пошарила там влево-вправо, вперед-назад.

Когда она вытащила руку, та была пуста.

Отлично подвешенный язык

В последние дни перед процессом и обвинение, и защита спешили оформить документы дела. На встрече в Вашингтоне с присутствием Элстона и Баслера Элстон потребовал, чтобы Министерство юстиции “предоставило записи, которые, как говорят, содержат информацию о предполагаемых отношениях между Доджем и миссис Римус”. Если конкретно, Элстона интересовали материалы Томаса Уилкокса, специального агента, который занимался делом Доджа и не так давно предупредил Римуса об очередном посягательстве на его жизнь. Виллебрандт отклонила этот запрос, но предложила в качестве компромисса имена и адреса “лиц, которые могли бы обладать информацией, интересующей как государство, так и защиту”.

После встречи Баслер обратился к Дж. Эдгару Гуверу с куда более замысловатой просьбой. Если министерство намерено привлечь Доджа к ответственности, он надеется, что с этим подождут до окончания процесса по обвинению в убийстве. “Мы, разумеется, приложим все усилия, как и вы, – писал Баслер, – дабы не ставить в неловкое положение обвинение, если надлежащие действия против причастного лица могут быть предприняты и позже, а не только в настоящий момент”.

Гувер ответил уклончиво – не потому что намеревался ввести Баслера в заблуждение, а потому что и сам не знал, будет ли Виллебрандт отдавать Доджа под суд. “Мы оба занимаемся расследованием преступлений и наказанием за них, и, убежден, вы знаете, что наша позиция заключалась в том, чтобы сотрудничать по мере возможности”.

Настроенный отыскать уголовно наказуемый проступок, Гувер не переставал следить за Доджем. Он приказал спецагенту Уилкоксу “продолжать расследование до того, как будут сняты все вопросы” и затребовал имена всех информантов “по делу Римуса” и Доджа. Виллебрандт в свои поиски он не посвящал, как и не пересылал ей любопытную корреспонденцию от другого специального агента, действовавшего в Чикаго. “Я узнал из абсолютно надежного источника, – сообщал агент, – что некоторые газетные репортеры, особенно те, что представляют интересы Чикаго, отчаянно пытаются добиться какого-нибудь заявления, возможно от Джорджа Римуса, на основании которого они могли бы выстроить сюжет, связывающий бывшего агента Доджа с миссис Виллебрандт”.

Это донесение, помеченное как секретное, также легло в досье, собираемое на Доджа.

* * *

Репортеров, явившихся в его тюремные “апартаменты люкс”, Римус приветствовал вопросом: “Что будете пить? Скотч, бурбон или пиво?” Всего перечисленного у него имелось в изобилии, хотя сам он по-прежнему не пил. Пока гости потягивали спиртное, Римус пустился в бессвязный путаный монолог от третьего лица, уверяя, что тех, кто принял сухой закон, тоже надо бы судить, а присяжные должны осознавать лицемерие каждого из тех, кто обвиняет его.



Джордж Римус поставил на карту больше, чем кто-либо еще в этом деле. Джордж Римус и физически, и психически готовится к участию в деле. Джордж Римус больше не бутлегер. В суде появится адвокат Джордж Римус. Джордж Римус разбирается в законах… Репутация некоторых высокопоставленных персон пострадает, когда Джордж Римус поведает свою историю… Джордж Римус держал рот на замке. Он молчал про то, что исходило из самого Белого дома. Но сейчас Джордж Римус может говорить.



Он шагал от стены к стене, лицо его пылало, капли пота поблескивали на макушке.

– Что бы вы сказали, если бы я открыл вам, что… – и Римус произнес имя сенатора из Огайо, человека, которого знали все журналисты, но ни за что не назвали бы, – пил спиртное Джорджа Римуса? А еще один просил Римуса обеспечить его семейство алкоголем, необходимым для медицинских целей. Джордж Римус мог бы сам занять высокий политический пост, поскольку Джордж Римус имел непосредственное отношение к политике. Если Джордж Римус проиграет дело, Джордж Римус обратится в прах. Но не дрогнет. Если Джордж Римус победит, тюремные стены никогда больше не узрят его.

Когда журналисты поинтересовались его мнением насчет идеального состава жюри присяжных, он удивил их ответом:

– Я был бы счастлив, если бы меня судили двенадцать женщин… Нет на свете более жестокого и сурового судьи, чем женщина, осуждающая другую женщину, предавшую своего супруга.

* * *

Тафт, которого также преследовали газетчики, сгоряча пренебрег советом отца и выступил с комментарием относительно мотивов преступления Римуса: Имоджен знала, что ее муж замешан в убийстве шерифа в Индиане, и Римусу нужно было предотвратить публичное разоблачение. Римус из своей камеры назвал предположение “смехотворным”, и это определение поддержал прокурор штата Индиана, сообщивший, что ему ничего неизвестно о связи между Римусом и убитым шерифом. На самом деле в этом преступлении давно сознались двое бандитов, которые уже отбывали двадцатилетний срок в тюрьме в Коламбусе.

Тафт, поняв, что источник его подвел, решил не заикаться в суде об этом инциденте. Он все еще считал, что у обвинения достаточно доказательств преступных намерений Римуса и защита Римуса, как предсказывал его отец, будет уповать исключительно на эмоциональное сочувствие, которое неизбежно рассыплется под грузом фактов.

“Он часто говорит, что намерен доказать, будто страдал от умственного расстройства, – писал сыну Тафт-старший. – Я считаю, что он страдает исключительно от порочной атмосферы бутлегерства, от процедуры развода, от своей скандальной публичности и внимания прессы. В этом отношении он нормален, как человек, которому просто нечему больше радоваться. Язык у него хорошо подвешен, и тебе будет трудно помешать ему лгать о том, что он думал (якобы имея для этого основания) о планах его жены и ее вероятного любовника… Для тебя это реальная возможность извлечь практическую выгоду и шанс получить ценный опыт. Римус неизбежно создаст тебе хорошую рекламу, пока будет привлекать внимание к своей особе”.

Журналисты всей страны готовились к процессу Римуса, ни с чем подобным они точно никогда не сталкивались. Уилл Роджерс, любимый всеми актер и юморист, звезда эстрады, писал в своей знаменитой колонке в “Дейли телеграф”, перепечатанной в пяти сотнях газет для сорока миллионов читателей:

“Думаю, этого парня, Римуса, которого судят, следует считать героем. Он единственный в наше время мужчина, который сумел предвидеть будущее и пристрелил свою жену первым”.

Джентльмены из высшего общества

В понедельник 14 ноября 1927 года Римус готовился творить историю права, став первым человеком, который выступает в роли своего собственного адвоката, после того как заявил о своей невменяемости, – абсурд, порождавший вопросы и догадки авторов газетных колонок по всей стране. Если обвиняемый Джордж Римус сумасшедший, тогда почему адвокат Джордж Римус – не сумасшедший? Более того, если Джордж Римус-адвокат все же сумасшедший, почему он не заявил отвод самому себе в деле защиты Джорджа Римуса-обвиняемого? Джордж Римус-адвокат затевает разбирательство, в котором неизбежно будут нарушены процедурные нормы в отношении Джорджа Римуса-обвиняемого в части неподобающей помощи адвоката, – и, может, в этом и состоит план обоих Джорджей Римусов? Что же до заявления о временном помешательстве, возможно ли, чтобы Джордж Римус исцелился мгновенно, в тот самый момент, когда произвел роковой выстрел?

В сопровождении судебного пристава Римус прибыл в гражданский суд округа Гамильтон, в очках с черепаховой оправой, облаченный в синий костюм, крахмальную бежевую сорочку, черный галстук с жемчужиной, черные носки и туфли, определенно играя роль матерого адвоката, а не психически неуравновешенного обвиняемого. Накануне ему исполнился 51 год. Под мышкой он держал две книги – “Полный Уголовный кодекс штата Огайо” и “Медицинскую юриспруденцию” Уортона и Стайла, в другой руке нес свой “сундук свободы”, в нем лежали юридические справки, документы и открытка от Ромолы: “Дорогому Папе. Надеюсь, твой следующий день рождения будет гораздо счастливее”.

Улыбаясь, он замедлил шаг, приветствуя зрителей – домохозяек, врачей, коммерсантов, рабочих, – которые заняли очередь еще на рассвете, чтобы попасть на одно из 110 мест в зале суда.

– Жаль, что мы встречаемся в подобных обстоятельствах, – произнес Римус, протягивая руку. Помощники шерифа оттеснили девять сотен желавших ее пожать, сделав исключение для нескольких любопытствующих судей, не занятых в процессе, и адвокатов, жаждавших взглянуть на коллегу – безумного или ровно наоборот, – защищавшего самого себя по обвинению в убийстве. “Это невероятное зрелище, – писал репортер «Цинциннати инквайрер». – Толпы адвокатов, которых ни при каких обстоятельствах не заставишь появиться в зале суда, если не затронуты их личные интересы, явились послушать и увидеть этого грузного мужчину с сияющей лысой головой, который предстал в двойственной роли защитника и обвиняемого”.

В отдельном секторе расселись репортеры всех крупных изданий страны, а также представители различных немецкоязычных газет, стремившиеся хоть краем глаза увидеть König der Bootlegger (Короля бутлегеров). Опасаясь, что чрезмерное внимание прессы повлияет на ход процесса, судья Честер Р. Шук запретил использование в зале суда телеграфного оборудования, пишущих машинок, фотокамер на штативах и фотовспышек. Шук был избран на должность судьи всего год назад, это была его первая публичная должность, и он получил ее при полной поддержке и одобрении юридического сообщества Цинциннати. “Инквайрер” назвал его “отважным восходителем, которого не обескуражат невзгоды”, и он решительно намерен был с достоинством и благородством вести этот процесс, призванный стать вершиной его карьеры.

* * *

Римус занял место рядом со своим помощником Элстоном, разложил книги, поставил сундучок и потер руки, восстанавливая кровообращение. За столом справа сели Тафт, Баслер и Сиббальд, люди того сорта, кого Римус когда-то мечтал видеть на своих вечеринках, – наконец-то ему удалось обратить на себя их внимание. Позади судьи Шука на возвышении устроились три назначенных судом алиениста, которые должны были определить, действительно ли Римус был безумен в момент совершения убийства, и оценить текущее состояние его разума.

На Сикамор-стрит, соседней улице, меняли дорожное покрытие, зал суда наполнял лязг металла и скрежет гравия. Сто десять зрителей подались вперед, боясь упустить хоть слово.

– Вызовите присяжных, – распорядился судья Шук.

Одного за другим обвинение и защита выбирали будущих присяжных из семидесяти пяти мужчин и женщин. Закон штата Огайо предоставлял обвинению возможность отвести без указания причины четырех, а защите – шестнадцать присяжных, что определенно давало преимущество Римусу. Будут выбраны двенадцать присяжных и еще один дополнительный. Обе стороны единодушно отклонили нескольких кандидатов. Один мужчина уже был присяжным в текущем году. Другого сочли слишком старым. Несколько женщин сказали, что у них на попечении маленькие дети или больные члены семьи. Прочие не подошли из-за канцелярских ошибок в их повестках. Как только судья Шук зачитывал имя из списка, начинался настоящий допрос.

Баслер встал, пристально глядя в лицо фермера по имени Джон Траутман. Он желал выяснить, что известно присяжному о бутлегерском прошлом Римуса, о его партнерах, включая Джорджа Коннерса, который должен будет свидетельствовать в пользу друга.

– Вы знаете этого типа, Коннерса, которого прозвали шестеркой Римуса?

Римус вскочил с места:

– Он не шестерка, он мой секретарь!

Судья Шук поддержал протест.

– Со всем уважением, ваша честь, – ответил Баслер. – Мы не можем назвать этого типа Коннерса секретарем Римуса.

Римус резко сдернул очки и указал дужкой в сторону Баслера.

– Я протестую против того, чтобы мистера Коннерса именовали “этим типом Коннерсом”, – выкрикнул он. – Он такой же достойный джентльмен, как и мистер Баслер.

Баслер, не впечатленный возражениями Римуса, слегка перефразировал вопрос:

– Вам знаком этот тип Коннерс, который отбывал срок в Атланте одновременно с Римусом?

Римус описал левой рукой круг, словно заключая Баслера в мишень:

– Единственной целью подобного вопроса может быть только стремление создать предвзятое мнение у присяжного.

Судья Шук поддержал протест. Тем не менее Траутман ответил, заявив, что никогда не слышал о Коннерсе. Баслер, сочтя присяжного подходящим, передал его защите.

Римус взял слово.

– Тот факт, что я обвиняюсь в убийстве, – начал он, – и тот факт, что одновременно я сам выступаю в свою защиту, не создает у вас предубеждения против меня, обвиняемого?

Теперь возразил Баслер:

– Смешно думать, что умалишенный может задавать вопросы присяжным.

– Позиция защиты, – пояснил Элстон, – заключается в том, что обвиняемый был безумен лишь в момент совершения преступления.

– Защита утверждает, что обвиняемый сейчас безумен? – спросил судья Шук.

Элстон шагнул вперед и повысил голос:

– Защита утверждает, что Римус был безумен в тот момент; вопрос о его нынешнем состоянии должен быть решен в процессе рассмотрения доказательств по данному делу.

– Как суд может вынести решение по делу, если защита не сообщит о своем требовании? – возразил Шук. – Суду необходимо знать это сейчас.

– Не думаю, что у суда есть право требовать этого или требовать от меня ответа, – сказал Элстон. Римус черкнул несколько слов в блокноте. – Наша позиция – помешательство в момент совершения преступления, и присяжным не следует обсуждать его душевное здоровье во все прочее время.

Шук согласился с доводами Элстона и отклонил протест.

Римус встал и продолжил допрос Джона Траутмана. Тот факт, что его имя часто появлялось в газетах, создает у присяжного предубеждение?

Фермер озадаченно смотрел на Римуса.

– Иными словами, вы лично не имеете ничего против обвиняемого, мистер Траутман? Ваши семейные дела таковы, что чужие семейные проблемы не вызывают у вас неприязненных чувств?

Траутман ответил, что нет.

Римус одобрил присяжного, удовлетворенный ходом событий. Если жюри признает его сумасшедшим, в последующем слушании по этому поводу придется признать, что суд счел его достаточно вменяемым, чтобы опрашивать присяжных.

* * *

Каждое утро, в дождь и солнце, очередь около здания суда только росла. Репортеры рисовали портреты самых преданных зрителей: видавший виды рябой мужчина, который проворчал: “Вот те на, этот чертов Римус прижал-таки федеральное жулье”. Крупная дама в черном, прикусившая указательный палец на левой руке, так что кожа побелела. Старик, приложивший ладонь к уху, чтобы лучше слышать. Римус, чувствуя, как растет число его сторонников, произносил слова подчеркнуто членораздельно, словно наставляя группу непоседливых учеников: “об-ви-няаа-е-мый”; “на-сии-ли-ее” и даже “Дэээ-ни-эээлс”, когда речь зашла о винокурне “Джек Дэниэлс”.

С каждым новым присяжным вопросы становились все острее, обе стороны стремились вытащить наружу все возможные предубежденности. Тафт сразу же отклонял каждого, кто выступал против смертной казни. Он интересовался, может ли на присяжного повлиять заявление о том, что человек по необходимости взял на себя исполнение закона. Одного он выпроводил, когда тот признался: “Я был в таком же положении. Моя жена тоже сбежала с моими деньгами”. Фермерша, разводившая цыплят, казалась неплохой кандидатурой, пока ее не спросили, не повлияет ли на ее мнение о Римусе его бутлегерское прошлое. “Я не верю в бизнес, и я против любого, кто им занимается, – брякнула она. – Но я могла бы его простить”.

Еще одному Тафт разъяснил процедуру определения вменяемости человека, подчеркнув три критерия: “Обладал обвиняемый свободой воли для формирования намерения к убийству? Способен он был в момент совершения преступления оценить, совершает верный или неверный поступок? Понимал в тот момент, что совершает грех против законов Божьих и человеческих?”

Римус заявил протест. Существует более двухсот тестов, определяющих вменяемость, сказал он, и использовать только три указанных абсолютно недостаточно. Если суд соблаговолит выслушать, он охотно расскажет о шестидесяти таких тестах, которые он сам использовал, защищая своего клиента Уильяма Ченея Эллиса в Чикаго.

Судья Шук протест отклонил. Очко в пользу Тафта.



К вечеру четверга были отобраны двенадцать присяжных – десять мужчин и две женщины, с разным прошлым и разного рода занятий: крутильщик сигар, пекарь, художник, коммивояжер, бакалейщик, торговец спиртным на пенсии, два фермера, два механика и две домохозяйки. В течение всего процесса они будут проживать в “Метрополь-отеле” без связи с внешним миром, получая газеты только после того, как судебный пристав вырежет оттуда все упоминания о Римусе. В пятницу, последний день отбора присяжных, обе стороны были готовы опросить оставшихся кандидатов, чтобы выбрать дополнительного члена жюри.

Судья Шук вызвал человека по списку, Римус обратился к присяжному.

– Меня лишили адвокатской лицензии в Иллинойсе после обвинения в нарушении сухого закона, – начал он. – Этот факт настроит вас против меня, если я буду выступать как свидетель?

– Нет, сэр.

Баслер заявил протест. Судья Шук велел присяжным выйти из зала, чтобы обвинитель мог обосновать свои возражения. У них есть доказательства, сообщил Баслер, что Коллегия адвокатов Чикаго в течение десяти лет стремилась лишить Римуса лицензии, а обвинение стало лишь удобным предлогом.

– Я протестую, с вашего позволения, – возразил Римус.

– Ну, присяжных здесь нет, – сказал судья.

Римус вскинул вверх сжатый кулак – этот его жест стал уже привычным за минувшую неделю.

– О нет, ваша честь. Вы дадите мне шанс быть выслушанным? Здесь присутствуют журналисты. Каждое слово, изреченное обвинением и обвиняемым, облетает всю страну и весь цивилизованный мир, с вашего позволения.

– Насколько мне известно, этот вопрос не обсуждался в прессе, – раздраженно буркнул Шук и, повернувшись к Тафту, попросил обвинение пояснить смысл протеста. Тафт повторил утверждение Баслера, что комитет по рассмотрению жалоб годами пытался лишить Римуса лицензии.

Римусу эти слова, прозвучавшие во второй раз – из уст Тафта, – отчего-то показались невыносимым оскорблением, которое он не мог смягчить улыбкой, ироничным поклоном или саркастической репликой. Он начал постепенно наливаться кровью, от основания шеи краснота поползла выше, охватывая кадык, затем щеки и все лицо, заливая проплешину на макушке, и под конец вся его голова запунцовела, как роза в цвету.

– Отличное заявление со стороны сына председателя Верховного суда! – выкрикнул Римус, и его левая рука завертелась, как пропеллер, разворачивая массивную фигуру – к Тафту, к зрителям, к репортерам, к судье Шуку, вновь к Тафту. – Он знает, что человека обвиняют в убийстве, и делает подобные заявления исключительно для того, чтобы вызвать к нему предубеждение, неизбежное из-за присутствия здесь представителей прессы.

Упомянутые представители торопливо строчили в своих блокнотах, фиксируя каждую деталь выступления Римуса: “Лицо багровое, слова разят, как удар шпаги… Разъяренный Римус, по-прежнему неукротимый Римус…”

Рука Римуса крутится все быстрее, описывая все более широкие круги. Слезы струятся по лицу. Голос срывается на фальцет.

– Он знает, что ни в одном органе правосудия подобного рода заявления не будут приняты без доказательств. – Римус рывком обернулся, оказавшись лицом к лицу с Тафтом. – Обвиняемый имел удовольствие в свое время выступать перед главой Верховного суда. (Намек на Тафта-отца.) Но как же жалки побеги этого прославленного древа.

Римус вертелся на месте и размахивал руками. Слезы брызгали в стороны при каждом повороте головы, как летят веером капли пота у боксера после пропущенного сильного удара. Голос взмывал ввысь и ломался под напором его страсти.

– Пять сотен судей и членов Чикагской коллегии добровольно явятся сюда в качестве свидетелей.

Он двинулся к Тафту, вращая рукой, этот жест должен был продемонстрировать его грозную силу и намерения.

“В слепой ярости, – строчили репортеры, – он себя не контролирует, его могучая шея и грузное тело мелко дрожат…”

Их разделял только стол. Римус, как молотом, грохнул по нему кулаком.

– Парень! – проревел он. – Встреть я тебя в коридоре, прибил бы на месте.

Тафт сидел спокойно и неподвижно, с невозмутимым видом.

На ноги вскочил Баслер.

– Отвали отсюда – или я тебе врежу! – рявкнул он Римусу.

– Да что ты! – Римус подступил ближе. – Ты не лучше прочих. Лакал мою выпивку не пинтами, а бочками.

Несколько приставов протиснулись между противниками, создавая живой барьер.

– Мистер Римус, – вмешался судья Шук, – я уже дважды предупреждал вас. И предупреждаю вновь: если подобное повторится, я приму меры по недопущению вас к процессу в качестве собственного адвоката.

– Да, благодарю вас, ваша честь, – уступил Римус и обернулся к столу для прессы: – Ну как? – И смахнул пот со лба. – Я произвел впечатление?

* * *

После одобрения кандидатуры дополнительного присяжного жюри приступило к исполнению официальных обязанностей: загрузилось в автобус с целью посетить два пункта, имеющих отношение к делу, – особняк Римуса и Эдем-парк. Репортеры увязались следом, образовав колонну из седанов и пикапов, которая направилась в верхнюю часть города. Припарковались вдоль Эрмоза-авеню, черные чугунные ворота главного входа в особняк Римуса оказались открытыми. Огромные залы пугали своей пустотой, ничем не напоминая о радостном прошлом.

Зато они наткнулись на Мари Римус, мать обвиняемого, крошечную седую женщину, которая на ломаном английском пригласила гостей последовать за ней.

– Я нужна сейчас мистеру Римусу, – сказала она, ни разу не назвав своего сына Джорджем. Она показала визитерам зал для карточных игр, бальный зал, столовую, спальню “мистера Римуса” (одинокая кровать, на стене фотография сына с матерью), повела за двери с вынутыми из них стеклами витражей, в бильярдную, где единственным предметом остался бильярдный стол красного дерева.

– Слишком тяжелый, она не смогла его утащить, – старушка похлопала ладонью по дереву, – иначе и его бы здесь не было.

Приставы завершили осмотр и выпроводили присяжных наружу. Мать Римуса пошла за ними. В этот вечер, как и всегда, старушка собиралась отнести сыну кастрюльку Hasenpfeffer, традиционного немецкого кроличьего рагу.

– Он был таким хорошим мальчиком, пока не женился на той женщине, – жаловалась она. – Бедный мальчик, он всегда так хотел иметь собственный дом, а все, что ему осталось, – вот это пустое место.

Присяжные направились в Эдем-парк, они шли по извилистой дорожке к беседке Спринг-хаус, где пожарные уже давно замыли следы крови.

Алиенист № 1

Помимо наблюдения над процессом, трое врачей, специалистов в области психиатрии, должны были провести физическое и психиатрическое обследование Римуса. У первого, доктора Дэвида Вольфштайна, было впечатляющее резюме: выпускник медицинского колледжа Огайо в 1889 году; заведующий психиатрическим отделением больницы Цинциннати; профессор психиатрии в Университете Цинциннати; член Американской неврологической ассоциации; три года стажировки в европейских клиниках нервных и психических заболеваний.

Еще до встречи с Римусом в тюрьме округа Гамильтон доктор Вольфштайн в общих чертах набросал направление их беседы. Он собирался изучить семейную историю Римуса, состояние его психики до и сразу после убийства, его способность к рассуждению и волеизъявлению, его отношение к закону, представление о правильном и неправильном. Доктор полагал, что “транзиторное маниакальное помешательство” – термин, который в последнее время утратил популярность, – точнее описывать как бред, обычно сопровождающий лихорадку или пневмонию. В подобном состоянии пациент может действовать как временно помешавшийся, и оно сопровождается возбуждением и потерей памяти.

На первый взгляд Римус производил впечатление успешного дельца, внимательного к своему гардеробу и внешности и “безукоризненно” чистоплотного. Римус приветствовал Вольфштайна как гостя, показал ему все пять комнат своих тюремных апартаментов, обратив внимание на библиотеку, запасы алкоголя и на помещение, где он боксировал с тенью посреди ночи. А потом устроил для доктора экскурсию по своей жизни, начав с родителей, немецких иммигрантов, бремени помощи семье, ночей на полу дядиной аптеки, отца-алкоголика. В школе он хорошо учился, не отставал от класса. Изучая фармакологию, возглавил студенческую забастовку против экзаменов, которые счел чрезмерно “суровыми”. Относительно ситуации с первым браком – полагал, что жена “была вправе” требовать развода. Он тепло говорил о Кларенсе Дэрроу как о наставнике в те времена, когда сам Римус был начинающим молодым адвокатом в Чикаго. Он тогда возглавлял команду по водному поло чикагского спортивного клуба и был активным членом Общества за отмену смертной казни. Но юриспруденция “подорвала его силы”, что отчасти стало причиной его ухода в бутлегерство.

– Не кажется ли вам, – поинтересовался доктор, – что такой бизнес был и огромным напряжением, и огромным риском?

– Пожалуй, что так, – согласился Римус, – но все же не настолько серьезной нагрузкой, как уголовные дела в суде.

Чуть подавшись вперед в кресле, доктор осведомился насчет сексуальной жизни обвиняемого.

– О… – Римуса отчего-то удивил вопрос. – Я такой же, как и все мужчины, но вовсе не такой дурной, как большинство из них. Я имел массу возможностей, но не пользовался ими. Любая женщина могла оказаться у моих ног, если бы я пожелал, но я не злоупотребил своей властью.

Вольфштайн отметил, что у Римуса, кажется, не наблюдается сексуальных отклонений или склонности к извращениям. Тем не менее он назначил анализы, чтобы определить, не страдает ли Римус психическими нарушениями, вызванными сифилисом. Манеру общения Римуса он счел “гармоничной”; обвиняемый смеялся, шутил и демонстрировал сарказм в нужные моменты. Доктор отметил, что хотя прежде, по слухам, Римус реагировал “как сумасшедший” на упоминание Франклина Доджа или Имоджен Римус, однако он десятки раз произнес эти имена без всякого аффекта. Доктор заключил, что в данный момент у Римуса “ясное, здравое, логичное мышление”.

– Когда примерно, – спросил он, – вы начали обдумывать идею убийства миссис Римус?

Римус поразмыслил над вопросом.

– Это началось со слухов о ее недостойном поведении вскоре после того, как меня перевели из тюрьмы в Атланте.

Если доктора и удивило признание в преступном намерении, то виду он не подал.

– А когда впервые угрожали миссис Римус?

– Когда вернулся домой в Прайс-Хилл, – сказал Римус, – и увидел, во что она превратила дом.

Он угрожал ей по телефону и точно помнит, что сказал: “Я достану тебя, даже если придется гнаться за тобой до Китая”.

Доктор записал “симптомы безумия или приближающегося помешательства” – регулярно возникающее гало, мерцающие звездочки.

– Когда вы приняли решение убить миссис Римус?

Когда узнал, что она намерена убить его первым, ответил Римус, “я услышал, она наняла громил в отеле «Синтон»”. Не обнаруживая ни малейшей потери памяти в связи с транзиторным помешательством, Римус в красках припомнил утро 6 октября. Он помнил тяжесть револьвера в руке и как эта тяжесть исчезла, когда он выстрелил и отбросил оружие. Никогда не забудет испуганный взгляд человека, который подвез его до вокзала.

– Вы понимали, что придется отвечать за содеянное? – спросил доктор.

Это был обдуманный, тщательно сформулированный вопрос, поскольку Римус заявлял, что он был “неуправляемо безумен” в момент убийства.

– Я знал, что мне придется ответить за это по закону, – сказал Римус.

Доктор кивнул; еще одно доказательство преднамеренного действия.

– Когда, по вашему мнению, вы вновь обрели разум?

– Через шесть, или восемь, или двенадцать часов после того, как все было кончено. Я почувствовал себя свободным, абсолютно свободным.

– Почему вы убили ее?

– Из принципа, я убил ее из принципа. Миссис Римус была женщиной такого сорта, которую следовало устранить ради блага общества.

И тут же, не переводя дыхания, Римус, как будто сообразив, к чему ведут расспросы доктора, повернул вспять. Он якобы решил ее убить только в тот момент, когда увидел ее “смеющейся и игривой” у выхода из отеля “Алмс”. Он цитировал работы Чезаре Ломброзо, итальянского криминолога, знатока криминальной науки.

– Психологи, – рассуждал Римус, – признают, что каждый человек, совершающий преступление, безумен.

Он отрицал, что совершил убийство обдуманно.

Доктор оценил внезапную перемену тона Римуса. Возможно, это тоже было частью спектакля.

– Моя защита основывается на признании временного маниакального помешательства, – напомнил Римус. – На этом основании я добился оправдания мистера Эллиса.

Преступные намерения

В первый день официального начала процесса зрители начали собираться раньше, чем обычно, и разом хлынули в двери суда. Предприимчивый барыга размахивал билетами с надписью “РИМУС СУД ПРОПУСК: Зал судебных заседаний округа Гамильтон, $1.25”. Шериф шуганул его прочь. За сидячие места случилась бешеная жесткая схватка, зал заполнился в считаные минуты, те, кому мест не хватило, теснились вдоль стен. Те, кого совсем не впустили в зал заседаний, образовали очередь в коридоре, рассчитывая, что кто-нибудь выйдет и освободится местечко. Никогда прежде здесь не собиралось столько людей, среди присутствующих – знаменитые адвокаты, жаждавшие услышать, как Римус будет произносить вступительную речь. Во время заседания дежурили пятеро дополнительно вызванных помощников шерифа, по двое позади столов обвинения и защиты, еще один прохаживался по залу. Римус вошел, сжимая под мышкой металлическую коробку, которую позволил осмотреть помощникам шерифа. Внутри они обнаружили лишь бумаги и лимон, разрезанный на две половинки.

Судья Шук объявил порядок заседания:

– Каждая сторона имеет в своем распоряжении два часа. Каждая сторона должна конкретно и предметно изложить свое дело. Без эмоциональных заявлений и без дискуссий. Это должно быть простое изложение фактов, которые могут быть подтверждены доказательствами.

Римус встал и, указывая толстым пальцем себе на горло, надтреснутым голосом произнес:

– Ваша честь, у меня очень…

Не успел он договорить, как судья Шук велел ему сесть на место. Обвиняемый вытащил блокнот и ручку и шумно принялся сосать лимон. Сиббальд, отодвинув стул, встал и обратился к жюри.

– Мы собрались здесь, чтобы предъявить обвинение в преднамеренном убийстве – и ни в чем ином, – начал он. – В этом Римуса поддерживали и подбадривали остальные члены его банды.

Элстон опротестовал формулировку “преднамеренное убийство”:

– Признается факт смерти вследствие неестественных причин, но не преднамеренное убийство. Преднамеренное убийство предполагает наличие определенных элементов, которые еще нужно доказать.

Судья Шук отклонил протест, но предоставил Элстону другую возможность: он примет доказательства защиты за последние два года – с 1925 года вплоть до дня смерти Имоджен.

Сиббальд продолжил говорить. В отведенные ему два часа он обосновал наличие преступного намерения, согласно которому Римус давно планировал убийство и заранее готовил линию защиты. Его сообщники, и в первую очередь бухгалтер Бланш Уотсон, совместно придумали множество уловок и хитростей, чтобы казалось, будто в преступлении виновен один лишь Римус.

– После того как мы продемонстрируем вам, – завершил Сиббальд, в последний раз пройдясь вдоль скамьи присяжных, – что обвиняемый хладнокровно и обдуманно, целенаправленно, намеренно и жестоко выстрелил в беззащитную женщину и убил ее, мы будем просить вынести вердикт, предполагающий максимальное наказание.

Как только Сиббальд вернулся на место, к жюри расслабленной походкой двинулся Элстон.

– Предполагалось, что в этом процессе со вступительной речью выступит сам обвиняемый, – пояснил он. – Но по причине серьезных проблем с голосом он попросил меня произнести речь вместо него.

Публика ответила ропотом разочарования.

– Мы рассчитываем продемонстрировать вам, дамы и господа, что в тот момент, когда Джордж Римус произвел выстрел, унесший жизнь Имоджен Римус, он не владел собой, не был нормальным здравомыслящим человеком, не был способен к умыслу, размышлению, предварительному обдумыванию и намерению убить.

Он сделал паузу. Стало слышно, как Римус с хлюпаньем высасывает сок из половинки лимона.

Элстон продолжал:

– Будут представлены доказательства, что до того, как сесть в тюрьму Атланты, он жил со своей женой Имоджен Римус; что отношения между ними были исключительно нежными и крепкими; что после его заключения под стражу эти отношения продолжали носить тот же характер, и миссис Римус даже приезжала в Атланту, чтобы часть времени проводить там рядом с мужем. Будут представлены доказательства, что их чувства были настолько сильны, что она, ползая на коленях, отмывала полы в его камере.

Судебный художник набросал портрет Римуса, впившегося в свой лимон. Элстон назвал главного злодея этой истории, агента Министерства юстиции Франклина Л. Доджа, и подлинное преступное намерение – результат сговора между ним и Имоджен. Этот сговор и стал причиной “психического состояния”, от которого Римус страдал в течение двух лет – вплоть до дня, когда произвел роковой выстрел. Этот заговор, зародившийся в Атланте, когда Римус находился за решеткой, включал в себя и доносы в иммиграционное ведомство, и кражу денег и ценностей (“даже канделябров и привинченных к стенам диванов”), и разнообразные планы его убийства.

– Я не стану излагать все подробности этого сговора, – сказал Элстон. – Могу лишь упомянуть некоторые самые яркие моменты. Мистер Римус обратил мое внимание на определенные факты.

Впервые за все утро Римус встал с места. Шерифы подобрались, ожидая схватки.

– Простите, – произнес он негромко и хрипло. – В протокол внесено, что я потерял голос?

– Все, что вы говорите, стенографируется, мистер Римус, – ответил судья Шук.

– Миссис Римус неоднократно заявляла, что намерена выйти замуж за Доджа, как только получит развод, – продолжал Элстон. – И эти факты обвиняемый прокручивал в голове тысячи раз на дню… И чем больше он думал о них, тем глубже они проникали в его разум, застревали там и терзали его.

К концу отведенных ему двух часов Элстон сказал, что убежден – присяжные сочтут обвиняемого невиновным по тем статьям, что ему вменяются.

– Благодарю вас, – закончил он и сел.

Задняя дверь чуть приоткрылась, впуская тонкий лучик солнечного света. Вошла Рут Римус, вся в черном, лишь стук ее каблучков нарушал воцарившуюся в зале тишину. Она прижимала к лицу носовой платок и сохраняла самообладание, пока не увидела отчима и не разразилась слезами. Римус заморгал и потянулся за платком, но так и не заплакал.

Алиенист № 2

Эрл Армитидж Бейбер, управляющий больницей Лонгвью в Цинциннати, специализировался на лечении “психических расстройств”. Помимо того, что наблюдал за Римусом во время процесса, он еще опрашивал его по четырем различным делам в окружной тюрьме Гамильтона. Бейбер с уважением относился к работам Крафт-Эбинга, которые сильно повлияли на Римуса, однако определение сумасшествия, данное этим психиатром, считал устаревшим. Сам Бейбер трактовал это состояние как “продолжительное отклонение от нормальной способности человека думать, действовать и чувствовать”. Впрочем, он признавал, что о сумасшествии в современной медицинской науке написано больше, чем о какой-либо иной болезни, и потому невозможно вместить столь сложное явление в несколько кратких слов. Из двадцати пяти определений безумия, данных различными врачами, ни одно не повторялось.

– Неужели вам неизвестно, что нельзя лишать человека жизни? – спросил доктор Римуса.

– Разумеется, известно.

– А что такое, по вашему мнению, убийство Доджа – это дурной поступок?

– С точки зрения морали – нет. С позиции закона – да.

– Как это понимать?

– Ну послушайте, у этого человека, вне всякого сомнения, тьма врагов. Он предал каждого, с кем имел дело, этот господин Додж.

Доктор осведомился, задумывался ли Римус о последствиях убийства жены.

Римус запнулся, взглянул прямо в лицо доктору и произнес:

– Мне все равно, обращусь я в прах или нет.

Провалы в памяти

В подтверждение своей теории о преступном намерении обвинение вызвало Эдварда Т. Диксона, адвоката Имоджен в деле о разводе. Он подтвердил, что вечером накануне гибели Имоджен приходила к нему в офис.

– Готовы ли были ваши свидетели явиться в суд на следующий день? – задал вопрос Сиббальд.

– Да.

– А вы были в суде в тот день?

– Нет, – ответил Диксон и добавил, что помчался в больницу, едва услышав о том, что случилось в парке.

Следующий вопрос Сиббальд тщательно обдумал. Ему требовалось подчеркнуть, что Римус никому не посылал повесток, – это означало, что он не планировал вызывать свидетелей, поскольку заранее знал, что никакого развода в суде не будет.

– Известно ли вам, что обвиняемый Джордж Римус посылал повестки…

– Протестую, – перебил Элстон.

Судья отклонил протест и обратился к Диксону, повторяя вопрос:

– Известно ли вам, что обвиняемый вызывал на судебное заседание свидетелей?

– Да.

– Он рассылал повестки? – перехватил инициативу Сиббальд.

– Могу я быть выслушан, – вмешался Римус, – прежде чем прозвучит ответ?

Его больное горло чудесным образом исцелилось, и лимон сменила жевательная резинка.

Шук отклонил протест, но Римуса это не остановило:

– В деле было много показаний, ваша честь, много показаний.

– Прошу суд обратить внимание, – перебил его Сиббальд, – мы в данном вопросе обсуждаем не наличие показаний. Мы говорим о повестках.

Существенное уточнение. Показания свидетелей Римус собирал в начале 1926 года (предположительно, до того, как решил убить жену), а в повестках должна была значиться дата судебного заседания по делу о разводе – дата убийства Имоджен.

– Ваша честь, – возразил Римус, – протоколы показывают, что показания были получены на основании повесток.

Сиббальд всполошился. Несмотря на попытки Римуса запутать присяжных, выдавая повестки и показания свидетелей за одно и то же, истина не должна пострадать: обвиняемый не готовился к слушаниям по разводу, потому что планировал убить жену.

– Ваша честь, вы предупредите присяжных, что они не должны принимать во внимание это заявление? – настаивал обвинитель.

Судья Шук уступил. Но планам обвинения все же был нанесен урон. Сиббальд передал свидетеля для перекрестного допроса.

* * *

Надежды обвинения доказать преднамеренность убийства были связаны с существенным риском: для этого предстояло вызывать в суд Джорджа Клага, шофера Римуса, подозреваемого в соучастии в преступлении, но выпущенного под залог в 10 000 долларов. Обвинение собиралось доказать, что после выстрела Римуса Клаг уехал в Ковингтон, штат Кентукки, чтобы обсудить дело с Бланш Уотсон.

– Как давно вы знакомы с обвиняемым Джорджем Римусом?

– Примерно с 1919-го или 1920-го.

– Как давно вы знакомы с Джорджем Коннерсом?

– Всю жизнь.

Сиббальд подступил ближе к свидетельской скамье, точно зная, откуда именно хочет задать вопрос:

– В котором часу вы проснулись в день накануне убийства?

– Около пяти часов вечера, – сказал Клаг. Он проспал почти весь день, потому что работал предыдущую ночь, парковал автомобили у загородного игорного клуба. Проснувшись, Клаг отправился в ближайшее кафе. Туда ему позвонил Коннерс и попросил встретить Римуса в его номере в отеле “Синтон”.

Сиббальд вскинул руку, останавливая свидетеля.

– Вы помните, что две недели назад в кабинете прокурора рассказывали нам, что вы вместе с ним встретились с Римусом в лобби отеля и сели в машину?

– Нет, этого не помню.

Сиббальд оглянулся на Тафта и Баслера. Он промолчал, хотя был взбешен этим ответом.

– Разве вы не говорили мне об этом? – повысил голос Баслер.

– Не припоминаю, – невозмутимо проговорил Клаг.

– Не помните, как сказали мне, что встретились с Коннерсом и взяли у него ключи от машины? – не отставал Сиббальд.

– Не уверен, что видел его там, – пожал плечами Клаг. – Но, кажется, говорил вам об этом, да.

– А помните, как говорили мне, что не поднимались в номер Римуса?

Здесь вмешался Элстон и заявил протест, поскольку обвинение устроило перекрестный допрос собственного свидетеля.

– Нас застали врасплох, – признал Сиббальд.

– Хорошо, – согласился судья Шук. – Можете следовать вашей линии.

Сиббальд предпринял новую попытку, спросив, как долго Клаг оставался в номере у Римуса в тот вечер.

– Не больше десяти минут. И я никого там не видел, кроме мистера Римуса.

Сиббальд с трудом сдерживал злость. Обвинение утверждало, что убийство было спланировано в этом номере в это самое время в присутствии четырех человек: Римуса, Коннерса, Бланш Уотсон и самого Клага.

– А вы помните, мистер Клаг, что в кабинете прокурора вы сказали, что в номере находилось несколько человек?

– Я не говорил ничего такого.

Сиббальд вздохнул: