Старик поглядел на него и, точно узнав знакомого, снял фуражку.
Расплачиваясь с владельцем тележки, Степан сказал:
— Чисто ходите, а на черной работе.
— Галстук ношу, а кушать не имею; работы по моей профессии нет. Потеряешь службу — и вот так бьешься годами без всякой надежды, — устало ответил возница.
— А почему в Юзовку не поехать, на шахтах можно всегда работу найти,
— Спасибо, — сказал владелец тележки, — лучше уж пять раз повеситься, чем один день в шахте проработать.
Они закурили и простились.
Степан подхватил корзину и вошел во двор, недоумевая, оглядел одноэтажный дом с множеством маленьких окон, дверей, террасок. Навстречу ему шла высокая девушка в коричневом гимназическом платье.
— Вам что нужно? — строго спросила она.
Глаза у нее смотрели сердито, как всегда у очень молодых девушек, рассерженных и смущенных тем, что мужчины смотрят на них.
— Анна Михайловна здесь живет?
— Ах, Анна Михайловна! Сюда. Она как раз домой пришла, — сказала девушка и показала рукой.
Степан подошел к дверям и, постучав, вошел в сени. Видно, сени эти служили кухней и кладовой: все было заставлено кульками, мешочками; на маленьком столе лежала гора помидоров и огурцов и половина «неудачного», с беловатым мясом и белыми косточками, арбуза.
Из комнаты вышла пожилая женщина с седеющими волосами; на груди у нее были приколоты маленькие черные часики.
— Вы кого спрашиваете? — сказала она.
Бетт проследила, чтобы папку с работой Дилли зарегистрировали как положено, и отнесла ее в ПОН, переехавший к тому времени в одну из новых построек, но там никто не знал, в какой раздел записать эти документы.
Степан поставил корзину.
– Что это? – спросила Пегги, когда Бетт раскрыла папку. – А это? – уставилась она на Бутса.
— Анну Михайловну можно видеть?
– Это шнауцер. А здесь – то, над чем работал Дилли.
Она внимательно, не отвечая, смотрела Степану в глаза.
– Зачем нам в ПОН шнауцер? Янки и так считают нас чокнутыми из-за Джамбо.
— Кого? — переспросила она.
Бетт уже устроила под столом постель для Бутса, свернув свое пальто.
— Анну Михайловну.
– Он будет сидеть тихо как мышка. Не могла же я тащить его домой, когда у меня на руках эти бумаги. А ты случайно не узнаешь этот код? Дилли над ним работал.
– Странный какой-то… – нахмурилась Пегги. – Он мне говорил, что работает с советскими шифровками.
— Я — Анна Михайловна.
– Но русские ведь не используют «Энигму», а это точно зашифровано именно ею.
Степан назвал условное имя человека, пославшего его.
– Это не значит, что они не могли захватить парочку машин у немцев, когда Восточный фронт передвигался взад-вперед. – Пегги перелистала бумаги. – Может, они как раз с ней экспериментируют.
– Даже если и так, какое нам дело? Ведь русские наши союзники. Мы их почту не читаем.
— Проходите в комнату, — сказала она, — а багаж свой давайте вот сюда ставьте, вот-вот, за эту занавеску; тут он никому не будет мешать, и ему никто мешать не будет.
– Господи, да с чего ты взяла? – Пегги вернула ей папку. – Оставь ее с прочими недоделками, и те, у кого найдется свободный час, могут попробовать взломать.
Она говорила по-мужски решительно, и движения у нее были широкие, мужские. У Марфы, когда она ходила складывать печи, тоже так широко и свободно двигались руки и шевелились плечи.
Бетт отложила папку, потянулась за абверовскими донесениями за тот день и тут же забыла о русском проекте Дилли.
Анна Михайловна усадила Степана.
Позже она вернется к этой минуте и закричит в ухо себе тогдашней: «Не забывай об этой папке. Возьми ее прямо сейчас, Бетт Финч. Возьми ее!»
— Тут вас ждут уже несколько дней, — сказала она и спросила быстро: — А кто вам указал квартиру? Во дворе кого-нибудь встретили?
— Барышня одна.
Глава 53
— Высокая?
— Да.
ИЗ БЛЕЯНЬЯ БЛЕТЧЛИ. НОЯБРЬ 1943 ГОДА
Обращаемся к любовникам, забывшим пару дамских трусов с оборочками на берегу озера после предполагаемого страстного свидания: ради всего святого, раздобудьте наконец фальшивое брачное свидетельство и отправляйтесь в гостиницу!
— Красивая?
– Еще раз, – велела Маб.
— Очень даже.
– Мой жених – летчик, его база в Кенте, – выдала заученный текст Бетт, стоя на обледеневшей улице перед узкой дверью в гинекологический кабинет. Вокруг толкались и спешили прохожие. – Для женитьбы ему дали двое суток увольнения перед Рождеством. А я собираюсь заводить детей лишь после войны…
— Это Олеся. В коричневом платье?
– Лучше скажи, что так решил твой жених, – поправила ее Маб. Большинство врачей подбирали по размеру это противозачаточное изделие только замужним женщинам, но кое-кто, принимая во внимание военное время, оказывал такую услугу и помолвленным. Маб сама приходила сюда почти два года назад, перед свадьбой. («Не думай об этом», – приказала она себе). – Если скажешь, что пока не хочешь детей, тебе начнут читать мораль и ничего не дадут.
— Она, — кивнул Степан.
– Ясно. – Бетт выглядела настроенной решительно.
— Олеся, Олеся, — совсем уже успокоенным голосом сказала Анна Михайловна.
Она строго поглядела на Степана и сказала:
Она даже почти не покраснела, когда, вскоре после выписки из лазарета, Маб поймала ее и сказала без обиняков: «Я знаю, чем вы с Гарри занимаетесь. Я думаю, ты дура, но хоть скажи, что вы как-то предохраняетесь». Бетт что-то пробормотала насчет «французских подарочков», и тогда Маб вздохнула: «Есть средства понадежнее». Кто бы мог предугадать, что Бетт станет одной из вертихвосток БП, из тех, кто после шифровальной работы без стеснения выпускает пар по темным углам с любым доступным партнером? Правда, похоже, она не пряталась по углам ни с кем, кроме Гарри. Маб заставила ее еще раз повторить заученный текст для врачей, затем стянула левую перчатку:
– Тебе лучше… позаимствовать вот это. Без кольца доктор не поверит.
— Я уж старуха, конспиратор более опытный, чем вы, молодые.
Ей было больно снимать подаренное Фрэнсисом кольцо с рубином. Бетт надела его на палец. Казалось, она понимала, чего это стоило Маб.
— Я ничего, — ответил Степан.
– Спасибо. Я знаю, ты не одобряешь…
— То-то, ничего, — совсем уж строго сказала она,
Они оба рассмеялись.
– Меня это не касается, – отрезала Маб. – Если хочешь путаться с женатым мужчиной – ты знаешь, что я об этом думаю.
— Ну ладно, — сказала она. — Как вас зовут?
— Степан.
– Я не стыжусь. – Бетт гордо подняла голову. – И это никому не причиняет страданий.
— А по батюшке как величают?
– Кроме тебя самой, если ты веришь, что все закончится свадебными колоколами.
— Артемьевич, — ответил он.
– Не нужны мне свадебные колокола.
— А, так Степан Артемьевич. Вы с дороги хотите, вероятно, есть, устали?
Право же, Бетт была самым странным созданием из всех, с кем Маб доводилось дружить. «А теперь, получается, она единственная оставшаяся у меня подруга». Рядом больше не было ни Озлы, ни девушек-кадетов из Морского корпуса. Большинство прочих женщин в БП, похоже, просто не знали, как вести себя с Маб. От тех, которые, как и она, лишились мужей, женихов, ухажеров, так и веяло горем, и Маб их избегала, а женщины, не пережившие потерь, либо чувствовали неловкость при виде боли, которую Маб не могла скрыть, либо суеверно отшатывались от ее траурного платья, поскольку боялись за собственных близких. То ли считали Маб дурным предвестием, то ли им не нравилось само ее присутствие, но в любом случае старались обходить ее стороной. Все, кроме Бетт, которая теперь уставилась на дверь врачебного кабинета.
— Чего ж я устал, сидел все время.
— Степан Артемьевич, вы надолго сюда? Простите за нескромный вопрос.
– А он и правда предохраняет, этот… колпачок? Лучше, чем, ну, ты поняла… – Бетт покраснела.
– Да, правда. – Маб осеклась. В последнее время ей постоянно снились дети – не девочки, все девочки были Люси, а мальчики. Малыши, рыжеватые, как Фрэнсис, десятилетние, плотные, как Фрэнсис, мальчишки, бегающие с битами для крикета… Казалось, протяни она руку – и дотронется до них, прежде чем они растают в дымке сновидения. Каждый раз Маб просыпалась, разрываясь от тоски по ним.
— Переночую только, обратный поезд завтра в четыре часа дня уходит. Я уж узнавал.
— А ночевать вам негде?
Бетт исчезла за дверью врача, а Маб отправилась на встречу, назначенную на Трафальгарской площади. Даже в этот морозный зимний день на площади было достаточно влюбленных, которые ждали друг друга под колонной Нельсона, и детей, бросавших крошки голубям.
— Негде; да это ничего, я похожу, город посмотрю.
— Вот что, вы у нас переночуете: у нас комната свободна и две кровати стоят пустые. Двое молодых людей, примерно вашего возраста, уехали на каникулы и вернутся еще не скоро.
– Расскажите о вашем муже, миссис Грей.
— Да ничего, я на вокзале.
Как они и условились, журналист встретился с ней у большого бронзового льва с южной стороны памятника. Они поздоровались, потом несколько банальных фраз, и он достал блокнот. Это довольно известный корреспондент – так сказал Маб издатель Фрэнсиса, когда звонил насчет интервью. Пишет статью о Фрэнсисе. Быть может, ее не затруднит ответить на пару вопросов, когда она в следующий раз окажется в Лондоне? Маб предпочла бы жевать битое стекло, чем ворошить при чужом человеке свои воспоминания, но если уж из-за нее наследием Фрэнсиса не стал русоволосый сын, то она готова заставить себя обсуждать его стихи.
— Никаких не надо вокзалов.
Ему не хотелось уходить из приятной комнаты, где сразу улеглось в нем недоброе чувство к киевским домовладельцам. Но он стеснялся сразу согласиться и сказал смущенно, как бы извиняясь:
– Что именно вас интересует, мистер… – Его имя уже выскользнуло из памяти. В последнее время ей отчего-то не удавалось ничего запомнить.
— Я бы сегодня уехал, да вот поезд уходит в четыре часа дня.
– Грэм. Иэн Грэм. – Он говорил приятным баритоном и, судя по произношению, окончил частную школу. Высокий, поджарый, в помятом пальто и потрепанной шляпе федоре. – Я работаю над циклом статей о роли искусства в военное время. Первая посвящена Майре Хесс и обеденным концертам в Национальной галерее… Простите, что?
— И отлично, оставайтесь. Вам нужно помыться, а затем мы вместе будем обедать. Сейчас должна еще дочь моя прийти, вместе и пообедаем.
– Муж однажды водил меня на такой концерт. – Маб крепче закуталась в свое черное пальто. – На нашем втором свидании.
Услышав, что должна прийти барышня и что с ней вместе придется обедать, Степан забеспокоился и пожалел, что опрометчиво согласился остаться.
Сидя в зале, она изучала, во что одеты другие слушательницы, а Фрэнсис был совершенно заворожен музыкой. «Такое чудо, – сказал он потом. – Вы знаете, как появились эти концерты? Произведения искусства убрали из галереи, чтобы уберечь их от бомб, и тогда Майра Хесс пригласила самых знаменитых музыкантов Великобритании играть для слушателей среди пустых рам, просто чтобы в затемненном Лондоне звучало хоть что-нибудь прекрасное». «Это чудесно», – отвечала Маб, разглядывая шелковое платье с узором из панбархата в соседнем ряду.
Анна Михайловна дала ему кусок розового мыла и сказала:
– Это не будет какой-то ходульный панегирик, миссис Грей. – Иэн Грэм явно принял ее молчание за признак недоверия. – Благодаря поэзии Фрэнсиса Грея поколение, знавшее лишь мирную жизнь, поняло, что такое окопная война. Во время войны искусство – бальзам на раны.
— Степан Артемьевич, вот за этой занавесочкой умывальник. Мойтесь сколько вам угодно, чувствуйте себя вольготно, как дома.
– Тогда спрашивайте о чем хотите, – резко сказала Маб.
– Сначала хотелось бы узнать больше о вас… Как я понял, вы квартируете в Бакингемшире и трудитесь на победу?
Ей хотелось говорить с ним простым, народным языком, а он, уж аккуратно мыля себе шею и нюхая приятный запах душистого мыла, думал: «Красное, а пена от него белая, а пахнет — букет прямо! И слова у них странные какие: «вольготно»!
– Да – обычная канцелярская работа. Скучнее не бывает.
Они уже садились за стол, когда пришла Поля.
Дело обстояло именно так, ей даже не пришлось врать. Джайлз устроил ее на новую должность в особняке, где от Маб требовалось лишь сортировать документы и печатать. Тихо, монотонно – Маб была готова хоть вечно заниматься этой работой.
Анна Михайловна, знакомя их, сказала:
– А где именно в Бакингемшире? – Карандаш что-то записал.
– Да небольшой городок. Там только и есть, что железнодорожное депо.
— Поля, вот Степан Артемьевич, наш гость, папин знакомый.
– Правда? А ведь вы не единственный знакомый мне человек, который занимается какой-то неопределенной и страшно скучной работой в Бакингемшире, в городке, где нет ничего, кроме железнодорожного депо.
Степану делалось смешно и неловко, когда Анна Михайловна называла его по имени и отчеству. Только в детстве мать насмешливо спрашивала: «Жрать хотите, Степан Артемьевич?»
– Да неужели?
Поля была некрасива, длинное лицо ее имело выражение угрюмое и задумчивое. Степан с облегчением поглядывал на нее, — он обрадовался, что она некрасива. Ему казалось, что дочь Анны Михайловны войдет, шумя шелковым платьем, как та девушка во дворе, смутит его своей красотой. А эта кинула книги на кровать и сказала:
– Да. Большинство этих людей… как бы это сказать? Типичные служащие Уайтхолла или министерства иностранных дел… О своей работе они рассказывают с удовольствием, особенно пропустив стаканчик-другой, но все умолкают, когда речь заходит о Бакингемшире.
— Ой, мама, кушать хочется до смерти!
Маб ответила ему ничего не выражающим взглядом.
— Руки, руки прежде всего надо вымыть, — сказала Анна Михайловна.
– Понятия не имею, о чем вы.
— А вы уже мыли руки? — спросила Поля у Степана.
Иэн Грэм ухмыльнулся – эта быстрая улыбка осветила его лицо, как неожиданный луч солнца.
— Я мылся.
— А ну покажите.
– Понятно, – сказал он и переменил тему. Пошли обычные вопросы: как долго они с Фрэнсисом были женаты, где познакомились.
Он смущенно обтер руки о пиджак, показал ладони.
Маб так сжимала кулаки, что ногти впились в ладони, пока она вспоминала об их свиданиях, о поспешной свадьбе…
— О, вы рабочий! — сказала Поля.
Они ели нарезанные тонкими ломтями помидоры и огурцы, приправленные перцем, солью, белыми хрустящими колечками лука, некрепким винным уксусом. Еда оказалась вкусной. Анна Михайловна назвала ее салатом. Потом был борщ. Поля принесла из сеней головку чесноку.
– Известно, что ваш муж любил музыку, – а как он относился к изобразительному искусству? К живописи, скульптуре?
Она принялась чистить зубчики чеснока и натирать ими корку хлебной горбушки.
– Я… я не знаю.
— Поля, ты с ума сошла, зачем это, — недовольно сказала Анна Михайловна, — к тебе нельзя будет подойти.
– Он вам когда-нибудь рассказывал о том, как воевал, миссис Грей?
— Ну и пусть не подходят. Верно, Степан Артемьевич?
– Нет.
— Конечно, верно, — сказал он, — и блохи кусать не будут, они этого запаха не выносят.
– В 1919-м он привез в Британию землю с полей сражений для семей, которым не довелось похоронить своих ребят должным образом. Его письмо об этом было опубликовано в «Таймс». Он не?..
Поля захохотала, по-мужски притопывая ботинками.
– Я… Мне он об этом не рассказывал, – дернулась Маб.
— Мамочка, слышишь, блохи... блохи не будут,— сквозь смех говорила она.
Мистер Грэм сменил тактику.
Анна Михайловна, сдерживая улыбку, искоса поглядела на Степана, не обиделся ли он, но Степан смеялся.
– Миссис Грей, я не пытаюсь залезть вам в душу. Дело в том, что вы были женой Фрэнсиса Грея. Его издатели и читатели могут поведать о его поэзии, но только вы способны рассказать о том, каким он был человеком. Может, вспомните какую-нибудь историю из частной жизни?
Борщ был очень хороший, красный от помидоров, густой, весь в блестящей оранжевой чешуе жира, с пшенной кашей.
«Из частной жизни». Внезапно Маб поняла, что не может дышать. Это не было похоже на истерику, которая случилась с ней во время демонстрации работы «бомбы». Сейчас ее охватили ярость и отчаяние, и эти две эмоции взвились алым и черным пламенем. Она повернулась и схватила удивленного журналиста за рукав.
Анна Михайловна осторожно, с любопытством наблюдала за Полей. Она редко видела дочь такой веселой и разговорчивой. Обычно в присутствии чужих Поля съеживалась, молчала или внезапно говорила колкости.
– Мне нужно выпить.
Когда Анна Михайловна ушла в сени, Поля спросила:
— Степан Артемьевич, вас мама не раздражает?
Он заказал ей стакан джина в ближайшем пабе и глазом не моргнул, видя, как она осушила его в один присест. Место оказалось самым подходящим – темное, грязное, полное выпивох, не желавших, чтобы им мешали. Никто и головы не повернул, когда из Маб полились давно сдерживаемые слова.
— Как это «раздражает»?
– Хотите услышать интимную историю, мистер Грэм? – Она взяла второй стакан и посмотрела прямо в глаза журналисту. – Вот вам правда: нет у меня никаких историй. Фрэнсис Грей был лучшим мужчиной, какого я только знала, а я пробыла его женой меньше года. Знаете, сколько раз мы виделись? Четырнадцать. Он вечно ездил в командировки, а меня держала работа, которую мы оба считали важной, так что мы справлялись как могли. Наша свадьба и медовый месяц уместились в сорок восемь часов. Мы провели два уик-энда в Озерном крае. Время от времени нам удавалось вместе перекусить в буфете на какой-нибудь станции. Мы занимались любовью ровно пятнадцать раз. – Ну и пусть это прозвучало неприлично. Ну и пусть она это рассказывает какому-то журналисту. Ей нужно выговориться после всех ночей, которые она провела, думая об этом, или она взорвется. Иэн Грэм слушал не прерывая, вот и все, что имело сейчас значение. – Мы любили друг друга опосредованно, мистер Грэм. Он полюбил меня через девушку, которую однажды видел в Париже в 1918 году, а я любила его через его письма, но мы почти не были вместе. У меня нет никаких историй из частной жизни с моим мужем. Мы не успели их накопить.
— Ну, не знаю — сердит, обижает? Мне кажется, она с вами как-то по-глупому разговаривает, как-то по-кукольному.
Ее голос задрожал. Одним глотком она осушила полстакана.
Степан мгновение смотрел на ее рыбий полуоткрытый большой рот и сказал неожиданно для самого себя то, что не хотел говорить:
— Есть немножко, это многие интеллигенты так с рабочими разговаривают.
– Я знаю, что он любил карри и прогулки на рассвете. Знаю, что презирал собственные стихи и никогда не спал всю ночь напролет – из-за того, что ему довелось увидеть в окопах. Но я не знала его. Чтобы узнать человека, надо с ним жить. А я три с половиной года прожила с соседками по квартире; их я знаю до мельчайших подробностей. Я любила Фрэнсиса Грея, для меня он был безупречным – и это доказывает, что я вовсе не знала его хорошо. Я не успела узнать, в каких вещах он не был безупречен. Я не успела дойти до стадии, когда песенка, которую он насвистывает во время бритья, действует мне на нервы; не убедилась, что в дождливую погоду он становится раздражительным. А он не успел понять, что я не какая-то там великая любовь военного времени, а просто поверхностная стерва, которая живет ради красивых туфель и библиотечных романов. Мы не успели поссориться из-за счета за молоко или поспорить, что покупать – клубничный джем или апельсиновый мармелад…
— Ну вот видите, я, значит, правильно. Только вы на маму не обижайтесь, она очень хороший человек.
— Я и не обижаюсь.
Вот это и убивало Маб каждую ночь. Горюя по Люси, она оплакивала женщину, которой ее дочь уже никогда не станет, нескладную девочку, сдающую экзамены, девушку, которая отправляется в университет, – но, по крайней мере, она знала шестилетнюю Люси, какой та была в ноябре 1942 года, знала всю ее. А Фрэнсис оставался почти неисследованным континентом, мужчиной, которого она только начинала узнавать.
И второе было вкусное: вареная капуста, желтая репка, морковь и к ним вареная говядина из борща.
— В Швейцарии это называют «légumes», — сказала Анна Михайловна и сокрушенно добавила: — Ах, и безалаберно мы с тобой живем, Поля: другие люди уже ужинают, а мы только обедаем.
«И он меня тоже не знал, – подумала она, – иначе не любил бы так. Если бы знал, понял бы, что я просто потаскушка-парвеню, которая вышла за такого хорошего человека, просто чтобы взобраться повыше по социальной лестнице. Он бы понял, что заслуживает лучшей жены».
— По-аристократически зато, — сказала Поля.
– У меня нет ни единого снимка вместе с ним. – Маб уставилась в свой стакан. – Ни одного. Мы не смогли достать фотоаппарат в день свадьбы, все случилось очень быстро, а потом были слишком заняты друг другом, чтобы позировать перед камерой. И весь наш брак прошел и закончился без единого фото на память. – Она посмотрела в серьезное лицо журналиста. – Вот вам горяченький эпизод для вашей статьи, – произнесла она с издевкой. – Пьяная вдова Фрэнсиса Грея, родом из Шордича, откровенничает в пабе за стаканом джина. Мне все равно, можете печатать. Мне все равно, что вы обо мне напишете…
После обеда Степан спросил Анну Михайловну:
– Я ведь журналист, а не чудовище, – сказал Иэн Грэм.
— Может быть, помочь вам что?
– …но мне важно, что вы напишете о Фрэнсисе. Отдайте ему должное. Он был хорошим поэтом и необыкновенным человеком. – Она залпом допила джин.
— Что вы, Степан Артемьевич, да я и сама ничего больше делать не буду — сложу все в сенях, а утром приберет наша приходящая девушка. Ведь это она обед варила. Не думайте, мы тоже эксплуатируем чужой труд.
Степан, не зная, что ответить, промолчал и подошел к книжным полкам, висевшим над кроватями.
— Это брата моего, а это двоюродного брата, — сказала Поля.
– Могу ли я вам чем-нибудь помочь? – тихо спросил журналист.
Степан поглядывал на корешки книг. Он не читал их, но о многих слышал. Некоторые фамилии знал хорошо. Вот он — «Капитал», вот Кунов, Каутский, Плеханов, Лафарг. А вот книжки, которые он читал: «История семьи» Энгельса и «Коммунистический манифест».
— Это брата, что ли? — спросил он.
Маб так резко повернулась, что чуть не соскользнула с табурета. Он поймал ее за руку, не давая упасть, и Маб будто током ударило. Господи, как же она соскучилась по рукам Фрэнсиса. По его пальцам, переплетенным с ее пальцами, по его ладони на ее талии. Так много из ее былого оцепенения сгорело, пока она валялась в лазарете… Теперь по ночам она лежала без сна, обнимая себя и пытаясь притвориться, что это руки Фрэнсиса, сгорая от желания, чтобы кто-то снова ее обнимал. «Останьтесь со мной», – чуть было не сказала она. Отчаяние ударило ее как молния: повести этого незнакомого мужчину в какую-нибудь съемную комнату, пусть делает с ней все что хочет, если только позволит ей не открывать глаза и представлять себе, что он – Фрэнсис. Но она тут же оттолкнула эту мысль, устыдившись так, что ее едва не вырвало. Иэн Грэм попросил у бармена стакан воды с лимоном и подвинул к ней:
— Эти да, а вот эти — двоюродного.
– Выпейте до дна. – Он сидел молча, пока она пила, потом встал. – Я получил все, что мне требовалось. Позволите подвезти вас на вокзал, миссис Грей?
Степан перешел ко второй полке. И эти книги были интересны.
– Мне надо встретиться с подругой… мы вместе возвращаемся в Бакингемшир.
Он помедлил, явно не желая оставлять ее одну, но Маб уже протягивала ему руку:
Вот пузатые тома «Курса физики» Хвольсона, Менделеев — «Основы химии», они все есть у Алексея Давыдовича. Другие книги он видел впервые: Лодж — «Мировой эфир», Содди — «Радий и его разгадка», Гренвилль — «Элементы дифференциального исчисления».
– До свидания, мистер Грэм. Буду ждать вашей статьи в печати.
— Ну что, интересно? — спросила Поля.
Он почтительно притронулся к шляпе и ушел. «Интересно, – подумала она, – куда его теперь пошлют, с какого окропленного кровью побережья, из какого разбомбленного города он напишет свой следующий репортаж?» А потом заказала еще стакан джина и стала думать лишь о Фрэнсисе и Люси.
— Люди разные совсем, сразу видно, — сказал Степан и подумал: «Эх, если б только мог, я бы с обеих полок поснимал».
После трех стаканов она уже едва держалась на ногах и с большим трудом нашла кабинет врача. Бетт пришлось почти тащить ее домой.
— Верно, совершенно разные люди, — проговорила Поля. — Вот пойдемте в нашу комнату, я вам свои книжки покажу.
— Как, неужели вы не читали? — удивляясь, спрашивала Поля, показывая ему книгу за книгой. — Но Некрасова и Горького вы хотя бы читали?
Он смутился и мрачно ответил:
Глава 54
— Нет.
Письмо Озлы к доброму самаритянину из «Кафе де Пари»:
— Да ведь этого не может быть, неужели вы не читали «Кому на Руси жить хорошо» или «Фому Гордеева»? Что же вы тогда читали из беллетристики?
— Вот Гоголя читал, Богданова читал — «Красная звезда».
— Господи, а Толстого не читали? Степан Артемьевич! — И она всплеснула руками. — Дайте мне слово, что вы начнете читать беллетристику. Слышите?
Не знаю, зачем я продолжаю писать Вам в пустоту. И посылать эти письма (сколько их уже – пять? шесть?) в никуда или, по крайней мере, на адрес Вашей квартирной хозяйки… Словно опускаешь письмо в бутылку и бросаешь в море: неизвестно, кто его прочтет и прочтет ли хоть кто-то. Может, оно и к лучшему, если никто не прочтет, слишком уж искренне я излила душу.
— Я читаю охотно, очень любовно читаю, — виновато ответил он.
— Нет уж, оставьте, пожалуйста, — сказала она. — Давайте так условимся: вы ведь только завтра уезжаете; садитесь и до отъезда читайте.
Счастливого Вам Рождества, мистер Корнуэлл, где бы Вы ни были.
Озма из страны Оз
Он рассмеялся.
Редкое дело, но на этот раз, вплывая в увитые плющом двери «Клариджа», Озла была в хорошем настроении. Последняя шифровка, которую она перевела, перед тем как бежать на поезд, оказалась сообщением для немецкого миноносца у берегов Норвегии: «Прошу сообщить обер-лейтенанту В. Брайсбаху, что его жена родила сына».
— Нет, это тоже не пойдет. Я с утра пойду по Киеву гулять: посмотреть все надо.
Они разговаривали легко и оживленно, как давно знакомые между собой люди.
«Поздравляю, обер-лейтенант, – с улыбкой подумала Озла. – Надеюсь, вы останетесь в живых и увидите, как растет и взрослеет ваш сын». Как-никак Рождество – наверняка в такое время дозволяется пожелать добра не только своим, но и врагам. Озле хотелось, чтобы обер-лейтенант Брайсбах вырастил сына в таком мире, где мальчику не придется вступать в гитлерюгенд, и уж на это вполне можно было рассчитывать. Вот-вот настанет 1944 год. Теперь-то точно имело смысл надеяться на начало конца.
— Слушайте, — сказала Поля, — вы мне свой адрес поставьте, я вам первая напишу. А вы мне ответите? — Она пристально смотрела ему в глаза. — Давайте сюда вашу руку. — Она потерла пальцами по ладони Степана и скороговоркой произнесла: — Как подошва совершенно. Будем товарищами.
– Насколько я понимаю, вас можно поздравить, мисс Кендалл, – приветствовал ее швейцар. – Я слышал радостное известие о вашей матушке.
А, ну да, четвертый по счету отчим. Радость, мягко говоря, сомнительная, даже подумать странно.
Глядя на Полю, он замечал все, что в ней было некрасиво и неприятно: и худое лицо, и слишком длинный нос, и худые ноги, и длинный спинной хребет, вырисовывавшийся под коричневым платьем, когда она поворачивалась и нагибалась. Он замечал ее неловкость, угловатость движений. Ему делалось самому немного неловко и смешно от Полиной непосредственности. Она не нравилась ему. Но ему было интересно и приятно разговаривать с пей, и у него внезапно прошло то тянущее ощущение душевной боли, Которое никогда не покидало его со дня разрыва с Верой.
– А сегодня она у себя?
Он бывал и увлечен, и разгорячен, и рассержен, и радостен даже, а ноющее тяжелое чувство не оставляло его. Он засыпал, ощущая чью-то руку, не сильно, едва заметно нажимающую ему на грудь, утром он просыпался, и первое, что ощущал, открывая глаза, это легкую тяжесть от несвободы в груди. Сейчас, разговаривая с Полей, он не испытывал ни волнения, ни радости, но ощущение тяжести неожиданно оставило его.
– Боюсь, что нет. Пантомима в Виндзоре…
Озла вздохнула.
Анна Михайловна из соседней комнаты прислушивалась к разговору. Ей стало грустно. За обедом она видела сдержанную, немного смущенную улыбку Степана, слушавшего Полю. «Бедная девочка, — думала Анна Михайловна, — вот ей понравился этот парень, который переночует и исчезнет завтра, вероятно, навсегда. Сколько в ней беспомощности и женского неумения, — как ребенок, все наружу. А послушать, когда рассуждает, — классная дама, философ! И даже грация какая-то появилась. И с каким аппетитом ела ненавистную пшенную кашу, и чесноку, бедняжка, наелась, хотя его видеть не может, — решила, что рабочему нравится, когда едят чеснок и пшенную кашу.
– Мистер Гиббс, а вы не могли бы подыскать мне подходящего спутника на ее свадьбу в следующем месяце?
И странно как с ним разговаривает; он, вероятно, замечает неестественность в ней, рабочие очень чувствительны к этому. Абрам много раз об этом говорил, и сколько пришлось над собой поработать, пока нашла правильный тон. Но нужно отдать справедливость — в парне что-то исключительно привлекательное; правда, некрасив, резкие слишком черты... Почему говорят, что Поля нехороша? Глупости какие! Тонкое лицо, глаза большие, высокая».
Когда-то, давно, Озла просто пошла бы с Маб. Маб идеально составила бы компанию подруге на шикарной лондонской свадьбе – уж она-то вынесла бы суждение каждому платью, поиздевалась над каждой кошмарной шляпкой… Но вот уже год, как Озла почти не встречалась с Маб, лишь иногда видела ее на другом конце столовой. При воспоминании о другой свадьбе улыбка сбежала с лица Озлы: Маб и Фрэнсис, в этом самом отеле, такие счастливые, что люди останавливались, пораженные их сияющими лицами.
Анна Михайловна открыла книжку «Русские богатства» и попробовала читать — перелистала отдел «Обзор русской жизни», потом внимательно прочла пожертвования, поступившие на имя издателя В. Г. Короленко: жертвовали на революционные цели и потому печатали: «от Н. К. 3 р. 60 к.», «от дяди Кости из Киева 2 р.», «от Маши Т. 15 к.». Анна Михайловна попробовала разгадать, кто этот «дядя из Киева». «Женщина, наверно; — подумала она и тотчас сама посмеялась над собой. — Почему женщина, а может быть, это прокурор? А я все же не могу понять непримиримость Абрама к народникам. Что ни говори, Короленко или покойный Михайловский — чудные люди. Сколько их таких! А Абрам их всех с кашей съесть хочет».
«Как же я скучаю по моей подруге…»
Она задремала ненадолго и открыла глаза от стука в дверь. Пришла Олеся.
– А разве принц Филипп не будет вас сопровождать, мисс Кендалл?
— Поля в той комнате, — сказала Анна Михайловна.
– Сомневаюсь.
— Нет, я к вам, — сказала Олеся, — Сергей послезавтра приезжает.
Ведь Филипп перестал ей писать уже какое-то время назад… Пытаясь вернуть себе хорошее настроение, Озла пожелала мистеру Гиббсу доброй ночи и не спеша направилась наверх. Если мамули тут нет, тогда, по крайней мере, можно переночевать в ее апартаментах и поработать над следующим номером ББ. После Ковентри Озле было нелегко выдерживать привычный легкий тон своих заметок. Шутки получались кусачими. Впрочем, если подумать, так и надо; юмор может смешить и ранить одновременно. Кто знает, вдруг после войны Озла Кендалл прославится как великий сатирик.
— Случилось что с ним или с Гришей? — встревожилась Анна Михайловна.
Да ну, кого она обманывает? Когда смешные рассказики о повседневной жизни сочиняет мужчина, это называют сатирой. Когда женщина делает ровно то же самое, это называют легковесной писаниной.
— Нет, ничего не случилось, — рассмеялась Олеся, — Сергей там соскучился.
Нахмурившись, Озла вышла из лифта, завернула за угол и… врезалась прямо в Филиппа.
Анна Михайловна спросила вдруг:
– Ой! Э-э-э….
— По вас соскучился?
– Простите… Оз, неужели это…
— Да, — сказала Олеся и снова рассмеялась.
Они остановились. «Господи, столько времени прошло», – подумала Озла, стараясь не слишком явно пожирать Филиппа глазами и, несмотря на это, едва удерживаясь от смеха. Филипп выглядел невероятно высоким и загорелым и еще больше обычного походил на викинга, но при этом был облачен в купальный халат и домашние туфли. Никакой викинг не смог бы чувствовать себя непринужденно, застигнутый в подобном облачении. Он засунул руки в карманы, не зная, куда деваться от неловкости.
— А вы?
– Ты хорошо выглядишь, принцесса.
— Что за вопрос, тоже, конечно.
– А я и не знала, что «Уоллес» вернулся в порт.
— Значит, вот эту работу почтальону он задал, по два письма в день приносить?
— Он.
– Ну да… Я бы остановился у Маунтбеттенов, да только у них полон дом гостей на Рождество.
— А Воронец? — спросила Анна Михайловна.
Они еще какое-то время стояли, уставившись друг на друга. Филипп выглядел не особо приветливо; его лицо напряглось, и Озла вспомнила, что видела его таким в тех редких случаях, когда он по-настоящему гневался. «Ты прав, если сердишься, – подумала она. – Я тебя бросила – из лучших побуждений, но ты-то этого не знаешь». Однако вслух ничего подобного произнести было нельзя, и она принялась болтать о другом.
— Я его не люблю, — сказала Олеся и добавила: — Знаете, Анна Михайловна, такое безобразие, я прямо не знаю что. Я получила письма от Сергея и прямо замечаю: некоторые конверты были раскрыты.
— Это вам кажется, наверно. Кого могут интересовать такие письма!
– Я просто заскочила, чтобы сделать матери сюрприз. Но ее, конечно, не оказалось дома – а я-то отказалась от похода в кино с близняшками Глассбороу! Всегда хотела сестру-двойняшку, но, с другой стороны, учитывая, как эти девчонки вечно хихикают на два голоса, я бы все равно ни слова с экрана не услышала. – Она остановилась, чтобы перевести дух. – А ты как?
— Значит, интересуют, — сказала Олеся и вынула из книжки конверт. — Видите, явно видно, — то есть чуть-чуть, но мне ясно. Вот с этого края второй клей.
– Да вот немного приболел, грипп. Но уже почти прошло.
— Ничего не вижу.
— А я вижу.
Приглядевшись, она убедилась, что так и есть – лицо под загаром раскраснелось, на лбу капельки пота.
— Боже, какая вы хорошенькая, — сказала Анна Михайловна. — Совсем взрослая девушка. А еще недавно, батько наказывал вас за невыученный урок... И что же, вы венчаться будете?
— Я гражданским браком жить не собираюсь, — с достоинством ответила Олеся.
– Я выглянул за носовыми платками, рассыльный их принес, – пояснил он.
Анна Михайловна захохотала и захлопнула книгу.
— Вот это сказано с весом... рассудительная вы девица... — вытирая платочком стекла пенсне, говорила она; грудь ее колебалась от смеха, и она долго еще посмеивалась, качая головой: — Ах вы, современная Татьяна... И уж рассудительна и подозрительна: письма, изволите видеть, у нее кто-то читает!
Филипп наклонился, поднимая с порога пачку платков, и Озла заметила, что он покачнулся.
Она шутила и с невольной обидой за Полю думала:
«Да, Сереженька подобрал невесту — и неразвита, вот только свеженькая... Надо Марусе написать: она все в последний раз беспокоилась, какая невестка будет у нее... У молодцов запросы простые. Лишь бы личико красивое».
– Эй, полегче, господин моряк. – Она положила ладони ему на плечи, помогая выпрямиться, и тогда его руки машинально обвили ее талию.
— Олеська, — громко позвала Поля из соседней комнаты, — хочешь гулять?
— Пойдите, правда, погуляйте. Тут молодой человек приехал, на день у нас остановился. Покажите ему Крещатик, Думскую площадь. Он в Киеве впервые и один день только проведет, — сказала Анна Михайловна.
На секунду оба замерли на каком-то расстоянии друг от друга, причем на лице Филиппа ясно читалось: «Не хотелось бы заразить тебя гриппом».
— Нет, нет, я не могу, — быстро сказала Олеся.
Но Озле было все равно. Она притянула его голову к себе, и вот они уже целуются, прижавшись к двери. Его рот оставался жестким, гневным, но руки, обнимавшие ее, казались такими мягкими, как будто он невольно таял от прикосновения к ней. И еще он горел в жару.
Поля, стоя в двери, насмешливо присюсюкивая, спросила:
– Ты болен, – сказала она, прерывая поцелуй.
— Слово Сереженьке, солнышку, котеночку, дала?
– Не настолько, чтобы не заметить, как хорошо от тебя пахнет.
— Да, я обещала.