– Шейла ему сказала пару теплых, – добавил Гарри, будто читая ее мысли.

– И правильно, – кивнула Бетт. – А тебе все равно надо было остаться.

– Это ведь его день рожденья. – Гарри нервно ходил из угла в угол. – Он не закатил истерику, не старался быть жестоким. Но мальчики в этом возрасте… Те, с которыми он ходит в школу… Они играют в войну и хвастаются, чей отец убил больше фрицев. Кристофер уже и без того «черномазый» и «калека», – он будто выплюнул эти слова, произнеся их с безжалостной четкостью, – а значит, любой задира, который решил поразвлечься, не отказывает себе в удовольствии. И даже своим отцом Кристофер не может гордиться.

– Нет, может, – возразила Бетт.

– Он понятия не имеет, чем я занимаюсь.

– Шейла тоже не в курсе, но сознает ведь, что это важно.

– Кристоферу всего шесть. Он знает одно: другие мальчики его мучают, потому что его отец трус. А я не могу его защитить. И когда он спрашивает, почему я не воюю, мне нечего ему ответить. – Гарри упал на стул рядом с Бетт. Его лицо было мрачным. – На вас, женщин из БП, никто не смотрит косо, потому что вы не в форме. Вас не останавливают на улице незнакомцы, чтобы спросить, как вам не стыдно показываться людям на глаза, когда другие здоровые парни гибнут каждый день. Мужчины не толкают вас на улице, не говорят: «Тебе не место в этой стране, ты даже сражаться за нее не захотел».

– Мне позволяют служить в БП лишь потому, что идет война, – напомнила ему Бетт. – И при этом мне не платят столько же, сколько тебе, Гарри. Так что не надо говорить, что мне легко.

– Я и не говорю, – огрызнулся он.

Она выдержала его яростный взгляд, и он потянулся к ней через стол, накрыл ее руку своей большой ладонью:

– Прости. Мне не следовало так ныть.

Бетт всмотрелась в его лицо.

– Дело ведь не только в Кристофере, правда?

Гарри опустил глаза на их соединенные руки, раскрывая веером ее пальцы.

– Знай я, что из-за работы в Блетчли-Парке никогда не смогу воевать, – что никому из нас, парней из БП, никогда не позволят записаться на военную службу, ведь есть риск, что мы попадем в плен, – не уверен, что я бы тогда согласился. И не я один так думаю.

– Ты жалеешь, что не пошел в пилоты и не погиб где-то над Кентом в тридцать девятом? – недоверчиво спросила Бетт. – Или что не был пулеметчиком и не попал в плен при Дюнкерке? Считаешь, тогда твой мозг принес бы больше пользы?

– Тот факт, что я умный, не должен ограждать меня от опасности. Я не говорю, что они не правы, не позволяя мне записаться в армию. Понятно, что секретность Парка важнее. Но жаль, что мне не представился случай сделать больше, чем я сделал.

– Хочешь сказать, что ты никак не повлиял на эту войну? Да подсчитай, сколько кораблей пересекли океан благодаря твоей работе с кодом подлодок. – Бетт помолчала. – Под огонь пулеметов можно бросить любого, но очень немногие способны взламывать шифры высшего уровня. На этой войне твой череп должен оставаться целым. И если другим суждено взлетать на воздух, то пусть уж они, а не ты.

– Неужели ты хочешь сказать, что мы лучше тех ребят, которые взлетают на воздух?

– Конечно, лучше. Лучше, чем многие из них. Ты. Мы. Это для Бога наши души не ценнее прочих, а для Британии наши мозги куда дороже.

Какое-то время Гарри смотрел на нее молча.

– Видит бог, я тебя люблю, Бетт, – сказал он наконец. – Но вот симпатизировать тебе иногда очень трудно.

– Что? – Она дернулась, как от пощечины.

– Наши с тобой мозги работают определенным образом, и потому мы приносим пользу. И – да, мы спасаем жизни. Но мне кажется, это какая-то чудовищная гордыня – смотреть свысока на спасенные нами жизни, потому что у тех людей мозги работают не так, как наши.

– Осознавать цену себе – это вовсе не гордыня, Гарри. А считать, что сражаться на поле боя – благороднее и эффективнее, чем расшифровывать планы противника, – ну это, я скажу тебе, просто глупо. Пусть мы и воюем карандашом на бумаге, но все равно воюем.

– Я знаю. Я понимаю, что эта борьба тоже чего-то стоит. Но она высосала из меня все. Я уже начал думать, что вот-вот попаду в камеру с войлочными стенами, а моему сыну эта война нацепила на спину мишень, и будь я проклят, если стану прикидываться, будто ни о чем не жалею. – Он отодвинулся от нее, встал и снова начал беспокойно вышагивать по комнате.

– Если бы не эта работа, у меня бы не было тебя, – проговорила Бетт, чувствуя, как холодеет. – Об этом ты тоже жалеешь?

Гарри остановился. Она видела, как напряжена его широкая спина.

– Нет, – сказал он тихо.

«Нет, но?..» – подумала Бетт.

– Иногда я тебе завидую. – Гарри повернулся к ней и оперся локтем о дверной косяк. – Тому, как ты плывешь себе вперед, день за днем, и не замечаешь ничего, кроме работы. Не понимаю, тебе вправду все равно? Или не все равно, но ты так сосредоточена на кодах, что все прочее просто перестает существовать, стоит тебе провалиться в кроличью нору.

– Все равно? В каком смысле?

– Например, насчет войны – какой она выглядит вне кода. Насчет подруг – я знаю, ты их любишь, но мало уделяешь им внимания…

– Неправда!

– Маб после каждой смены напивается до беспамятства в корпусе отдыха. Она уже едва держится. Черт побери, ты разве не замечала?

– Нет… – Маб была несчастна, ничего удивительного, но что значит «едва держится»? Маб, которая продолжала ежемесячно подстригать Бетт под Веронику Лейк, Маб, которая возила Бетт в Лондон за противозачаточным колпачком? – Я не догадывалась, – тихо произнесла Бетт.

– А я только что сказал, что люблю тебя, а ты и глазом не моргнула. – Он скрестил руки на груди. – Ты-то меня любишь, Бетт?

– Ты еще сказал, что тебе трудно мне симпатизировать, – возразила Бетт. – Это произвело больше впечатления, знаешь ли.

– Когда ты просто щелкаешь, как заводная машинка, совершенно не замечая никого вокруг, то да, не могу сказать, что мне такое нравится. Но это не значит, что я тебя не люблю. Люблю. И это никогда не изменится.

Бетт опустила глаза, пальцы теребили лежащие на столе наушники, она почувствовала, как ее лицо привычно заливает ярким румянцем.

– Я… Я не знаю, что ответить, – сказала она наконец. – И что с этим делать. Изменить мы ничего не можем, да я и не хочу ничего менять. Тогда зачем обсуждать?

Гарри подошел к ней, взял ее лицо в ладони и нежно поцеловал.

– Бетт, – улыбнулся он, – ты не знаешь, что с этим делать, потому что речь не о тексте, записанном блоками по пять букв.

Глава 56

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». ФЕВРАЛЬ 1944 ГОДА
Так называемый голландский джин, который подают в корпусе отдыха, не имеет абсолютно ничего общего ни с Голландией, ни с джином. Пить его можно разве что после худшего в вашей жизни дня. Вроде того, который недавно пережила редакция ББ, наткнувшись по работе на слова «zur Endlösung». Они относились к высылке евреев и означали «для окончательного решения».
Редакции ББ еще никогда не встречался этот термин, но ведь не нужно обладать таким уж богатым воображением, чтобы представить себе, о чем речь, не правда ли? [из уничтоженного черновика, который не читал никто, кроме автора. В номер пошел юмористический репортаж о шахматном турнире в Блетчли-Парке]


– Четыре месяца? Ох, помоги нам Господь.

– Говорят, все уже почти готово.

– Да уж хотелось бы надеяться…

Забрав чайный поднос и стопку докладов, Маб вышла из кабинета капитана Тревиса и закрыла дверь, оставив позади затихавшие звуки беседы. С начала года все только и говорили, что о предстоящей высадке союзников во Франции, а теперь Маб узнала и запланированное время операции – июнь или около того. Она также знала, сколько «ланкастеров» и «летающих крепостей» возьмут курс на Германию, чтобы разбомбить тамошние аэродромы перед вторжением.

Маб равнодушно подумалось, что она, пожалуй, лучше осведомлена о военных планах Великобритании, чем иные члены правительства. Избавившись от подноса, она пошла прятать под замок только что взятые у Тревиса папки. Важные документы не следовало оставлять без присмотра даже на мгновение. Маб знала, что в одном шкафу собраны донесения о покушениях на Гитлера, а также доклады о новых, улучшенных вычислительных машинах в БП, которые вроде бы способны взламывать шифровки «Энигмы» еще быстрее, чем «бомбы», – знала, но нисколько об этом не задумывалась. Напрягать мозги на ее новой должности не требовалось. Теперь она состояла при администрации: печатала, регистрировала и раскладывала по местам документы. Чисто секретарская работа, дававшая ей повод подниматься по утрам, но не требовавшая ни глубокого мышления, ни сосредоточенного внимания.

А вот и конец смены. Не прошло и десяти минут, как она уже сидела в корпусе отдыха со стаканом в руках. Быстро хлопнув две порции голландского джина, она заказала пинту светлого пива и стала не спеша его потягивать. Два напитка быстро, один медленно – вот нужный темп. Если напиться стремительно, то начнет рыдать в стакан, а если пить слишком медленно, не получится притупить боль настолько, чтобы уснуть. Два быстро, один медленно; повторять в течение четырех часов, пока не настанет время брести, пошатываясь, к служебному автобусу. Она в порядке. Всё в порядке.

Маб порылась в сумочке в поисках сигарет и, к своему удивлению, выудила ключи к тем самым шкафам, по которым она разложила последние за сегодняшний день документы. Значит, забыла отдать их охраннику в вестибюле. К счастью, у охранника есть своя связка, а по пути к автобусу она просто заскочит к нему и вернет эти. Покуда ключи остаются в Парке и не валяются где-нибудь без присмотра, ничего страшного.

– Королева Маб! Позволишь заказать тебе бокал чего-нибудь, прелестница? – спросил Джайлз. Его лицо немного расплывалось и двоилось, и это было приятно. – Может, есть интересные слухи? – Он понизил голос почти до шепота, хотя вокруг весело гомонили свободные от смены дешифровщики: одни выпивали, другие играли в настольный теннис, третьи засели за партию в бридж. – Тревис еще не ушел в запой? Все-таки такое напряжение, союзники вот-вот высадятся…

– О работе я тебе ни слова не скажу, Джайлз. – Даже после трех стаканов, почти утонув в своем горе и не выходя за пределы БП, Маб отреагировала как полагалось.

– Милая моя, я ведь интересуюсь сплетнями, а не служебными тайнами. А то «Блеянье Блетчли» в последнее время поскучнело, я прямо разочарован. Расскажи хоть ты мне, у кого там мозги взмылились, выбирая дату вторжения? И правда ли, что наш премьер через день орет в трубку насчет Монтгомери? О тайнах нам болтать нельзя, но о людях-то можно? Нет? Совсем? Ну тогда я сам тебе расскажу много чего. Близняшки Глассбороу присоединились к Безумным Шляпникам – ты их знаешь, брюнетки из Шестнадцатого корпуса. Господи, до чего же они раздражают. Беспрерывно хихикают. Если такова вся наша молодежь, то проще уж сдаться и вручить империю Гитлеру. Кстати, в этом месяце мы читаем «Холодный дом». Хочешь, сэкономлю тебе время, которое ты потратила бы на пятьсот страниц? Так вот, там постоянно холодно.

Маб вспомнила, как некогда продралась почти через все романы Диккенса из списка «100 классических литературных произведений для начитанной леди». А кстати, добралась ли она до сотни? Впрочем, теперь это уже не имело значения.

– …Нам тебя не хватает на Безумных Чаепитиях, – продолжал трещать Джайлз. – Без тебя Шляпники уже не те. Озла в последнее время слишком унылая, чтобы оживлять наши собрания, – ты слышала, какие слухи ходят об этом ее принце? А малышка Бетт, конечно, редкостная умница, но легкая болтовня – не ее сильная сторона. Правда, до какой-то степени занятно наблюдать, как они с Гарри чинно сидят напротив друг дружки, прикидываясь, будто это не они недавно занимались известно чем в бомбоубежище, что твои кролики. Неужели они думают, что кто-то еще не в курсе?..

Маб проглотила остатки выпивки и заказала еще. Ей начинало казаться, что голова как будто размягчается у висков. Она посмотрела мимо Джайлза и вдруг выпрямилась. В дальнем углу помещения сидел Фрэнсис – спиной к ней, но она безошибочно узнала его плотные плечи, волосы с легкой проседью… Она так стремительно вскочила с табурета, что чуть не упала.

– Извините… – пробормотала она, проталкиваясь мимо четверки, игравшей в бридж.

Это был Фрэнсис, он был жив, вот сейчас он обернется к ней с улыбкой и скажет, что Люси уснула в детской. Маб положила руку ему на плечо. Мужчина повернул голову – и оказался не Фрэнсисом. Ну конечно, это не он. Просто какой-то крепко сбитый краснолицый незнакомец, ничего общего с Фрэнсисом. Маб чуть не расплакалась. Она развернулась и поковыляла обратно к своему табурету. Попробовала снова забраться на него, но промахнулась.

– Эй, осторожно! – Джайлз схватил ее за плечо. – Что-то ты не очень крепко держишься на ногах.

Это проклятье преследовало Маб с Рождества: ей мерещилось, что она везде видит Фрэнсиса и Люси. Каждая худенькая девчушка, игравшая в мяч, превращалась в Люси; каждый мужчина с волосами цвета спелого каштана казался Фрэнсисом. Маб понимала, что рассудок ее обманывает, но удержаться от того, чтобы подбегать к этим незнакомцам, было свыше ее сил. Каждый раз она надеялась, вопреки всему. Жестокий, безумный рассудок. А уж мир какой жестокий и безумный! Отключить бы его…

Она допила пиво и посмотрела на Джайлза, растягивая губы в улыбке.

– Ну же, рассказывай дальше… – Она не стала слушать его, лишь продолжала кивать и пить, пока мир не превратился в сплошные искры и всполохи.

Маб проснулась от того, что солнце било прямо в глаза. Она села на кровати и оглядела незнакомую комнату. Простыня сползла с ее обнаженного тела. Голову пронзила боль. И тут она поняла, что рядом с ней на постели растянулся Джайлз.



– Да не надо драпать отсюда, словно спешишь на последнюю шлюпку с «Титаника»!

Маб выпрямилась, ощутив, как в животе перекатывается волна тошноты, и принялась собирать свою разбросанную по полу одежду. Спальня явно принадлежала Джайлзу – он был одним из немногих счастливчиков, которых поселили в «Бараньей лопатке».

Сам он сейчас сел на кровати – рыжие волосы стоят торчком, покрывало подтянуто до пояса. Маб снова почувствовала, как в желудке вертится мерзкий ком.

– Я не опоздала на смену? – Невеликий, наверное, повод для гордости, но все же сколько бы раз она, дотащившись домой полупьяной, ни валилась в постель, однако еще ни разу не позволила себе опоздать из-за этого на работу. Она нарушила все свои обещания Люси, она нарушила все свои обещания Фрэнсису, но она не нарушила присяги, которую принесла своей стране. – Джайлз?

– Еще и шести нет. – Он потянулся к ночному столику за пачкой «Житан».

Можно бы облегченно вздохнуть, но не от одной этой заботы ей так скрутило желудок.

– Мы… – начала она, все еще прижимая к себе одежду, чтобы прикрыть наготу. Похоже, Джайлз остался в подштанниках, но она и так едва заставляла себя на него смотреть, где уж там изучать, в чем он. – Мы с тобой не?..

Она не могла вспомнить ничегошеньки после того момента, когда он помог ей выйти из ворот БП.

– Нет, мы с тобой не. – Он чиркнул спичкой. – Ну хоть попытайся не выглядеть настолько шокированной! Прошлой ночью ты была не прочь, да и я, признаюсь, тоже, но стоило тебе рухнуть на матрас, как ты полностью отключилась. Когда я ложусь в постель с женщиной, я не требую от нее заверений в вечной любви, но все-таки хочется, чтобы она была в сознании. Так что я накрыл тебя одеялом и сам тоже лег, чтобы соснуть. Я бы убрался на диван, как приличествует джентльмену, но, – он жестом обрисовал крохотную комнатку, – у меня его нет.

– С… спасибо. Прости, что доставила тебе неудобства, я… – Маб удалось натянуть комбинацию. В животе снова забурлило. «А что я еще натворила? Каким образом выставила себя на посмешище?» Такого с ней еще никогда не случалось, ни разу за долгие часы, проведенные за выпивкой в корпусе отдыха. И как она только умудрилась напиться и полезть к Джайлзу? Нашла к кому!

Но тут ее охватила паника совсем иного рода: она вспомнила о связке ключей из особняка и схватилась за сумочку.

– Джайлз, мои ключи…

– Успокойся, дорогуша. Ты настояла на том, чтобы оставить их у охранника главного корпуса, прежде чем мы сюда отправились. Напиться в стельку – пожалуйста, но проявить безответственность? Ни за что.

Маб облегченно выдохнула.

– Можно воспользоваться твоим умывальником?

Джайлз выпустил изо рта облако дыма.

– Чувствуй себя как дома.

Вода оказалась ледяная. Ее едва хватило, чтобы выпить полстакана и побрызгать немного на лицо и шею. Выпрямившись, Маб увидела себя в зеркале и отшатнулась. Сажа, которой она скрупулезно чернила ресницы вместо туши, темными слезами растеклась по щекам, волосы сбились в колтун. Она не была похожа на элегантную супругу Фрэнсиса Грея, в шикарных шляпках и безупречно начищенных туфлях. Она не была похожа даже на Маб Чурт, бойкую шордичскую девицу в штапельном платье, которая вознамерилась вытащить Люси из той дыры, в которой они обе родились.

– Во сне ты плачешь, – раздался за ее спиной негромкий голос Джайлза.

Маб и сейчас расплакалась, сгорбившись над умывальником.

– Нелегко же тебе пришлось. – Джайлз протянул к ней свою бледную руку в веснушках. – Не стесняйся. Прошлой ночью ты топила свои горести в выпивке, и я, честно говоря, тоже.

Как-то так вышло, что Маб забралась в кровать под его руку. Ее сотрясали рыдания. Джайлз дал ей носовой платок и принялся ненавязчиво болтать:

– Я ведь когда-то был страшно в тебя влюблен. Это закончилось, когда ты вышла за своего военного поэта, но не сказал бы, что после этого я стал удачливее, так как тут же потерял голову по другой женщине, которую мне тоже не получить. Вот я и подумал прошлой ночью, почему бы не забыть о ней в твоих объятиях, да только в объятиях теперь нуждаешься скорее ты. Бедняжка Маб… – Он обнял ее за плечи. Рыдания Маб затихали, но мучившая ее головная боль не прошла. – В каком-то смысле я тебе даже завидую, – продолжал Джайлз. – По крайней мере, твой Фрэнсис тебя тоже любил. А Бетт на меня вообще даже не смотрит, хоть ты тресни.

Маб понимала, что он не приравнивает тяготы своей безответной влюбленности к тому, что потеряла она. Просто пытается ее отвлечь, и за это она была ему благодарна.

– Джайлз, только не говори, что сходишь с ума по Бетт. – Маб нажала на глаза основаниями ладоней.

– С тех самых пор как меня перевели в ПОН, – подтвердил Джайлз. – В БП не узнаешь человека, пока не увидишь его за работой. А я прежде понятия не имел, чем Бетт занимается. – Он присвистнул. – Когда она по-настоящему втягивается, от нее, можно сказать, сияние исходит. Я привык считать себя довольно умным, но в этом отделе у всех либо оксфордский диплом первой степени, либо опыт перевода древнеегипетских папирусов. Мозги вроде моих рядом с Бетт – это как медный двухпенсовик против золотой гинеи. А вот Гарри, он крепкий, солидный фунт стерлингов. Ничего удивительного, что на меня она и не взглянула, а его заграбастала.

– Сочувствую, – выдавила Маб.

– Ничего, переживу. – Он пожал плечами. – Кроме того, если я немного потерплю, Гарри может убраться домой к жене, и тогда, как знать, вдруг Бетт обратит на меня внимание… Мечтать не вредно, да? А пока… – Джайлз положил окурок на стоявшее на ночном столике блюдце и дотронулся ладонью до ее щеки. – Ты хочешь кое-кого забыть, и я тоже. Теперь, когда мы оба протрезвели, может, попробуем?

Какая-то часть Маб хотела согласиться, только бы отвлечься от невыносимо нывшей головы. Но речь шла о Джайлзе, одном из немногих оставшихся у нее друзей, и он заслуживал кого-то получше женщины, которая собиралась просто зажмуриться и представить себе другого на его месте.

– Джайлз, я не могу.

Он улыбнулся и убрал руку.

– Тогда как насчет завтрака, моя королева?

Глава 57

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». МАРТ 1944 ГОДА
Поезда и вокзалы… Как важны они стали в войну. Сколько раз у нас разбивалось сердце, сколько раз мы возвращались домой, сколько восторга и страданий пережили на перронах, окруженные толпой, зажав билет во вспотевшем кулаке?


На этот раз ждать на перроне Юстонского вокзала пришлось Озле.

Мелькнули пепельно-золотистые волосы – и вот он, Филипп, проходит сквозь толпу своей свободной походкой. С Рождества он ей не писал и не предлагал встретиться – до сегодняшнего дня. Говорил, что дел по горло: его перевели на новый эскадренный миноносец класса «W» в Ньюкасле-на-Тайне…

«Ну что же, ничего необычного», – думала Озла, глядя, как он приближается. У нее тоже было дел по горло: надвигался июнь, а с ним и высадка союзников, так что переводчики в Четвертом корпусе трудились без роздыху. Но сколько она ни убеждала себя, что все в порядке, в памяти всплывал холодный голос Филиппа в «Кларидже»: «Ты так толком и не ответила на мой вчерашний вопрос. О том, почему перестала мне писать».

И еще голос Дэвида, друга Филиппа: «Они с принцессой Елизаветой поладили лучше некуда…»

Филипп остановился перед ней:

– Привет, принцесса. – Он изучил ее розовое платье с голубоватым отливом – то самое, в котором она была, когда они впервые здесь встретились, – остановил взгляд на своем морском значке, приколотом на корсаже, невольно улыбнулся, взял ее руку и поцеловал. – У меня в распоряжении лишь этот вечер. Завтра надо возвращаться в Ньюкасл – столько дел… Мне поручено присматривать за подготовкой «Уэлпа» к спуску.

– «Уэлп»?[78] Ну и имечко для боевого корабля.

– Судно хорошее, быстрое… – Он начал вдохновленно описывать корабль, используя технические термины и помогая себе жестами. Озла знала, что ему не терпелось вернуться в море. Мужчины вроде Филиппа просто созданы для того, чтобы плавать по бурному океану, уворачиваясь от пуль, а не сопровождать дам по Лондону. – А как у тебя? – Он просунул ладонь Озлы себе под локоть и потянул ее назад, под прикрытие стены. Только что с грохотом прибыл очередной состав, на перрон спрыгивали солдаты с вещмешками, спускались издерганные матери, распекая детей. – А ты чем занимаешься на своей скучной службе, Оз?

«Ну, например, вчера мы от души посмеялись над герром Гитлером, – могла бы ответить ему Озла. – Похоже, он отказался от мысли, что высадка союзников состоится во Франции. Он думает, что это произойдет в Норвегии, – правда, смешно, Филипп? Если даже бывшим дебютанткам понятно, что союзникам не пробиться через штормящее Северное море, а затем не взобраться по скалистым берегам на сушу, то, казалось бы, уж верховный предводитель Рейха, задуманного на тысячу лет, должен дотумкать до такого. Но он ни о чем не догадался, и теперь над ним заходится от смеха полный корпус женщин. Вот примерно так прошла моя неделя. Правда, забавно?»

– Да как обычно, ничего интересного! – Озла сжала руку Филиппа. – А вот тебе, похоже, есть что рассказать, если верить твоему дружку Дэвиду. Он мне позвонил после Рождества и сообщил, что бедняжка Лилибет втюрилась в тебя по уши. Надеюсь, ты не разбил сердце нашей принцессы. – Она постаралась говорить тепло и иронично, ожидая, что и он посмеется в ответ.

Но Филипп не рассмеялся, а лишь взглянул на нее.

– Да, я все думал, дошли ли до тебя слухи, – произнес он уже с совсем другим выражением на лице.

– А у них есть основания?

– Нет. Оснований нет.

– Тогда что же?.. – Озла не знала, как закончить фразу. Они стояли на перроне и молчали. Сколько раз за эти годы они поджидали здесь друг друга? – Филипп, я не ревную. Хотя, думаю, именно на это и рассчитывал Дэвид – иначе зачем звонить девушке друга и рассказывать ей, что все Рождество напролет с этого самого друга не спускала глаз семнадцатилетняя девчонка в трико?

– Елизавета еще слишком юная. Рано строить для нее матримониальные планы, – отрезал Филипп.

– Матримониальные планы? – Сердце Озлы неприятно застучало. – И кто же их строит?

Пауза.

– Я бы предпочел закрыть эту тему, Оз.

– Да я ведь не пытаюсь лезть в… королевские дела, – проговорила она. – Но ты дал мне вот это, – она дотронулась до его морского значка у себя на груди, – и за последние четыре года не раз и не два говорил, что любишь меня. Пусть наши отношения и шли не лучшим образом в последнее время, мне кажется, у меня все же есть право знать, что твое имя возникает в чьих-то матримониальных планах относительно третьего лица.

– Не возникает. Еще слишком рано для такого, – отмахнулся он.

– Какая прелесть. – Значит, что-то там действительно есть, не просто досужие сплетни. Озла медленно выдохнула. – Так что же, мне подождать год-два и снова спросить? Тогда тоже будет слишком рано? Или уже слишком поздно?

– Озла, давай оставим этот разговор. Пойдем поужинаем морским языком и шампанским в «Савое».

– У меня пропал аппетит.

Они стояли, уставившись друг на друга. Перрон почти опустел; толпа, вывалившаяся из последнего поезда, рассеялась, а пассажиры следующего состава еще не подошли.

– Я отказываюсь обсуждать это здесь, – сказал Филипп, и Озла уловила нотку августейшего презрения, которая так редко пробивалась в его голосе, – презрения к тому, чтобы затрагивать на людях любую мало-мальски личную тему.

– Более приватной обстановки, чем эта, нам не получить, ваше высочество, поскольку номера в «Кларидже» на этот раз у нас нет. Так что сделай одолжение, объясни, что происходит между тобой и дражайшей кузиной Лилибет.

Он с силой сунул руки в карманы.

– Она ко мне привязана, – признал он наконец. – Еще с тринадцати лет.

– Просто глупенькая девчачья влюбленность.

– Она вовсе не глупенькая. Вообще-то она очень серьезная. Даже строгая. И знает, чего хочет.

– А хочет она тебя. И теперь, когда ей уже почти восемнадцать («Столько было мне, когда я с тобой познакомилась»), окружающие начинают прикидывать, за кого же она выйдет замуж в один прекрасный день.

– Ну да, наверное. Слушай, Оз, я вообще об этом не думал, – раздраженно произнес он. – И теперь не думаю. Мне надо сосредоточиться на корабле. Я отправляюсь на фронт – вот о чем я думаю. Идет война.

«Да знаю я, что идет война! – хотелось крикнуть Озле. – Знаю! Знаю!»

Но одновременно с войной происходило и кое-что другое: жизнь. Жизнь продолжается до той самой минуты, пока не остановится, и сейчас речь шла об ее собственной жизни, которая внезапно споткнулась и захромала, как повредившая ногу лошадь, и все потому, что кто-то поставил на ее пути препятствие по имени Лилибет.

– Значит, она о тебе думает, но ты о ней нет. – Озла постаралась, чтобы голос звучал ровно. – В таком случае отчего ты так нервничаешь? И почему избегаешь меня с Рождества?

– Я не…

– Избегаешь.

Повисла долгая пауза.

– Мое семейство уже закусило удила, – пробормотал в конце концов Филипп. – На Рождество… кое-кто из гостей заметил, как обстоит дело… с Лилибет… А в результате мой кузен Георг тоже обо всем узнал. (То есть Георг, король Греции, в настоящее время в изгнании[79], поняла Озла.) И семья прямо загорелась. Дядя Дикки в восторге, кузина Марина[80] только об этом и говорит – она даже матери моей написала. Все без конца обсуждают вероятность…

– Ну и что с того? – Озла скрестила руки на груди. – Не могут же они заставить тебя пойти под венец, потому что им требуется союз двух государств. Мы живем не в Средние века.

– У меня есть обязательства… – Он избегал ее взгляда. – Ведь речь о моей семье.

– Это о какой же семье? Ты имеешь в виду тех родственников, которых изгнали с их собственной родины? Или тех, что вступили в союз с Гитлером? Ты мне уже несколько лет твердишь, что вообще не чувствуешь рядом с собой почти никакой семьи, а теперь, когда возникла вероятность, что ты женишься на будущей королеве Англии, желания твоей родни внезапно оказываются важнее всего?

– У меня есть обязательства, – твердо повторил он.

– Однако у тебя имеются и другие обязательства, как ты сам только что заметил. Идет война, лейтенант, надо бить фашистов. Но что, если когда мы переберемся на ту сторону этой войны, твоя серьезная, строгая принцесса по-прежнему будет по уши в тебя влюблена?

Долгая пауза.

– Тогда моя семья будет ожидать, что я пойду принцессе навстречу.

Озла сжала ладони, чтобы сдержать дрожь в руках.

– И как же ты тогда поступишь? – Очередная долгая пауза. Озла повернулась и села на скамейку у стены, вспомнив, как однажды во время бомбежки погасли огни и они с Филиппом целовались тут ночь напролет. Горло сдавило, и она глубоко вдохнула раз-другой. – Скажи, наши отношения когда-нибудь были для тебя чем-то большим, чем просто способом провести время, свободное от дел?

– Ты ведь сама знаешь, что да!

– Разве? Правда, я знаю, что ты меня любишь. Но ты хоть когда-нибудь считал, что это надолго? – Она сухо рассмеялась. – Не считал, да? Впрочем, ты так и сказал в тот вечер, когда мы только познакомились: «Держу пари, вас трудно забыть».

– Я никогда не обещал, что это навсегда. – Филипп тоже опустился на скамейку рядом с ней и сцепил пальцы в замок, зажал между коленей. – Ты слишком хороша для меня…

– Ой, оставь эти благородные глупости. На самом деле ты говоришь: «Ты недостаточно хороша для меня». Но это ведь не так, Филипп! Я совершеннолетняя, у меня будет собственное состояние, я принадлежу к тем же кругам, что и ты, и я всегда была достаточно хороша для тебя. Но я по-прежнему всего лишь та, кому ты иногда звонишь, чтобы провести вместе вечер. – Она подняла голову и не стала отводить глаз. – Прошло уже четыре года. Почему ты никогда не?..

– Справедливости ради, я ведь ни разу не заводил дело настолько далеко, чтобы подавать тебе надежды.

– То есть поскольку ты со мной не спал, тебя ничего не связывает. Ну так вот…

– Говори потише!

– …существуют и другие способы подавать надежды, Филипп.

Обоих била крупная дрожь. Судя по лицу Филиппа, больше всего ему хотелось закатить Озле пощечину. А ей хотелось вцепиться в его лицо ногтями и расцарапать до крови. С другой стороны, немного бы потребовалось, чтобы они упали друг другу в объятия, – и так было всегда. Заставив себя отвести взгляд, она уставилась на рельсы: прибывал очередной поезд. Они дождались, чтобы новый поток пассажиров миновал их, спеша к лестнице. Дождались, чтобы поезд ушел и перрон снова опустел.

– Возможно, тебе лучше вернуться домой. – Голос Филиппа снова звучал ровно. – Поговорим, когда меня отпустят с «Уэлпа» больше чем на один вечер.

– Ты предлагаешь вернуть все, как было?

– Вернуть все, как есть, Оз. Ты ведь знаешь мои чувства к тебе. Ничего не изменилось.

– Прости, Филипп. Я уже отдала тебе четыре года своей жизни, и что-то мне не хочется тратить на тебя еще больше чувств. – Слова царапали ей горло, как осколки стекла. – Ведь теперь я знаю, что ты готов вырядиться королевским жокеем, едва лишь кузину Елизавету выведут из конюшни и поставят у стартовой черты.

– Не смей говорить о ней как о лошади! – возмутился он. – У нее ведь есть чувства.

– И у меня тоже. – Озла попыталась сглотнуть, чтобы избавиться от кола, застрявшего в горле. – Ты ее любишь?

– На Рождество я обнимался с тобой. Неужели ты думаешь, что после этого я бы немедленно влюбился во вчерашнюю школьницу?

– Не знаю. А чего ожидала бы твоя семья? – Пауза. – Смог бы ты полюбить ее? – Эта пауза была самой длинной за весь вечер. Сердце Озлы сжалось, как будто отстраняясь от него. – Думаю, это значит «да», – выдавила она.

Он уставился себе под ноги, как если бы видел там не вокзальный перрон, а что-то другое.

– Мир, в котором она живет, это… На Рождество мне довелось увидеть их всех в домашней обстановке. Ее семья совсем не такая, как моя, они не разбросаны по свету, не погружены в вечные склоки. «Наша четверка» – так всегда говорит король, и слышала бы ты, как гордо он это произносит! Обычный мужчина, его жена и две дочери – вот кто они, когда остаются одни. Никакой пышности.

– Никакой пышности? У семейства, которое владеет добрым десятком дворцов?

– А знаешь, чем они занимаются в этих дворцах? Пьют чай, слушают граммофон и смеются, а собаки барахтаются у всех под ногами. Маргарет читает журналы, ее мать беседует о лошадях, Лилибет с отцом ходят на пешие прогулки… И я мог бы стать частью этого, – негромко закончил Филипп.

«Вот к этому тебя и тянет», – подумала Озла, и сердце ее совсем упало. Дело тут не просто в принцессе, достойной партии для принца, и даже не в том, что его родственники это одобряют. Вместе с принцессой Елизаветой он бы получил то, перед чем не способны устоять люди, лишенные дома, – то, чего Озла и сама отчаянно желала. Филипп получил бы семью – уже готовую, сплоченную, любящую. В одной упаковке и семья, и будущая королева Англии, причем девушка серьезная, не какая-то светская дурочка.

Конечно, для мальчика, выросшего без дома, это просто оазис посреди пустыни. А мальчик со временем стал мужчиной с амбициями. Озла слишком хорошо знала Филиппа, чтобы не понимать, что амбиции у него есть. Ну а какой мужчина на его месте – одинокий, лишенный всего – откажется от подобного? Положение в обществе, богатство, влияние, да еще и в сочетании с любящей семьей и девушкой, которую, как ему кажется, он вполне смог бы полюбить?

Никто на его месте не отказался бы, заключила Озла.

– Я пока не могу об этом думать, – продолжал Филипп. – Пусть сначала закончится война. Сейчас просто некогда. Но Лилибет сказала, что будет по-прежнему мне писать. Она никогда и не прекращала. – Он перевел взгляд на Озлу: – А ты прекратила.

Озла резко выдохнула, как от удара под ребра.

– Я рассказал тебе такое, о чем не рассказывал никому, Оз. О мысе Матапан, о том, как я высвечивал цели в темноте и смотрел, как они идут ко дну. И вот я снова ухожу в море, а ты вдруг перестаешь писать. Вот я и решил, что ты, видимо, остыла, отстраняешься, и мне следовало бы отпустить тебя, потому что да, ты права, я не начинал отношения с тобой с мыслью, что это надолго. И в таком случае, если ты хочешь отстраниться, твое право, и надо тебе это позволить. А потом я возвращаюсь домой, и на Рождество ты падаешь ко мне в объятия, как будто ничего не произошло, и снова кружишь мне голову, но так и не объясняешь, почему раньше прервала связь. Ты даже не сказала, напишешь ли мне снова… Может, я и ввел тебя в заблуждение, но ты и сама не без греха. Ты тоже ввела меня в заблуждение.

Ах, как хотелось Озле заорать: «Я не виновата! Я защищала тебя – я отстранилась, чтобы от тебя отстала контрразведка!» Но ничего этого она сказать не могла. Он еще немного подождал объяснений, но Закон о государственной тайне свинцовым ошейником сдавил ей горло.

– По крайней мере, с Елизаветой я точно знаю положение дел, – сказал он наконец.

– А знаешь ли ты, кто ты рядом с ней? – огрызнулась Озла. – Со мной ты будешь просто Филиппом. А с ней навсегда останешься всего лишь мужем королевы. Думаешь, тебе подходит роль вечного Альберта при ее Виктории?[81] Я вот не думаю. Ты начнешь умирать от скуки уже через три года.

Теперь настала его очередь выглядеть так, будто его ударили. Молчание было бесконечным, напряженным, страшным. Где-то вдалеке пробили часы. Наконец Озла встала, отстегнула с платья морской значок и положила ему на ладонь:

– Желаю удачи на «Уэлпе».

Не отвечая на его ошарашенный взгляд, она повернулась и пошла – осторожно, шаг за шагом – к билетному киоску, чтобы узнать, когда отходит следующий поезд на Блетчли. Еще не угасла надежда, что Филипп побежит за ней – что их взаимное притяжение пересилит его смутные планы стать частью семьи, да еще и королевской. Но она знала, что не побежит.

И еще кое-что она знала. Если сделать все необходимые шаги, один за другим, она доберется, куда надо – к билетному киоску, в Блетчли, к остатку своей жизни, – не развалившись на кусочки. Ведь по большому счету тот факт, что она потеряла Филиппа, не имел ни малейшего значения. Не сейчас, не в мире, где готовится высадка союзников в Европе, где миллионы людей гибнут по всему земному шару. Рядом с этим разве имеет значение, что ей кажется, будто изнутри ее раздирают раскаленные щипцы.

«Ничего, переживешь, – сказала себе Озла. – Идет война».

И услышала, как Филипп у нее за спиной мягко произнес:

– По крайней мере, позволь отвезти тебя домой, принцесса…

Озла дернулась, как от удара кнутом. Она развернулась достаточно быстро, чтобы заметить, как застыл, не договорив, Филипп, явно осознавший, насколько неподходящим словом он ее назвал. Выпрямившись и позволив ему хорошенько разглядеть ярость в ее глазах, Озла сказала:.

– Я не принцесса, Филипп. Принцесса у тебя уже есть.

Глава 58

ИЗ «БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ». АПРЕЛЬ 1944 ГОДА
Вот какая мысль пришла в голову редакции ББ, дорогие спецы и дебютантки (редакция осознает, что мысль это революционная, но все же): а не могли бы мы убрать из нашего лексикона слово «черномазый»? Забавное словечко, да? Это ведь просто шутка, доброжелательное выражение, которое употребляют просто для смеха, да? А вот редакции ББ оно не кажется таким уж забавным – и, что интересно, судя по выражению лица тех, к кому оно обращено, они, похоже, разделяют это мнение.


– Отстаньте от него!..

Пробравшись в стайку детей, Бетт одной рукой схватила за шиворот светловолосого мальчишку, а другой – рыжего. Они повалили Кристофера Зарба на землю в его собственном палисаднике и забрасывали грязью.

– Не хочет драться, – заржал рыжий. – Совсем как его папаша…

Бетт размахнулась и влепила ему подзатыльник.

– А ну пошли отсюда оба! – заорала она на них.

Мальчишки убежали.

– Моя мама говорит, что кто не воюет за Англию, не заслуживает в ней жить! – крикнул один из них через плечо. – Тупые черномазые…

Кристофер сидел на земле, изо всех сил сдерживая слезы, и пытался смахнуть грязь с подтяжек. Сердце Бетт сжалось.

– Да не слушай ты их! – Испытывая некоторую неловкость, она протянула руку сыну своего любовника. – Пойдем-ка, приведем тебя в порядок.

В доме Шейла раскладывала по тарелкам ломти хлеба с маргарином для сегодняшнего Безумного Чаепития, но, увидев испачканного сына, кинулась в нему:

– Кто это сделал? Снова Робби Блейн? Ах он маленький мерзавец…

– Займись Кристофером, – сказала Бетт, – а я закончу тут.

Она пришла рано, самой первой. Гарри появился на кухне, когда она ставила на огонь чайник. Он мрачно насупился, слушая рассказ Бетт о происшествии во дворе.

– Эти маленькие ублюдки уже несколько месяцев его донимают. А стоит мне их поймать и стукнуть лбами, как на меня уже налетают их папаши. – Гарри протянул ей посудное полотенце. – Ну, можно надеяться, что к следующей неделе все это прекратится.

– А что случится на следующей неделе?

Долгая пауза.

– Я уезжаю. – Он посмотрел ей в глаза. – Я записался добровольцем, Бетт.

Мгновение – одно замершее, замерзшее мгновение – они молча стояли в тесной кухне. А потом Бетт коротко и недоверчиво рассмеялась.

– Тебя же не пускают, – напомнила она.

– Пускают, если пойти в военно-морскую авиацию, – тихо сказал Гарри. – Если собьют, то падаешь в море, а значит, никакой опасности, что возьмут в плен. И БП тогда тоже ничем не рискует.

– Капитан Тревис тебя не…

– Тревис отпустил Кита Бейти из Шестого корпуса еще в июне сорок второго. А теперь отпускает меня. Я собирался сказать тебе после Чаепития, но… – Гарри сделал глубокий вдох. – Все уже решено, Бетт.

– Нет! – Слово прозвучало почти как стон. Бетт застыла, сжимая в руках полотенце, охваченная внезапным ужасом.

– Вижу, ты ей уже сказал. – На кухню вошла Шейла, заправляя выбившуюся прядку под сетку, покрывавшую ее волосы. – Поговори с ним, Бетт. Я уже охрипла от споров. Если он не хочет слушать жену, так, может, хоть любовницу послушает, чтоб его черти взяли, – заявила она, бросив на Гарри испепеляющий взгляд.

– Справедливости ради, – заметил он с улыбкой, – термин «любовница» относится к женщине на содержании, а нашу Бетт никто не держит там, где ей не хочется быть.

Шутка не имела успеха. Шейла развернулась и зазвенела чашками, оставив Бетт одну на поле боя. Бетт скрестила руки и затолкала подальше свой страх.

– И давно ты это надумал? – начала она.

– С января.

Именно в январе они с Гарри поспорили, какая борьба важнее – с оружием в руках или с карандашом. С тех пор ни один не упоминали этой ссоры. Гарри был с ней нежен и баюкал ее на своем массивном теле, как в колыбели, каждый раз, когда им доводилось быть вместе, а она благодарно падала в его объятия, радуясь, что они не возвращаются к тому спору. Она была ему благодарна – и все это время он планировал то, что теперь совершил. Бетт набрала воздуха и вместе с воздухом будто вдохнула заряд гнева.

– Идиот! – воскликнула она. – Ты нужен своему отделу.

– Да нет, если честно, не нужен. Сейчас не сорок первый, когда людей не хватало и все работали на износ. И даже не сорок второй, когда мы не могли взломать код подлодок. Знаешь, сколько теперь народу в моем отделе? БП превратился в отлаженную машину, в которой крутятся тысячи шестеренок, каждая на своем месте. Если исчезнет одна шестеренка, ничего не изменится.

– Ты не шестеренка. Новых шахматистов и студентов-математиков они еще найдут, но другого Гарри Зарба – нет. – Ее слова торопились, спотыкались, умоляли. – Тебя они заменить не могут.

– Могут, могут. – Он говорил ласково, и это было невозможно вынести. – Бетт, во мне ведь нет ничего особенного. Ты, например, могла бы выполнять мою работу лучше меня. Как и другие женщины вроде Джоан Кларк – она в моем отделе среди самых умных. Именно этот аргумент и добил Тревиса: наши дамы доказали, что прекрасно справляются с работой. Вот пусть они ею и занимаются, а желающих воевать мужчин надо отпустить на фронт, пока в них еще нуждаются. Скоро начнется крупное наступление. Ты ведь сама знаешь.

Высадка союзников – все понимали, что она близится.

– И не говори, что нет никакой разницы – одним солдатом больше или меньше, – продолжал Гарри так же ласково. – Каждый будет нужен. Множество подготовленных женщин способны делать мою работу. Но они не могут записаться в морскую авиацию, а я могу. А там требуются пилоты.

– Но ведь не конкретно ты им нужен. – Этот аргумент явно не сработал, и Бетт переменила тактику: – А как же твой сын? Он нуждается в вас обоих…

– Родители Шейлы согласились подсобить.

– Вот веселье-то пойдет, – пробормотала от раковины Шейла, звеня чашками. – Тебе – бить фрицев над Атлантикой, а мне – слушать, как моя мать нудит, что я не так застегнула Кристоферу шины…

– Если тебя собьют над океаном, Кристофер останется без отца, а Шейла без мужа. Неужели ты до такой степени эгоист, Гарри?

– Нет. – В его голосе зазвенела металлом новая нотка. – Эгоист – это человек, который уютно устроился на безопасной непыльной работе в Бакингемшире, когда от всех прочих здоровых мужчин в стране ждут, что они будут рисковать жизнью ради родины. У других тоже есть жены и дети, но они не бегут от опасности. Я не имею права отсидеться ради семьи, когда эти мужчины не могут поступить так же, потому что у них нет моего диплома и возможности откосить.

– Ой, только не надо этого прекраснодушного благородства, – зарычала на него Бетт, а Шейла просто бросила:

– Боже, ну и осёл же ты.

Гарри лишь твердо смотрел на них, стоя в тесной кухне, непоколебимый, как гранитная колонна.

– Я иду на фронт, – сказал он, когда они замолчали. – Я люблю того мальчонку в спальне наверху больше всего на свете, и вас обеих я тоже люблю, но все равно иду.

К своему ужасу, Бетт набросилась на него и начала колотить кулаками куда попало. Она не могла остановиться. Паника рвалась наружу, как попавшая в силки птица.

– Подлец! – крикнула она, понимая, что вот-вот разрыдается, и продолжая бить. – Ах ты подлец!

Гарри молча сносил удары. Это Шейла оттащила Бетт от него.

– Прекрати, на вас смотрят, – прошипела она.

Обернувшись, Бетт увидела в дверях несколько только что пришедших Безумных Шляпников: Джайлз, Маб и близняшки Глассбороу с округлившимися глазами неуверенно замерли в дверях. Бетт отвернулась, чтобы спрятать лицо, а Гарри смущенно пригласил их войти. Ей хотелось продолжать молотить кулаками по нему, пока не брызнет кровь. Она обхватила себя за плечи и сгорбилась, стыдясь, что до такой степени перестала собой владеть.

– А почему они ссорятся? – донесся до нее из коридора шепот Валери Глассбороу, обращенный к сестре.

– Тебе нужно объяснить, что такое ménage à trois[82], дитя мое? – спросил расслышавший ее Джайлз. – Ну так ко мне не обращайся…

Бетт схватила свое пальто:

– Я не останусь.

Гарри последовал за ней в весенние сумерки.

– Бетт…

– Черт возьми, Гарри, ты ведь математик, а не летчик! – Она вырвалась, когда он попытался дотронуться до ее руки. – Ты можешь сделать настолько больше здесь, в БП, и все же идешь на фронт из-за какого-то… неуместного благородства. И тебя собьют над Атлантикой…

Представив себе, как Гарри тонет в сверкающем под солнцем море, сидя в прошитом немецкими пулями самолете, Бетт почувствовала, что к горлу подступают рыдания. Его сложный, созданный для изысканий мозг превратится в серую кашу и больше никогда не вычислит настройки шифровок с подводных судов, не обобщит математические доказательства. Война уже забрала стольких мужчин; зачем губить еще и ее прекрасного, гениального Гарри?

«Ты меня любишь?» – спросил ее Гарри в январе, и тогда она не знала, что ответить. Быть может, таким образом он и пытается добиться от нее ответа?

– Я тебя ненавижу, – прошептала она, понимая, насколько по-детски это звучит. Но она была слишком убита горем, чтобы стесняться этого. – Не смей мне писать, когда уедешь, идиот! Ходячий мертвец! Не смей.

До королевской свадьбы девять дней. 11 ноября 1947 года

Глава 59

Внутри часов

Лишь в самый темный и исполненный отчаяния предрассветный час могла Бетт заставить себя подумать о последнем имени в списке – о последнем кандидате на роль предателя из Блетчли-Парка.

Джайлз – возможно. Пегги – тоже возможно. Прочие сотрудники отдела Дилли – все до одного подозреваемые.

И наконец… Гарри.

Бетт крепко зажмурилась в ночи, подавляя приступ кашля. Не Гарри.

Но он тоже время от времени работал в отделе Нокса, когда там не хватало людей. Она даже вспомнила, как он высказывался за увеличение помощи Советскому Союзу в те дни, когда во время гитлеровского продвижения на восток русские несли миллионные потери.

Гарри – и предатель?

«Не мог это быть Гарри», – подумала Бетт, снова и снова защищая его, как уже тысячу раз. Она не просто мысленно кричала: «Он бы не поступил так со мной!» Дело в том, что когда предатель сломал жизнь Бетт, Гарри уже служил в морской авиации.

А что, если он не записался в морскую авиацию? Что, если это был всего лишь предлог, а на самом деле он подался… куда-то еще? Что, если он каким-то образом следил за тем, что делается в ПОН, или же кто-то другой следил по его поручению, когда Бетт наконец взломала то роковое донесение из заброшенных шифровок Дилли?

Слишком неправдоподобно… Но ведь за три с половиной года Гарри ни разу не навестил ее в Клокуэлле. Когда война закончилась, все свои надежды она устремила на него: однажды в кованые ворота клиники войдет Гарри. Пока еще идут бои, ему, наверное, не удастся покинуть полк, но уж когда война закончится, Гарри приедет за ней. Пусть они и поссорились перед его отъездом, ничего не удержало бы его, узнай он, что она здесь. «Гарри, мне хотят сделать операцию!» Бетт подумала о своей молчаливой сопернице по игре в го, единственной близкой душе, – ее увезли на операцию и еще не вернули. Тоже на лоботомию? Как знать. «Они меня разрежут, и я не знаю, что они дальше сделают. Забери меня отсюда, прежде чем…»

Но он так и не пришел.

Итак… Либо он погиб и так и не узнал, что произошло с Бетт, либо… Либо он и был предателем, это он заключил ее сюда, и ему все равно, если она здесь умрет.

Бетт зарылась лицом в подушку и заплакала.

Йорк

– А о чем речь? Статья о шляпках на Аскоте? – Озла зажала телефонную трубку между ухом и плечом, пристегивая к поясу чулки. Она не ожидала здесь, в Йорке, звонка от своего начальника из «Татлера». – Я ведь сочинила ее за вашим бюро еще перед тем, как уехать из Лондона.

– Да, я ее просмотрел…