Церковь Всех святых в Бишеме стоит у реки. Церковь Девы Марии в Хенли расположена на высоком берегу около моста. Церковь св. Петра в Кавершеме – тоже на крутом берегу. Церкви в Стритли и Горинге смотрят друг на друга через Темзу.

Существует некая глубинная связь между молитвой и пересечением реки. Церковь Всех святых в Марлоу, возведенная на участке, чья история начинается по меньшей мере с XII века, находится около моста. Поблизости от реки и моста построена и церковь св. Леонарда в Уоллингфорде. Место для церкви св. Марии в Херли было выбрано близ важной переправы, которая упоминалась еще в VII веке. Очень похоже, однако, что переправа там была и в доисторические времена. Церковь св. Андрея в Соннинге стоит у моста. Прибрежная деревня Соннинг с X века была, кроме того, резиденцией епископов Солсберийских, что лишний раз подтверждает связь между Темзой и религиозной властью.

Побывать в этих церквах сейчас – значит проникнуться углубленным духом старины; здесь царит осязаемая тишина, здесь вечное прибежище молитвы. Во многих из них сохранились следы самых разных стилей, от IX до XIX века. Это наслоение периодов – характерная черта церквей, построенных близ Темзы. Здесь само время перемешивается, запутывается. С определенной точки на лугу близ Лечлейда кажется, будто шпиль церкви св. Лаврентия поднимается прямо из воды и выражает ее глубинную суть.

Глава 13

Привет тебе, святая река, матерь милосердия

Есть церковь Пресвятой Девы Марии в деревне Уитчерч-он-Темз. Есть церковь Девы Марии в Рединге, основанная св. Биринусом в начале VII века. В Уоргрейве тоже имеется очень древняя церковь Девы Марии. Ей же посвящена старинная церковь в Криклейде; на северной стене церкви была фреска – поясное изображение Богоматери с Младенцем. Церковь св. Лаврентия в Лечлейде первоначально была посвящена Деве Марии. В церкви Пресвятой Девы Марии в Касл-Итоне была ее фреска. Самая прекрасная из норманских церквей страны – церковь Богоматери, стоящая над рекой в Иффли. Ей посвящены приходская церковь в Патни, церковь в Бамптоне. На краю деревни Лонг-Уитнем тоже стоит церковь Девы Марии. Среди складов Ротерхайта на берегу Темзы по-прежнему возвышается церковь Пресвятой Девы Марии.

Церковь на рыночной площади в Уоллингфорде называется Сент-Мэри-де-мор (Св. Мария Большая), в отличие от Сент-Мэри-де-лесс (Св. Марии Меньшей), которую в XIV веке объединили с церковью св. Петра. Древняя церковь Богоматери в Айси (что означает “речной остров”) была возведена на вершине холма, но в прошлом веке ее снесли из-за отсутствия прихожан. На острове Шеппи в устье Темзы некогда был монастырь, посвященный Пресвятой Деве; монастырская церковь Девы Марии по-прежнему стоит на самой высокой точке острова. Церковь Пресвятой Девы Марии в Чолси, то есть на “острове Кеола”, была первоначально построена на сухом месте среди болот. Вероятно, этим участкам суши, дававшим прибежище в окружении воды, приписывалась некая святость. В центре полуострова, называемого Айл-оф-Догс, в свое время стояла маленькая церковь Девы Марии, построенная для молитв за души моряков. Ее давно уже нет. Лондонская церковь Сент-Мэри-эт-хилл (св. Марии-у-холма) была так названа из-за ее положения на крутом берегу в Биллингсгейте. Столичная Сент-Мэри-ле-Стрэнд стоит на возвышении, где ныне встречаются улицы Стрэнд и Флит-стрит. Когда ее возводили, река, не ограниченная набережными, была к ней, конечно, намного ближе, чем теперь.

Джон Стоу пишет, что на заболоченном берегу напротив Гринвича имелись “остатки каменной часовни”, посвященной Деве Марии; часовня, видимо, была связана с монастырем Пресвятой Марии Благодатной, находившимся около Тауэра. Приходские церкви, посвященные Деве, имеются в Кемпсфорде, Хорнз-Кроссе, Грейвзенде, Бенфлите, Коррингеме, Датчете, Хэмблдине и Теддингтоне. Церковь Девы Марии в Санбери построена на месте доисторического поселения. Церковь Пресвятой Девы Марии в Перли стоит близко от того места на реке, откуда в прошлом ходил паром в Мейплдарем. Церковь Девы Марии в Стритли тоже находится у реки, как и церковь Девы Марии в Норт-Стоуке. Паром, который курсировал между Кукемом и Кливденом, назывался “паромом Богоматери”. Университетская церковь на Главной улице в Оксфорде посвящена ей же, как и приходские церкви в Мортлейке, Хэмптоне, Барнсе, Твикнеме, Уолтон-апон-Темзе и Тейме.

Есть расхождения по поводу того, кому посвящена приходская церковь в Лэнгфорде близ Келмскотта – Деве Марии или св. Матфею, но, как пишет Фред Теккер в книге “Юная Темза”, “посвящение Богоматери встречается среди этих церквей очень часто”. Церковь в Абингдонском аббатстве первоначально была тоже посвящена ей, но в XV веке стала церковью Всех Святых. Норт-Стиффорд и Чадуэлл, где имеются церкви Богоматери, – места малоизвестные, но они составляют часть мощного потока веры. Церковь Девы Марии в Баскоте стоит у Темзы, и в ней есть витражи работы Эдварда Берн-Джонса. У южной стены маленькой прибрежной церкви в Инглшеме есть резное изображение Богоматери с Младенцем, датируемое началом XI века и сделанное по византийскому образцу. Церковь Девы Марии в Стейнзе возведена на месте церкви VII века. Церковь в Ламбете посвящена Пречистой Деве. Чуть дальше по берегу, в Баттерси, тоже стоит церковь Девы Марии.

Аббатство в Эйншеме, от которого осталось лишь несколько камней, было названо в честь Девы Марии. Монастырь в Херли был также посвящен ей и назывался Леди-плейс (“Место Богоматери”). Улица Грейсез-элли близ Уэллклоуз-сквер в лондонском Ист-энде – единственное, что напоминает ныне о цистерцианском аббатстве Сент-Мэри-оф-Грейсез (св. Марии Благодатной), стоявшем у реки. Женский монастырь в Годстоу был освящен “в честь Девы Марии и св. Иоанна Крестителя”. Небольшой монастырь в Бишеме был посвящен Богоматери. Бригиттинский монастырь Сайон был посвящен не только св. Бригитте, но и Пресвятой Деве. Итонская школа, находящаяся у Темзы, была основана в XV веке как “колледж Пречистой Девы Марии в Итоне близ Виндзора”. Саутуоркский собор в Лондоне первоначально назывался Сент-Мэри-оувери, то есть “церковь св. Марии-за-рекой”.

На одном из парапетов моста в Радкоте и ныне имеется ниша; скульптура Девы Марии, стоявшая в ней некогда, была уничтожена во время гражданской войны. Один из пролетов средневекового Лондонского моста назывался “перемычкой св. Марии”. От той же эпохи остались упоминания об “образе Богоматери на мосту”, а в церкви св. Магнуса около моста существовал придел Девы Марии, где каждый вечер в ее честь звучала хвалебная песнь “Salve Regina”.

В старинном аббатстве в Баркинге имелась часовня Богоматери, которая была местом паломничества. Тамошняя статуя Девы Марии обладала, как считалось, чудотворными свойствами. Придел Богоматери в Кавершеме – единственное, что сохранилось от посвященного ей большого храма с украшенным драгоценными камнями образом Марии, к которому, считая его чудотворным, тоже стекались паломники со всей страны. Придя к этому святому месту во времена роспуска монастырей, доктор Лондон, агент короны, с явным неудовольствием написал в отчете: “Пока я там пребывал, их заявилась целая дюжина, с восковыми образами”.

Когда в Кингстоне короновали саксонских королей, церемония проводилась в часовне Девы Марии; как пишет Джон Обри в “Древностях графства Суррей” (1718), он увидел в этой часовне пять изображений саксонских монархов. У старинного здания Калем-корт около реки стоит копия скульптуры Элизабет Фринк, известной под названием “Шагающая Мадонна”.



Этот длинный перечень имен и названий наводит на мысль, что связь между Богоматерью и Темзой – закономерна. От церквей верхней Темзы до церквей нижнего течения имя Мария встречается намного чаще других. Можно сказать, что Темза – река Богоматери. С VII по XIV век церкви, посвященные ей, возникали на обоих берегах от истока до устья. На Темзе стоит более пятидесяти церквей, часовен и приделов Девы Марии – ошеломляющее количество для реки протяженностью всего в 215 миль.

Эта взаимосвязь не была замечена авторами книг о Темзе, однако она имеет важное значение для истории реки, которая всегда ассоциировалась с “великой матерью” древних поверий, более древних, чем кельтская мифология. Здесь действуют странные ассоциативные закономерности. В ирландских мифах Бригит была богиней плодородия и, кроме того, “богиней-Лебедью”. Как пишет Роберт Грейвз в книге “Белая богиня” (1948), “в средневековой ирландской поэзии Марию явно отождествляли с Бригит”. Великие речные богини древних и античных мифов, и в частности Исида, оказываются таким образом связаны с Пречистой Девой, с Богоматерью. Исида ведь тоже считалась Богиней-Матерью, символом плодородия и утробой новых рождений. От веры в Исиду не так уж далеко до веры в Деву Марию. В “Описании Британии” Уильяма Гаррисона (1587) есть странное место, где говорится, что жители Рединга “называют упомянутую церковь Сент-Мэри-Одерис, то есть Святая Мария-над-Исидой”. Имена соединяются, заменяют друг друга. Мария – просто самая поздняя и, возможно, самая могущественная из водных богинь. Помимо прочего, река в легендах и поверьях соединяется с темой девственности. Девицы окунались в Темзу, чтобы в браке обрести плодородие. Это один из старейших речных мифов. Так что кому благословлять речную воду, как не самой Пречистой Деве?

Глава 14

Руины

Норманны, как и все прежние завоеватели, понимали благодетельную роль реки. Общество в регионе Темзы, куда они пришли, было в целом достаточно цивилизованным и стабильным, в культурном отношении во многом опережавшим общество норманнов, и они не пытались сколь-нибудь существенно его изменить. Наоборот – можно сказать, регион цивилизовал новых пришельцев. Границы церковных приходов и графств не изменились. Деревни на берегу Темзы остались нетронутыми, хоть и подчинялись теперь новым господам; рисунок расселения, просуществовавший тысячу с лишним лет, а может быть, и гораздо дольше, остался прежним. Многие норманские, а позднее и средневековые, церкви были построены на саксонских фундаментах. Иной раз случались переименования – возникали такие деревни “с французским акцентом”, как Кингстон-Блант и Комптон-Бичем, – но в целом древняя система названий была сохранена.

Кое в чем, однако, норманны изменили облик реки. Они стали строить на берегу дворцы, замки и крепости. Они возвели лондонский Тауэр – мощный символ власти короля над прилегающим городом. Первоначально крепость состояла главным образом из La Blaunche Tour – Белой Башни, построенной из канского камня, который везли морем из Нормандии. Норманны соорудили на берегу Темзы близ нынешнего моста Блэкфрайерз замок Бэйнардс-касл. На высоком меловом холме они выстроили Виндзорский замок – еще один символ своего военного превосходства. В нем король Вильгельм I отпраздновал Рождество 1070 года. Будучи заядлым охотником, он, кроме того, объявил многие районы вдоль Темзы “королевским лесом”.

Нельзя, конечно, сказать, что норманны первыми стали строить у реки королевские дворцы. В VIII веке Оффа возвел дворец около церкви в Бенсоне, и существовал саксонский дворец в Юэлме, описанный Лиландом; был, кроме того, саксонский дворец в Кемпсфорде. Канут вел строительство в Вестминстере, и еще один дворец был в нынешнем Олд-Виндзоре. Можно утверждать, однако, что норманны первыми сполна подчеркнули связь реки с королевской властью. Фактически они сотворили монаршую реку от Тауэра до Виндзора. Хартия Вильгельма I объявляет Виндзор собственностью короля, “ибо место сие королю удобно по причине близости реки, и леса для охоты, и многих прочих благ, и посему подходит для королевского отдыха”.

Этими “благами” отчасти объясняется обилие королевских дворцов на берегу реки. С XI по XVI век ниже Виндзора их было построено еще шесть. Среди них – Хэмптон-корт, Ричмонд, Гринвич и Уайтхолл; был еще королевский дворец в Бермондси, возведенный Эдуардом III в середине XIV века, от которого уцелели лишь немногие камни. И есть, конечно, лондонский Тауэр. В целом можно сказать, что города вдоль реки строились прежде всего как крепости или как оборонительные поселения. Оксфорд – это, по существу, крепость на острове. Виндзорский замок возведен на древней возвышенности, которая могла быть остатками старинных защитных сооружений. Города Криклейд и Лечлейд были защищены не только Темзой, но и реками Черн и Лич. Уоллингфорд – и рекой, и болотом. Вот почему в Уоллингфорде, Оксфорде и Криклейде были устроены монетные дворы. Старое название Уоллингфорда – Галлена (Guallenford) – от британских слов guall hen, что означает “старая крепость”. В точности представить себе войны древних времен невозможно, но плотное заселение берегов Темзы говорит о первостепенной важности реки во время конфликта.

Земляные укрепления в Сайнодене; постоянные гарнизоны вдоль реки, которые держал британский вождь Амброзий; военный лагерь на острове Шеппи; лагерь викингов в Фулеме; битва при Кемпсфорде в начале IX века между правителем области Хвикке Этельмундом и Вокстаном из Уилтшира; осада лондонского Тауэра йоркистами в 1460 году – все это говорит об одном и том же. Конфликт между Стефаном и Матильдой в начале XII века был отчасти соперничеством за обладание замками вдоль Темзы. Река обеспечивает важную связь с Лондоном, с благосостоянием.

Вот почему к реке потянулась и прочая знать, светская и духовная элита страны. Стрэнд, протянувшийся между Сити и Вестминстером, был обстроен дворцами. У Темзы выросли Йорк-хаус, Винчестер-хаус и Дарем-хаус – резиденции соответственно епископов Йоркского, Винчестерского и Даремского. Ламбетский дворец, построенный в 1200 году как резиденция епископа Кентерберийского, находится менее чем в миле вверх по реке на противоположном берегу. В 1657 году, когда тюдоровское великолепие Темзы уже ушло в прошлое, Джеймс Хауэлл все же писал в “Лондинополисе” о “величественных дворцах, кои высятся по обоим берегам один за другим, заставляя многих чужеземных послов признать, что самая славная прогулка на свете (из числа как водных, так и сухопутных) – это подняться в прилив по Темзе от Грейвзенда, проплыть под Мостом и высадиться в Вестминстере”. Несколько ранее Майкл Дрейтон восславил Стрэнд (это слово буквально означает “береговая полоса”) как выражение “богатства и доблести нашей земли”.

Этот рисунок расселения столь привычен, что его принимают как должное. Но почему первые люди страны хотели жить в близком соседстве с Темзой? Потому, что с самых ранних времен берег был источником могущества. Знатные люди селились у реки, повинуясь инстинкту и обычаю. Церковные деятели, кажется, особенно часто считали речной берег подходящим для себя местом. Та же тенденция прослеживается и в более поздние эпохи. Здания парламента, несмотря на риск “речной атаки”, были построены у Темзы. Лондонский Каунти-холл (здание Совета Большого Лондона) стоит на южном берегу Темзы, как и Сити-холл (здание исполнительных органов городской власти). Главные общественные здания города обрели подходящее место на берегу реки.



Еще один важный вклад норманнов и их средневековых последователей в жизнь Темзы состоит в том, что они расширили религиозные сообщества у реки. Все эти обители к нынешнему времени исчезли или лежат в развалинах, но в прошлые века они во многом определяли приречную жизнь. В их число входили монастыри в Годстоу, Бишеме и Медменеме, аббатства в Абингдоне, Рединге, Дорчестере, Эйншеме, Рули, Осни, Стритли, Чертси и Чолси; небольшие монастыри, подчиненные аббатствам, в Криклейде и Лечлейде; женские обители в Бернеме и Литл-Марлоу.

Некоторые из этих учреждений возникли уже в VII веке, как, например, бенедиктинские монастыри в Вестминстере, Чертси и Абингдоне. Во многом они стали для долины Темзы цивилизующей силой; благодаря своему умению управлять поместьями, своей учености и связи с континентальными источниками знаний монахи-бенедиктинцы сделали больше, чем кто-либо, для просвещения приречных жителей в раннесаксонский период. Хилэйр Беллок в “Исторической Темзе” заявляет даже, что новая страна, возникшая в саксонскую эпоху, “была фактически сотворена монахами-бенедиктинцами”.

Тут надо, конечно, отметить историческое создание Вестминстерского аббатства в начале VII века, когда Себерт, первый христианский король восточных саксов, распорядился построить бенедиктинский монастырь. Могила Себерта находится в самом аббатстве. Первоначально монастырь располагался на Торни-айленде – треугольном пустом участке земли, частично заболоченном, частично покрытом галькой и поросшем колючим кустарником (thorns). Ограничивали его Темза и два впадавших в нее ручейка. Не слишком приветливое место, но монахи в черных сутанах славились умением окультуривать дикие земли. История аббатства в более поздние времена известна нам лучше. Главные ее вехи – деятельность Эдуарда Исповедника в 1050 году и перестройка церкви Генрихом III в XIII столетии. С той поры аббатство неизменно считалось священным местом, приречной обителью, где короновались все английские монархи, за исключением Эдуарда V и Эдуарда VIII. Возможно, оно было священным уже задолго до этого: знатоки лондонских древностей высказывали мысль, что на этом острове некогда было языческое святилище Аполлона. В одной хартии VIII века это место названо “ужасным”, то есть внушающим священный ужас. Кажется, что такие участки возникают у реки естественным образом.

С Темзой и постройкой Вестминстерского аббатства легенда связывает одно сверхъестественное событие. На южном берегу реки, в Ламбете, якобы появился св. Петр и попросил рыбака перевезти его на Торни-айленд. Там Петр собственноручно совершил обряд освящения. Позднее, во времена Эдуарда Исповедника, одному вестминстерскому монаху было видение, в котором апостол потребовал, чтобы король восстановил церковь аббатства на “избранном и любимом мною месте… кое я почтил своим присутствием и прославил чудесами”. Эта церковь у речного берега стала священным хранилищем таких реликвий, как кровь Христа, молоко Девы Марии, фрагменты святых ясель и креста Христова. Она стала, кроме того, великой приречной усыпальницей в духе тех доисторических захоронений, что были раскопаны в последнее время.

Происхождение бенедиктинских монастырей в Чертси и Абингдоне также окружено легендами и историями о вмешательстве сверхъестественных сил, при этом их непосредственная и тесная связь с рекой засвидетельствована точнее. Хотя обе эти обители были возведены на топкой, заболоченной почве, они заняли главенствующее положение на Темзе. Абингдонский монастырь, к примеру, был выстроен в миле от древней переправы ниже ее по течению. Позднее монахи изменили русло реки, чтобы она текла под их стенами; затем они построили два моста и соединили их насыпной дорогой. Они были искусны в использовании возможностей реки, чем отчасти объясняется выбор места для монастыря. Он, кроме того, открывал доступ в плодородную Долину Белой Лошади.

Консолидация и распространение религиозных учреждений в долине Темзы приобрели подлинный размах после норманского завоевания. Аббатства в Вестминстере, Чертси и Абингдоне были расширены и укреплены; затем между ними вдоль реки выросли новые монастыри. Аббатства в Рединге, Бермондси и Осни были учреждены бенедиктинским аббатством Клюни в Бургундии. Затем возникли аббатства в Эйншеме и Рули, подчиненные монастыри (priories) в Лечлейде и Криклейде, аббатство и монастырь в Дорчестере, картезианский монастырь (Чартерхаус) в Шине (Ричмонде), маленькие женские монастыри в Анкервике, Бернеме, Литлморе, Горинге и Литл-Марлоу, обители в Медменеме, Бишеме и Чолси. И это лишь часть религиозных сообществ, появившихся около Темзы и считавших ее берег своей природной территорией.

Большая часть земли подле Темзы принадлежала религиозным орденам. Согласно исследованиям, восемь крупнейших орденов владели поместьями в Шиффорде, Эйншеме, Саут-Стоуке, Рэдли, Камноре, Уитеме, Ботли, Норт-Хинкси, Саут-Хинкси, Сандфорде, Шиллингфорде, Суинфорде, Медменеме, Апплфорде, Саттоне, Уитнеме, Калеме, Абингдоне, Горинге, Каули, Литлморе, Чолси, Ньюнеме, Уоллинфорде, Пангборне, Стритли и Стэнтон-Харкорте. Эти места в совокупности составляют почти всю длину верховий Темзы. Ближе к Лондону христианские ордена владели зданиями и сельскохозяйственными угодьями в Соннинге, Уоргрейве, Тайлхерсте, Чертси, Эгеме, Кобеме, Ричмонде, Хеме, Мортлейке, Сайоне, Шине, Кью, Чизике и Стейнзе. Помимо этого, разумеется, – их обширные владения вдоль Темзы в Лондоне и Оксфорде. Ордена и все, что с ними связано, кажутся чуть ли не порождением Темзы, ее эманацией, духовным телом реки.

Они стали центром организованной жизни и хозяйственной деятельности; большие аббатства строили мосты, иные из которых служат до сей поры, и руководили сельскохозяйственной жизнью всей округи. Славились своими земледельческими достижениями, например, бенедиктинцы – особенно в том, что касалось вырубки лесов и превращения болот в пашни. Эти навыки были особенно ценны на берегах Темзы. Монашеские ордена, кроме того, со всей страны получали богатые пожертвования и наследства, и поистине они стали крупнейшими землевладельцами Англии. Во всех отношениях они были центром жизни на Темзе. Они заложили основу процветания региона, и отчасти благодаря усилиям религиозных орденов шесть-семь столетий назад долина Темзы до сих пор остается одной из главных зон, где сосредоточено экономическое и технологическое богатство страны. Жизнь на берегах Темзы началась задолго до появления здесь монашеских учреждений, но они в чисто материальном плане способствовали заселению и освоению земель.

Можно сконструировать некую модель трудовых отношений аббатства с рекой. Вначале вода вращает жернова мельницы, затем попадает в пивоварню, где готовится питье для монахов, затем приводит в движение тяжелые молоты сукновальной машины. Далее она попадает в кожевенную мастерскую аббатства. Другие “ответвления” реки используются для стряпни, полива и стирки. И напоследок, окончив эти труды, речная вода уносит отходы и нечистоты. Темза была Протеем трудового мира.

Аббатства были также центрами просвещения. Одним из абингдонских аббатов был Гальфрид Монмутский – прославленный историк английской старины, и в этом аббатстве получал наставления один из сыновей Вильгельма Завоевателя. Имеются апокрифические сообщения о саксонских “колледжах” в Лечлейде и Криклейде близ истока Темзы; но другое прибрежное учреждение имеет более достоверную историю. Монастырь св. Фридесвиды в Оксфорде был предшественником университета и оказал на его создателей прямое вдохновляющее воздействие. О ранних годах этого религиозного учреждения мало что известно, но, так или иначе, к IX веку оно стало центром знаний. В числе первых жертвователей ему был сам король Альфред, покровитель английской учености, и Оксфорд прославился как “источник, откуда вышло много ученых мужей”. Король, можно сказать, восстановил или вновь основал его, поскольку есть данные о том, что наставники, которых он пригласил в страну, – Гримбальд и монах Иоанн – должны были бороться за верховенство с местными “старыми учеными”. В конце XI века Теобальд из Этампа называл себя “магистром Оксфордским”. Не надо забывать, что Оксфорд почти полностью окружен водой, и многие отмечали его особый воздух, который Макс Бирбом назвал в “Зюлейке Добсон” (1911) “мягко-миазматическим”. Как заявил Джон Уиклиф, “по праву его называют Виноградником Господним. Он основан Святыми Отцами и расположен в прекраснейшем месте, орошаемом ручьями и источниками, окруженном лугами, пастбищами, равнинами и полянами; верно говорят, что здесь – дом Господень и врата небес”.

Во времена Реформации и разгона монастырей организованная религиозная жизнь на Темзе была практически уничтожена. Вначале прекратили существование малые учреждения в Херли, Бишеме, Эйншеме, Рули, Горинге, Медменеме, Чертси, Чолси и Анкервике. Затем королевские представители обрушились на крупные аббатства в Годстоу, Осни, Абингдоне и Рединге, на монастыри и монастырские колледжи Оксфорда. Монастырей в Лечлейде, Криклейде, Бернеме и Литл-Марлоу также не стало. Поколения набожности и религиозного служения на берегах реки были перечеркнуты по воле монарха, которого священная история Темзы интересовала так же мало, как и духовное наследие нации. Только Дорчестерское и Вестминстерское аббатства пережили эпоху разрухи, грабежа и запустения. Трапезную в Абингдоне превратили в солодовню, трапезную в Херли – в конюшню. Религиозные учреждения в Саттоне, Бишеме и Медменеме вошли в состав частных владений. Где-то уцелела стена, где-то рыбоводный пруд; порой можно увидеть остатки кладбища или монастырской постройки. В книгах XIX столетия о Темзе есть гравюры развалин. Но даже эти развалины к нынешнему времени большей частью исчезли.

Все, что осталось, например, от Редингского аббатства, – это россыпи кремня, с которого была отбита каменная облицовка; уцелели одни внутренние ворота, но во многом это плод реставрации. В первоначальном виде это великое религиозное учреждение XII века, возможно, напоминало Даремский собор, тоже стоящий среди замечательного речного ландшафта. Редингские развалины ныне мало кто посещает. Не уверен, что многие жители Рединга вообще знают об их существовании. Между тем в этом аббатстве был похоронен Генрих I, а Генриху II здесь предложили корону Иерусалима. В его царствование здешнюю церковь освятил св. Фома Беккет. Здесь сочетался браком Джон Гонт, здесь трижды собирался английский парламент. В келье Редингского аббатства была сочинена одна из самых знаменитых и прекрасных английских песен – “Лето пришло”. Эту песню в четырех куплетах, первую в своем роде, написал в XIII веке Джон из Форнсета. Она – единственная “часть” аббатства, уцелевшая в полном смысле слова.

От женского монастыря в Годстоу сохранилась лишь часть стены. Первоначальная структура XII века была полностью разрушена. Об аббатстве Чертси любитель старины Уильям Стьюкли писал в Itinerarium Curiosum (1724), что такого разорения я, пожалуй, никогда прежде не видел… словно они хотели уничтожить даже внутреннюю святость самой земли. Кости аббатов, монахов и выдающихся людей, которые во множестве были похоронены в церкви и под пристроенными к ней с юга крытыми галереями, были густо разбросаны по всему саду, так что в любом месте можно было наклониться и подобрать горсть кусочков костей.

От самого же аббатства не осталось ныне ничего, кроме фрагмента ворот и немногих камней стены, которая его опоясывала.

Глава 15

Текучая история

В XVI веке Темза стала рекой королевской пышности и плавучих процессий, рекой, по которой любили торжественно двигаться на судах такие монархи, как Генрих VIII и, прежде всего, Елизавета I. Это была река парадов – река золоченых барок со знаменами и вымпелами, с навесами, гобеленами и расшитыми золотом драпировками, с флагами, к которым были пришиты крохотные колокольчики, с музыкантами, играющими на корнетах и тромбонах. Это была река удовольствий и зрелищ. Это была сцена, на которую первые люди королевства выходили, чтобы показать себя подданным. Это был театр на воде.

В 1533 году Анну Болейн в шитой золотом одежде торжественно провезли по Темзе на коронацию; процессия барок, как утверждали, растянулась на четыре мили. Согласно запискам современников, “всю дорогу музыканты весьма благозвучно играли на трубах, гобоях и многих иных инструментах”. Сами барки были “превосходно убраны знаменами, флажками и богато украшенными круглыми щитами”. Возглавляла процессию церемониальная барка лорд-мэра, “украшенная флагами и вымпелами, отделанная великолепными гобеленами и увешанная снаружи металлическими гербами, кои укреплены были на золотых и серебряных тканях”. Это был в такой же мере триумф Темзы, в какой триумф королевы-несчастливицы. Темза как нельзя лучше подходила для пышности и демонстративного богатства.

По той же реке три года спустя Анна Болейн отправилась к месту заточения и казни; путь был тот же – от Гринвича до Тауэра, но теперь Темза была мрачной дорогой смерти. По ней же везли в Тауэр сэра Томаса Мора, а позднее – юную принцессу Елизавету. Это была река, по которой тело умершей Елизаветы доставили в Уайтхоллский дворец. В “Annales Britannia” (1615) Уильям Камден писал:

Когда в Уайтхолл королеву по Темзе везли,Горючие слезы по веслам текли и текли.И рыбы речные, повыплакав очи хрустальные,За баркою плыли слепой вереницей печальною.

Река, можно сказать, петляла через дела государства, благородные и неблагородные, кровавые и милосердные, и была неотъемлемой частью королевского Лондона. Не случайно высшие лица аристократической и церковной иерархии строили свои великолепные дворцы на ее берегах: они хотели быть поблизости от изначального источника власти. Хотя вера в божественность вод, казалось бы, ушла в прошлое, беспрерывные обращения к образам нимф и речных богов (не в последнюю очередь – во время торжественных речных процессий) наводят на мысль, что некие остаточные верования такого рода сохранялись. Не монарх благословлял реку, а река монарха.

В Темзе видели микрокосм королевства, включающий в себя прошлое и будущее, мир пасторальный и мир городской, в ней видели средоточие как светской, так и религиозной деятельности, место для состязаний и карнавалов. Ее называли “новым Геликоном”, обиталищем Аполлона и муз, под чьим благодетельным покровительством Лондон превзошел славой Рим и Афины. Возбуждение и энергия Лондона были возбуждением и энергией Темзы.

Она, кроме того, была широкой дорогой, по которой двигался лондонский транспорт – не только рыбацкие лодчонки, не только торговые корабли из Испании и Голландии, но и суда, на которых перемещались по своим делам простые горожане: река сплошь и рядом оказывалась самым удобным средством передвижения по Лондону. Кому-то надо было пересечь реку (Лондонский мост порой был тесно забит народом), кому-то – проплыть вдоль северного берега до того или иного причала, откуда можно было продолжать путь уже посуху. Городские улицы были узкими и опасными, и многие предпочитали плыть по воде. Обилие всевозможных лодчонок, барок, лихтеров, паромов, весельных судов с навесами неизменно привлекало внимание заезжих иностранцев. И, разумеется, – сотни платных перевозчиков, беспрерывно вспенивающих воду неутомимыми веслами. Зачастую на реке от тесноты возникали самые настоящие транспортные пробки. Такая Темза – с кипуче-деятельными берегами, с причалами, где яблоку негде упасть, – была широко известна и даже прославлена. Тому, что горожане скапливались на ее берегах, удивляться не приходится: в XVI веке большинство лондонцев по-прежнему прямо или косвенно кормилось за счет реки. С дальнего расстояния Темза, как говорили, выглядела лесом мачт. В каждый момент, согласно подсчетам, на воде находилось около двух тысяч судов, работало три тысячи перевозчиков. На карте середины этого столетия причалы изображены как средоточия энергичной, безостановочной деятельности. Так картограф выразил первостепенное значение реки.

Темза снабжала Лондон товарами из всех известных уголков света – специями, мехами, вином; сюда приплывали венецианские галеры с добром из Константинополя и Дамаска, голландские трехмачтовики с грузом меха и древесины. По реке, кроме того, шли огромные барки с сеном и топливом, без чего город не мог существовать. До нас дошла история об олдермене, которому сказали, что королеве Марии так надоел Лондон, что она вознамерилась перевести парламент и верховный суд в другое место. Он в ответ поинтересовался, не собирается ли она также отвести от Лондона реку Темзу. Услышав, что сделать это она не в силах, он заявил, что “милостью Божьей мы тогда в Лондоне не пропадем, что бы ни приключилось с судом и парламентом”.

Это была река, по которой плыли к открытому морю первые исследователи. В 1553 году Хью Уиллоуби и Ричард Чанселлор отправились из Детфорда с посланием “всем королям, принцам, правителям, судьям и губернаторам на свете”. Они пытались найти северный морской проход в Индию, но из их кораблей уцелел лишь один, причаливший к русскому берегу; это событие положило начало торговле с московскими купцами. Когда корабли проходили мимо Гринвича, “придворные выбежали наружу, начал стекаться и простой народ, люди очень тесно заполонили берег”. Позднее полковник Джон Смит пустился в путь из Блэкуолла и после опасного путешествия основал колонию Джеймстаун в Виргинии. Знаменитый корабль “Мэйфлауэр” отплыл из Ротерхайта. Тогда казалось, что все воды мира можно представлять себе как одну расширенную Темзу. Позднее в результате торговых поездок была образована “Турецкая компания”, и в последний день XVI столетия королева подписала хартию о создании “Английской Ост-Индской компании”. Коммерсанты и авантюристы из “Компании Гудзонова залива”, “Ост-Индской компании” и “Вест-Индской компании” начинали свои путешествия с Темзы.

Вполне естественно поэтому, что Вацлав Холлар, изображая в 1630-е годы реку на своей знаменитой панораме Лондона, представил ее берега и спуски к воде, лодки и барки соединенными в единую огромную сеть человеческой деятельности. Улицы и дома, наоборот, кажутся покинутыми, как будто вся деловая энергия Лондона сосредоточилась в движущейся Темзе. Названия причалов аккуратно выписаны: “Св. Павла… Куинхайт… Три-Крейнз… Стилиард… Коул-харбор… Олд-Суон”, и река как таковая полна судов всевозможных видов. Ниже Лондонского моста стоят на якоре громадные торговые корабли, и Меркурий, бог коммерции, показывает на орнаментальный свиток с надписью “ЛОНДОН”. Холлару затем подражали авторы многих карт и панорам, так что картина Лондона, протянувшегося вдоль реки и от нее, стала важнейшим зрительным образом этого города. Темза показывала судьбу Лондона. Таким он представал людям в воображении.



На ранних стадиях гражданской войны Темза в своем среднем течении оставалась роялистской твердыней. Ведь река, так или иначе, была источником и хранилищем старинной, традиционной власти. Как при Елизавете она взяла под защиту старые католические семьи, отказавшиеся перейти в лоно англиканской церкви, так и теперь она стала убежищем для тех, кто поддержал короля в его борьбе с парламентом. Многие поместья видных роялистов и католиков у Темзы и ее притоков – в частности, Мейплдарем-хаус, Блантс-корт и Бейсинг-хаус – были атакованы парламентскими войсками. Роялистские гарнизоны стояли в Рединге и Оксфорде. Оксфорд стал при Карле I временной королевской “столицей”. У двух самых старых мостов через Темзу – Радкотского и Нью-бридж (Нового) – произошли сражения или стычки. У Радкотского моста в 1645 году принц Руперт отбил нападение парламентской армии. Кингстон штурмовали обе стороны: сначала парламентские войска выбили из города сторонников короля, но затем его захватили роялисты, отступавшие после битвы при Тернем-Грин. Позднее парламентские силы вернулись и удерживали Кингстон до конца войны. Принц Руперт уничтожил два парламентских полка, стоявшие гарнизоном в Брентфорде на берегу Темзы; многие солдаты при этом утонули.

Королевская река, конечно же, воспряла духом после восстановления монархии. 23 августа 1662 года, торжественно плывя по Темзе из Хэмптон-корта в Уайтхолл со своей невестой Екатериной Брагансской, Карл II в сознательной попытке возродить королевское величие подражал тюдоровским водным процессиям Генриха и Елизаветы. Он соединял себя и свою семью с историей Темзы. Сидя с невестой на королевской барке, он желал получить благословение реки – и получил его через посредство актера, который, представляя Исиду, пел под музыку:

Божественнейшая пара! Исида, видяВашу беспримерную любовь,         целует ваши священные ступни[30].

Королевская процессия была названа “Acqua Triumphalis” (“Триумф на воде”), и, как пишет Джон Эвелин, это был самый величественный плавучий триумф из всех, что устраивались на Темзе: несчетные суда и лодки, украшенные и убранные со всею возможною пышностию, но, помимо сего, троны, арки, живые картины и прочая красота, величавые барки лорд-мэра и компаний с многоразличными затеями, музыкой и пальбой орудийной с берега и с воды.

Для лондонцев это был шанс очиститься от недавней связи с Кромвелем и Протекторатом – ведь именно они, лондонцы, во множестве собрались посмотреть на казнь отца нынешнего монарха, – и это была, кроме того, возможность для Темзы восстановить свой статус королевской реки.

Вот почему во времена Чумы и Огня – в 1665 и 1666 годах соответственно – люди инстинктивно обратились к ней в поисках защиты. Значение реки как границы состояло, в частности, в том, что она, как считалось, могла положить предел распространению огня и болезни. В “Дневнике чумного года” (1722), написанном через несколько десятков лет после событий, Дэниел Дефо приводит слова лодочника из Поплара, который исполнял обязанности перевозчика и почтальона для семей, использовавших реку как убежище и живших посреди нее на судах. “На всех кораблях этих, – объяснял перевозчик, – живут семьи их владельцев, купцов и так далее, они заперлись там и живут на борту из страха перед заразой”. Дефо подсчитал, что на Темзе укрывались таким образом примерно десять тысяч человек. Множество судов, кроме того, стояло у берега, и многие лондонцы перебрались к устью, где жили на голой болотистой земле. В целом, однако, это не предотвратило распространение болезни. Чуму несла в Лондон сама Темза через посредство rattus rattus – черных, или корабельных, крыс. Инфекция добралась до кораблей, посеяв панику среди беглецов, считавших, что уж им-то ничего не угрожает. Чума настигла и перевозчиков, использовавших свои лодки как жилища. Их находили мертвыми в их суденышках, плывших по течению.

О Пожаре, который случился годом позже, Сэмюэл Пипс пишет, что, постояв у Тауэра и поглядев на пламя, он спустился к Темзе и нанял лодку, которая повезла его к Лондонскому мосту. Река уже стала ареной лихорадочной деятельности: “Все пытаются спасти свое добро, швыряют вещи в реку или на лихтеры”[31]. Люди победнее оставались в домах, пока огонь не подступал совсем близко, после чего “пускались бежать к лодкам или проталкивались по берегу от одного причала к другому”. Позднее в тот же вечер он отметил, что Темза “полна лихтеров и лодок со скарбом, и много скарба плывет по воде; и я увидел, что, наверное, в каждой третьей лодке, нагруженной домашним добром, имеется клавесин”. Но опять-таки река давала лишь иллюзорное убежище. Пипс пишет, что “сколь бы далеко ты ни отплыл по Темзе, стоило повернуть лицо к ветру, как тебя обжигало дождем огненных капель”. Эвелин в своем дневнике дополняет картину: “Темза покрыта плавающим добром, все барки и лодки набиты имуществом, для спасения коего хватило времени и отваги… Горькое, бедственное зрелище!” Сильнейший жар и густой дым заставляли тех, кто был на реке, либо высаживаться на южном берегу и спасаться в полях, либо плыть в предместья Лондона.

Восстановление Лондона после Великого пожара, конечно же, сильно изменило панораму города с Темзы. Вид самих берегов тоже стал иным. Сгоревшие или поврежденные склады и причалы были построены заново. Улицы, ведущие к реке из Сити, также были воссозданы, на них выросли дома из желтовато-коричневого или желтого кирпича, а над крышами заблестели шпили пятидесяти одной церкви, которые восстановил или возвел Кристофер Рен, помощник главного королевского землемера. Речной берег в черте города приобрел более солидный, более величественный вид, чем в Средние века или в эпоху Тюдоров. Наиболее очевидным образом это проявилось в облагораживании реки Флит, впадавшей в Темзу у моста Блэкфрайерз. В свое время она превратилась в зловонную сточную канаву в сердце столицы, но под руководством Рена ее расширили и вычистили. Флит стал судоходен до Холборнского моста, его пересекли новые мосты, по его берегам возникли причалы и склады. Это яркий показатель решимости Рена очистить Лондон и Темзу от их прошлого.

Король повелел, чтобы вдоль всего северного берега была сооружена набережная. В результате возник план сплошной застройки с северной стороны, создания образцовой набережной, которая подчеркнула бы верховенство Лондона в торговых и экономических делах. Протянувшись от Темпла до Тауэра, она должна была заменить собой прежний хаос деревянных построек, складов, причалов и переулочков. Ширина ее должна была составить 12 м, и вдоль берега предполагалось возвести величественные здания, в том числе новое здание таможни (его спроектировал все тот же Рен, и оно стало образцом нового строительства). Набережная должна была символизировать полное преображение реки: по обе стороны от Лондонского моста – новые сооружения, выражающие дух обновленного, пробудившегося города.

План не удалось реализовать полностью. Ниже моста еще до начала работ возникли частные причалы, необходимые сразу же после пожара, и не в последнюю очередь для снабжения армии нахлынувших в город строительных рабочих провизией и строительными материалами. Делать все заново не представлялось практичным. Выше моста, как доложил Рен монарху, все было “обнесено частоколами и кирпичными стенами, беспорядочно застроено и загромождено домами, штабелями леса, дровами, хворостом, кучами угля, здесь множество дощатых сараев и несколько огромных мусорных куч… старые башни замка Бэйнардс-касл все еще стоят”.

Перестройка носила неоднородный, спорадический характер. Но были определенные достижения. Возникло, к примеру, новое здание корпорации рыботорговцев. В Даугейте и Паддл-Доке были сооружены новые пристани. Основательной реконструкции подвергся пострадавший от пожара дворец Брайдуэлл. Здания теперь стояли вдоль берега более упорядоченным образом. Улицу Темз-стрит расширили, мостовую подняли на 0,9 м, боясь уже не столько огня, сколько воды. В череде великих зданий вдоль Темзы появились добавления, и прежде всего – собор св. Павла с сияющим куполом из портлендского камня. Рен изменил не только облик Лондона, но и облик Темзы; он спроектировал госпиталь в Челси для раненых солдат, затем – госпиталь в Гринвиче для моряков. Официальная, административная жизнь реки была отчасти сотворена им.

Темзу восхваляли теперь как спокойную реку, чуждую безумств и крайностей, реку, которая не склонна выходить из берегов. В этом смысле она стала символом обновленного королевства, не поощряющего экстремизм и сектантский фанатизм. Река сделалась воплощением национального мифа.

VI

Неизменная первооснова

Остров на Темзе, где якобы была подписана Великая хартия вольностей.

Глава 16

Воды жизни

Вода – субстанция совершенно обыденная и вместе с тем абсолютно неуловимая. Вот почему ее часто характеризуют в отрицательных терминах. Она не имеет запаха. Она бесцветна. Она безвкусна. Она редко, если это вообще возможно, наблюдается в чистом виде. Эпитафия на могильном камне Джона Китса – “Здесь лежит тот, чье имя было написано водой” – знак его убежденности в том, что он не оставил на земле следа. Вода – великая тайна. Ее фотографические и живописные изображения никогда по-настоящему не похожи на саму реку. До сравнительно недавнего времени естествоиспытатели и философы считали воду неделимым элементом, и только после 1783 года благодаря исследованиям Кавендиша, Уатта и Лавуазье было признано, что вода – неорганическое соединение водорода и кислорода. Но химия по-прежнему была окутана старинными верованиями: кислород считали “отцом” этого вещества, водород – “матерью”.

Вода между тем – утроба и кормилица всякой жизни. Это, возможно, самое старое, что есть на земле. Вода во всех отношениях пребывает неизменной уже 3500 миллионов лет. Моря сформировались в незапамятные докембрийские времена, и воды сейчас не стало даже одной каплей больше или меньше, чем в ту непостижимую начальную эпоху. Вода Темзы могла в свое время стечь со спины плезиозавра или плескаться в ванне Архимеда. Вот откуда оно идет – очарование реки. В ней заключена глубокая и древняя мощь, движущая сила творения. В шуме ее вод слышна кипучая жизнь. “Весь жидкий мир, – сказал Абрахам Каули, – это одна расширенная Темза”.

Это первоэлемент жизни и в другом смысле. Дитя в утробе матери живет и развивается в объятиях влаги, растет внутри мешковидной оболочки, и, разумеется, человеческое тело как таковое состоит главным образом из воды. Так был устроен неандерталец. Так был устроен кроманьонец. Мы все – части единой структуры. Согласно оценкам биохимиков, концентрация соли в человеческий протоплазме (примерно 0,9 %) в точности равна концентрации соли в древних морях, где зародилась жизнь. Мы рождаемся из первобытных вод.

Тем обстоятельством, что наше тело в весовом отношении на 60 % состоит из воды, возможно, отчасти объясняется то, что реке приписывают человеческие качества – такие, как непредсказуемость, неистовство. И что может быть лучшим символом чистоты, чем прозрачная, незамутненная вода? Не исключено, что здесь же лежит объяснение ассоциации между водой и интимностью. Вода подобна крови, бегущей по нашим жилам. И в этом “созвучии” между сосудами человеческого тела и реками земли – одна из причин странной симпатии, влечения человека к проточной воде. Застойные воды вызывают мысль о смерти, чему свидетельство – стихотворения и рассказы Эдгара По. Глядя на свое отражение в воде, мы смотрим на самих себя в двойном смысле.

Воду, кроме того, называли матерью всех элементов. Исаак Ньютон считал, что “столь разреженное вещество, как вода, непрерывным брожением может быть преобразовано в более плотные субстанции животных, растений, солей, камней и разнообразных почв”. Вот почему миф о чистоте имеет такое важное значение: ведь в мифах о человеческом происхождении материнство и чистота тесно связаны. Вода наделена способностью к самоочищению: река, как живой организм, преобразует отходы, поглощая кислород из воздуха и растений; этот кислород затем “сжигает” органический мусор.

Но вода чиста и в более широком смысле – в духовном. Она – обновительница и защитница мира. Она исцеляет безобразие, дарует здоровье и силу. Она благотворно действует на все наши чувства: освежает кожу, успокаивает взгляд, ласкает слух. К примеру, жизнь и вид речного берега создают ощущение некоей внутренней гармонии, по крайней мере там, где направление потока и состав почвы не изменены человеческой деятельностью. Как белый свет, вода содержит все, воплощая парадокс простоты и гетерогенности. Белый цвет заключает в себе все цвета и потому – ни одного. Вода вмещает все и потому – прозрачна. Это квинтэссенция всего и вместе с тем – ничего. Она легко поддерживает связь со всеми своими проявлениями, без усилий становясь одним из них и находя единый уровень.

И какова же ее суть? Ее сравнивали и со временем, и со смертью, и с сознанием, и в этом смысле она тоже соотносится со всем и ни с чем. Она подобна Протею, она – и лед, и вода, и пар. Твердая, жидкая, газообразная, она вечно ускользает, она неуловима. Глядя на водопад в Озерном крае, Кольридж написал: “…постоянная смена вещества при неизменности формы – ужасный теневой образ Бога и Мироздания”. Но в самой этой переменчивости, в этом постоянном становлении – также и источник энергии, показатель мощи. Вода может вопреки закону гравитации двигаться вверх. Она стачивает и растворяет твердейшие металлы. Она сотворила равнины и долины земли. Она пренебрегает препятствиями. Она способна разрушать горы. Одна дождевая капля, падая, создает давление 0,165 кг на 1 кв. см. Гроза высвобождает такую же энергию, как мощная атомная бомба.

Подверженная воздействию радиации и гравитации, тепла и движения, вода никогда не может пребывать в полном спокойствии. Леонардо написал в восьми фолиантах “730 заключений о воде”, из которых 64 касались движущейся воды. Среди отмеченных им явлений были polulamenti e surgimenti (пузырение и волнение), sommergere (погружение) и intersegatione d’acque (пересечение вод). Его называли “водным мастером” и использовали в качестве советника по таким вопросам, как борьба с наводнениями, водная энергия и водоплавающие средства. Он понимал силу реки.

Его особенно интересовало возникновение водоворотов, ибо в водовороте лучше, чем в чем бы то ни было, можно увидеть микрокосм воды как таковой. Ведь, в конце концов, река – это часть так называемого “гидрологического цикла”, водного круговорота, водоворота жизни на земле. Этот процесс, вполне осознанный лишь к середине XVII века, гармоничен и прост. Испаряясь с поверхности моря и суши, вода попадает в атмосферу, затем возвращается обратно в виде дождя, снега или града, пополняя реки, которые несут ее обратно в море. Согласно оценкам, за год в атмосферу испаряется 95 000 кубических миль воды, из них 80 000 кубических миль – из океанов, куда возвращается 71 000 кубических миль. Остальное попадает в реки, озера и почву. Часть этого бесконечного цикла составляют, разумеется, растения: одна береза способна испарить за день более 300 л воды. Крупные деревья выделяют ее еще больше. Одна капля воды может несколько дней пробыть в реке, а может – несколько сотен тысяч лет в земле, но в любом случае эта капля не потеряна. В конце концов она вернется.

В трактате XVIII века “Ankographia” (1743) есть рукописная карта графства Кент, на которой дренажная система Темзы изображена в виде человека, стоящего на полусогнутых ногах. Это запоминающийся образ: человеческая фигура словно бы поднялась из ландшафта, как некий дух места. Он держит наклоненное ведро, откуда в море выливается вода.

С гидрологическим циклом связана еще одна тайна. Лучше всего ее выражают слова Екклесиаста (глава 1, стих 7): “Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь”. Здесь возникает некий божественный идеал: сосуд, наполняемый до предела – и все же наполняемый недостаточно. Все стекается к Одному. Дионисий Ареопагит в письме к Титу прославлял “Источник жизни, Который Сам в Себя изливается и Сам в Себе существует, Который есть некая единая, простая, самодвижная, самодействующая, никогда Себя не оставляющая Сила, Который есть знание всякого знания, созерцающее Себя через Себя”. Образ блаженства, или совершенства, легче отыскать, созерцая не прямолинейное, а круговое движение, и на подобные размышления может натолкнуть вид Темзы, вздымающейся и опадающей в своем неустанном движении к великому морю.

Это благодатный цикл, повлиявший на метафоры времени и человеческого бытия. Он не имеет ни начала, ни конца – или, лучше сказать, его начало и конец невозможно определить с какой-либо долей уверенности. Мы не видим ни следа начала, и мы не в состоянии помыслить о конце. Он выражает некую внутреннюю гармонию, которую мы можем распространить на весь космос. Платон считал, что человеческое тело, как природа, подчиняется некоему универсальному закону циркуляции. Жизнь – это беспрерывное становление. Все вышесказанное влияет на наше восприятие Темзы.

Глава 17

Река-уравнительница

Вода – величайшая эгалитаристка. Всем известно, что она стремится к единому уровню, но здесь кроется нечто большее, чем просто метафора. На протяжении всей истории Темзы считалось, что она – общее достояние. В Великой хартии вольностей, подписанной на берегу Темзы, большие реки Англии были дарованы всем мужчинам и женщинам в равной мере. В XIX столетии парламентский комитет заявил, что Темза – “старинный и свободный водный путь” и жители страны имеют право “перемещаться на судах по всем ее участкам без исключения”. Монарх не владеет рекой, вопреки многим тенденциозным утверждениям об обратном, и муниципалитет лондонского Сити не владеет участком Темзы, находящимся в черте города. В сущности река не принадлежит никому.

Вода Темзы была доступна и богатым, и бедным для всевозможных надобностей: для купания и стирки, для стряпни и питья; необходимость в ней была столь универсальной, что воду считали общей. В одной брошюре 1600 года с одобрением излагается мусульманская идея о том, что “никакой платы не следует взыскивать за воду, которую Бог дал в свободное пользование богатым и бедным”. В тот же период на Темзе устраивались празднества, объединявшие всех лондонцев. Темза была источником пищи, питавшей каждого. Помимо прочего, ее берег предоставлял место для жизни людям разного достатка: дворцы и лачуги стояли здесь почти что бок о бок. Вот как сэр Уильям Д’Авенант описывал северный берег Темзы в 1656 году: “Тут лорд, тут красильщик, а в промежутке – места наихудшего сорта”. Тернер в своих ранних изображениях Темзы подчеркивает контраст между барочной архитектурой на ее берегах и соседними гидротехническими сооружениями и угольными баржами. Река активно сопротивлялась любым попыткам установить иерархию и разделить людей на категории: ведь вода – растворяющая и объединяющая стихия. Темза, кроме того, самым разным людям давала на своих берегах работу и возможность получить доход. На пике всеобщего увлечения лодками в конце XIX века у шлюзов и плотин наблюдалось чуть ли не братание лордов и кокни, в результате чего возникало, как писал один обозреватель, “стихийное веселье”, как будто обычные правила на короткое время отменялись. Этим природным эгалитаризмом объясняется особый грубый язык лодочников, традиционно направленный против более состоятельных, чем они, и выше расположенных в общественной иерархии пассажиров.

Отсюда – связь Темзы с различными уравнительными движениями. В конце XIV века одним из важных побудительных факторов к восстанию Джека Стро против поборов Ричарда II и подушного налога послужило недовольство рыбаков Макинга, Вэнтеджа и других деревень в нижнем течении Темзы. Первые волнения начались в Фоббинге, и в исторических документах графства Эссекс читаем, что “сильней всего замешаны [в восстании] были жители земель вдоль берега Темзы”. С рекой были связаны многие акты насилия. Бунтовали жители Баркинга и Дартфорда, поджоги и мятежи произошли в Грейвзенде. Один отряд повстанцев прошел из Блэкхита в Саутуорк и Ламбет, где штурмовал дворец архиепископа. Река словно бы воодушевляла борцов за свободу. Не случайно лодочников, плававших по Темзе на барках, называли, пусть и иронически, “Сыновьями Свободы”.

В XV веке в долине Темзы было много приверженцев секты лоллардов, протестовавшей против иерархических принципов и коррупции в официальной церкви. Секта имела сильные позиции, в частности, в Марлоу и Фарингдоне, в Абингдоне и Баскоте. Лолларды были весьма активны также в окрестностях Оксфорда. Восстание лоллардов 1431 года было по существу подавлено именно в Абингдоне, где они могли рассчитывать на наибольшую поддержку; однако идеи лоллардов продолжали циркулировать в приречных районах. Знаменательно, например, что баптисты наиболее мощно проявили себя в былых средоточиях лоллардской “ереси”. Связь баптистского движения с рекой, в немалой степени проявившая себя в ритуале водного крещения, показывает, как сильно близость Темзы повышает популярность эгалитарных верований.

Левеллеры (уравнители) – республиканцы и демократы XVII века, времен гражданской войны и республики Кромвеля – в 1647 году собрались в церкви св. Марии в Патни на берегу реки на так называемые “дебаты в Патни”, во время которых было выдвинуто “Народное соглашение” – своего рода новый общественный договор. Два года спустя Уолтон-апон-Темз стал ареной эксперимента совместной жизни, который поставили диггеры под руководством Джерарда Уинстэнли. Объявив себя “истинными левеллерами”, они начали сообща обрабатывать землю в Сент-Джордж-хилле. Они исповедовали некую примитивную разновидность коммунизма, выведенную из принципов Великой хартии вольностей. Итак, Темза, можно сказать, течет сквозь все эти уравнительные начинания. В 1990-е годы в Баттерси на ее берегу на короткое время возникла коммуна под названием “Земля и свобода”, основанная на идеях равенства и экологической чистоты. Она, как мы видим, следовала старинному образцу.

У реки человек может почувствовать себя “свободным”. Поистине Темза способствует некоему растворению индивидуальности. Она поощряет различные формы совместного разгула – такие, как, например, “морозные ярмарки” былых времен на льду Темзы в особенно холодные зимы. В эти противоестественные недели на реке собирались все классы и слои лондонского общества:

Выходит записной шутник, молодой шлюхин сын,И отправляет голову сквайра к его пяткам[32].

На реке, даже замерзшей, классовые различия исчезают, и на протяжении веков Темза служила символом свободы. Здесь стираются, смываются все разграничения, установленные на твердой земле. Как пишет Ричард Джефферис в “Современной Темзе” (1885), “на реке люди поступают как им вздумается, и здесь, похоже, нет никакого закона – по крайней мере, нет властей, чтобы добиваться его исполнения”. Лодочники, плававшие на барках, закона над собой и правда не знали и считали себя свободными – этакими речными цыганами. Разнообразные мелкие воришки и контрабандисты, промышлявшие на реке и около нее, искренне полагали, что не делают ничего плохого. Вот почему учреждение речной полиции вызвало такое возмущение. И в наши дни попросить кого-либо на Темзе воздержаться от тех или иных действий считается в определенной мере оскорбительным. Некоторые из крупнейших радикальных событий в английской истории – в частности, мятеж моряков у отмели Нор в 1797 году и забастовка докеров 1889 года – произошли на Темзе. Река – царство вольницы.

VII

Рабочая река

Парусники у моста Блэкфрайерз

Глава 18

Речное судно

Здесь плавали гребные “уэрри” и клинкеры, плашкоуты и груженые лесом “онкеры”, плавучие дома и ялики, яхты и моторные лодки, весельные суда с навесами и шлюпы, питерботы и лодки для ловли угрей, плоскодонки и лихтеры, двухвесельные “фанни” и катера, баржи и пароходы, каноэ и “кораклы” из обтянутых кожей прутьев, тузики и угольщики, барки и шхуны, гички и шлюпки, четырехвесельные “ранданы” и одномачтовые “дау”… Их делали из дуба, из красного дерева, из ели; для прочности использовали железные полосы, для крепления такелажа – медь. Они бороздили Темзу с незапамятных времен.

На некоторых индийских реках, спуская на воду новое суденышко, его окропляли кровью принесенной в жертву овцы. В Мадрасе под киль новой лодки помещали тыкву и давили ее при спуске на воду – тыква заменяла человеческую голову. Жители Соломоновых островов клали на нос вновь построенного каноэ голову убитого врага. Вскоре мы увидим связь между Темзой и человеческими головами, так что обычай, похоже, существовал и в британском варианте. Отсюда, кажется, не так уж далеко до известного ритуала с бутылкой шампанского – разбивать, говорят сведущие люди, надо горлышко бутылки, – и в любом случае спуск на воду нового судна и сегодня сопровождается теми или иными церемониями. Судно, которому предстоит плавать по водам, есть объект благословения и почитания.



Много столетий образцом для большинства судов, плававших по Темзе, служила плоскодонная барка, но на базовую структуру накладывались определенные модификации. Викинги, к примеру, первыми стали строить суда с обшивкой “в клинкер”, то есть внахлест. Большие долбленые лодки датируются саксонским периодом. Возможно, некоторые из них использовались как паромы. Малая осадка такого судна имела важное значение на мелководье; впоследствии долбленая лодка превратилась в плоскодонный ялик, а в более крупном варианте – в плоскодонную барку с прямоугольным поперечным сечением корпуса. Итак, простенькая шаланда, или ялик, и поныне популярный в Оксфорде и Кембридже, – потомок чрезвычайно древнего рабочего судна. Питербот тоже может похвастаться весьма почтенным возрастом: это рыболовное судно, названное в честь святого Петра, покровителя рыбаков.

С речного дна были подняты средневековые суда сходной конструкции. Очень близко друг от друга найдены крупное судно и небольшой лихтер. На первом везли крупы и другие продукты, на втором – камень. Судя по всему, они столкнулись друг с другом и затонули. В Темзе обнаружены, кроме того, средневековые торговые суда, в том числе галеры с мачтами и сиденьями для гребцов, а также “коги” – небольшие лодки с одним квадратным парусом и очень высокими бортами. Согласно книге Лоры Райт “Источники лондонского английского языка” (Laura Wright, Sources of London English, 1996), на Темзе в Средние века насчитывалось как минимум двадцать восемь типов судов. “Скамер” – легкий корабль, “кок” – рабочее судно, на котором плавали каменщики или плотники, “фаркост”, или “варкост”, – баржа для перевозки камня, “мангбоут” – рыболовное судно. Маленький корабль определенного типа назывался “флун”, через Английский канал туда-сюда плавали “коги”. На Темзе можно было увидеть торговое судно “крайер”, грузовая плоскодонка называлась “шаут”[33]. Впрочем, второе из названий, вероятно, происходит от schuyt (это голландское судно для ловли угрей, известное с середины XIV века) и просуществовало до 1930-х годов – вот вам пример голландского влияния на английское речное судоходство.

Суда Темзы, можно сказать, плыли и плывут от этих истоков. В одном законодательном акте за 1514 год говорится, что “плавать по реке на барках и шлюпках – похвальное обыкновение со времен незапамятных”. Барка была самым распространенным плавательным средством на Темзе, произошедшим от доисторических судов. Синонимом “барки” был “лихтер”, и парламентский акт 1859 года определяет “лихтермена” как “любое лицо, плавающее или работающее по найму на лихтере, барке, лодке или ином подобном судне”. Барки были рабочими лошадками Темзы, крепкими, надежными и вместительными. Про их малую осадку говорили, что они могут плыть всюду, где проплывет утка, и даже по суше после хорошей росы. Безусловно, в верхнем течении Темзы они должны были проходить очень мелкие места. Они добирались даже до Эйншема, находящегося недалеко от истока.

На них переправляли любой мыслимый груз – от камня и пшеницы до масла, навоза и пороха. На них возили даже почту. Команда состояла из двоих мужчин и мальчика, и самые крупные барки могли брать на борт до 200 тонн. Обычно, впрочем, груз колебался между 60 и 80 тоннами. В среднем и верхнем течении Темзы барки в порядке уменьшения размера назывались “западными барками”, “троу” и “уэрсерами”; лихтеры называли “немыми барками” – вероятно, из-за отсутствия у них парусов. На реке можно было увидеть “стампи” (“обрубки”) с мачтами без стеньги и “стэкки” (плавучие стога), на которых возили сено. В эстуарии плавали плоскодонки, именовавшиеся “хойз”, однако это название прежде всего ассоциируется с морским портом Маргейтом. “Маргейтская плоскодонка” приобрела известность как средство перевозки людей, и распространено мнение, что ее конструкция основана на конструкции норманских судов, приплывших к Гастингсу. Нравилась она, впрочем, далеко не всем. В одном документе за 1637 год говорится, что она, “как могила, уравнивает всех: высокородные и безродные, богатые и бедные, здоровые и больные перемешиваются здесь как попало… Я бы не рекомендовал это судно утонченным дамам”.

На некоторых гравюрах показано, как барку тянут вверх по реке на бечеве. Бечеву привязывали к верхушке мачты, чтобы она ни за что на берегу не цеплялась, и запрягали пару лошадей. Сохранились также старинные изображения барок с небольшими дымовыми трубами: можно подумать, они опередили свое время и используют силу пара. На самом деле, конечно, это были печки, где команда готовила себе еду.

Барки были разнообразных размеров и конструкций, соответственно их задачам и местным условиям. Но паруса у них у всех были более или менее одинакового красновато-коричневого цвета. Этот оттенок создавала неповторимая смесь трескового жира, красной охры, конского пота и морской воды. Этот цвет, который можно увидеть на тысячах картин, поистине стал цветом Темзы. Барки зачастую были нарядно раскрашены: цвет и орнамент подчеркивали индивидуальность судна. Они просуществовали тысячу лет, после чего, как их паруса, медленно растворились в закате. К концу XIX века их еще плавало по Темзе около двух с половиной тысяч; ныне осталось примерно двадцать штук.

Другим известным и популярным судном на протяжении столетий была уэрри – весельная шлюпка, отличавшаяся малой осадкой, широкой кормой и острым носом. Она была обшита досками внахлест и, как правило, оборудована деревянной спинкой, на которой было красиво написано название лодки. Формально уэрри была четырехвесельной лодкой при трех гребцах, но это всецело зависело от лодочников, порой весьма угрюмых. В длину она составляла около 8 м, в ширину более 1,6 м и вмещала шесть-восемь пассажиров, хотя нередко бывала перегружена. Иногда один лодочник греб в ней парными веслами, иногда двое одиночными. Уэрри брали на борт как пассажиров, так и небольшие грузы и часто использовались как паромы в различных точках реки. Они могли двигаться очень быстро, и в 1618 году секретарь венецианского посла писал: “Уэрри носятся так стремительно, что не устаешь удивляться”. Сейчас их на Темзе почти нет – или совсем нет.



Самой древней постоянной переправой через реку был паром. Действовали паромы, предназначенные только для пассажиров, и такие, на которых можно было перевозить не только людей, но и скот и всевозможные грузы. Один из старейших паромов переправлял людей и животных с северного берега в районе Воксхолла в Ламбет; о нем до сих пор напоминает название улицы Хорсферри-роуд[34]. Имеется также Хорсферри-плейс в Гринвиче, откуда паромщик перевозил пассажиров к Ист-Ферри-роуд на полуострове Айл-оф-Догс. О пароме между Эритом в графстве Кент и северным берегом Темзы впервые упоминается в начале XI века; в 1933 году этот маршрут освоила автомобильная компания “Форд мотор”, открыв паромное сообщение между Эритом и автомобильным заводом в Дагенхеме. Действовал паром между Даугейтом в Сити и Саутуорком на южном берегу реки; он существовал, пока в начале XIII века не был построен каменный Лондонский мост. В Кукеме было целых четыре паромных переправы, а паром в Твикнеме был прославлен в песне:

Эге-гей! Ого-го! Кому на паром?Шиповник цветет, а солнышко низко.До Твикнема пенни – плати и садись.Мигом домчу вас без всякого риска.

Риск, тем не менее, был. В газете “Лондон дейли адвертайзер” за 23 октября 1751 года сообщалось, что “вчера экипаж, запряженный четверкой, перевозили на пароме в Твикнеме, лошади испугались и попрыгали в воду, увлекая экипаж за собою”.

Паромная переправа, соединяющая Тилбери с противоположным берегом, все еще действует. Ее история насчитывает не одну тысячу лет: остатки насыпной дороги через Хайемские болота показывают, что римляне усовершенствовали переправу доисторических времен. Паромная связь между Хайемом и Ист-Тилбери была установлена в 48 году н. э. императором Клавдием для перевозки пеших пассажиров и скота. В XVI веке на смену ей пришла переправа между Грейвзендом и фортом Тилбери, получившая название “короткий паром”, тогда как “длинный паром” связывал Грейвзенд с Биллингсгейтом.

И в наши дни работает бесплатная паромная служба в Вулидже, учрежденная в 1899 году Имеется паром в Хэмптоне, еще один – в Твикнеме. Паром в Баблокхайте существует уже более семисот лет и впервые был упомянут в 1279 году.

Паромщики часто были людьми симпатичными и добродушными. Создается впечатление, что многие из них были старыми. 1605 годом датируется упоминание о Генри Дибле, “престарелом паромщике” в Кью. В книге Фреда С. Теккера “Шоссе под названием Темза” (The Thames Highway, 1914, 1920) перечислено не менее 135 паромщиков. Их ремесло было прибыльным и обычно передавалось из поколения в поколение. Не исключено, однако, что представление об их древнем возрасте отчасти объясняется былым преклонением перед ними. Перевозчик – мифическая фигура. В легендах Месопотамии, к примеру, паромщик Арад-Эа перевозит души умерших через реку смерти. В египетских мифах, чтобы человеческие души могли попасть на остров жизни, необходимо было умилостивить перевозчика через озеро, поросшее лилиями. В греческих мифах паромщик Харон считался сыном Никты (Ночи). Он перевозил души умерших через реку Стикс, и для уплаты ему греки вкладывали в рот мертвеца мелкую монетку. Его обычно представляли угрюмым стариком. Он был хранителем загробных тайн, привратником ада, проводником сквозь смерть. Возможно, в фигуре Харона как-то отразился древний обряд, во время которого тело умершего опускали в реку. Словом, у паромщиков Темзы – мощное наследство.

Глава 19

Мосты довольства и туннели тьмы

Уместно процитировать несколько строк из “Речной сказки” Редьярда Киплинга (1911):

У Темзы допытывались мосты:Река, расскажи нам, что знаешь ты.Они были молоды, Темза седа,И вот что мостам рассказала вода…

По сравнению с колоссальной древностью Темзы мосты и правда молоды. Они возникли только на поздних стадиях существования человека в окрестностях реки.

Через Темзу перекинуто 106 пешеходных мостов, 76 из них – на участках, не подверженных приливам, их высота колеблется в пределах от 2,2 до 9,7 м. В зоне приливов имеется 30 пешеходных мостов, 9 железнодорожных и 19 автомобильных (большинство из них могут использовать и пешеходы).

Старейший из существующих мостов – Нью-бридж (Новый мост), расположенный у места впадения речки Уиндраш. Он был построен приблизительно в 1250 году. Мост в Радкоте старше примерно на четверть столетия, но под этим древним сооружением протекает сейчас не сама река, а ответвление. Самый новый из мостов – Миллениум-бридж (Мост тысячелетия), который идет от собора св. Павла к картинной галерее Тейт-модерн, – был готов к 2000 году, но открылся для публики только в 2002 году.

Темзу пересекают мосты кирпичные и железные, многопролетные и однопролетные, каменные и деревянные, подвесные и консольные. Есть мосты, соединяющие деревни, и мосты, продолжающие древние дороги; мосты у мест слияния рек и мосты у плотин; платные мосты и мосты, служащие железнодорожными узлами.

Мост через Темзу в Итоне датируется Бронзовым веком – 1400–1300 годами до н. э.; его деревянные опоры, отстоявшие друг от друга более чем на 2,5 м, были найдены у обоих берегов заброшенного ныне канала. В ту древнюю эпоху, однако, это была часть русла реки. Позднее – в Железном веке – на том же самом месте возник новый мост. Остатки деревянного строения Бронзового века – то ли моста, то ли пристани – были найдены в районе Воксхолла. Двадцать больших деревянных столбов стояли в два ряда, некоторые – под углом друг к другу. Словом, наводить мосты через Темзу – затея древняя.

До того, как люди этому научились, они использовали для переправы большие камни. Можно представить себе, как они бросали их в Темзу, рискуя прогневить богов, но повинуясь насущной необходимости. Так или иначе, сооружение деревянного моста было чрезвычайно важным событием. Это значило – бросить вызов естественному порядку вещей, попытаться изменить его. Это было некое укрощение реки, и поэтому надо было умилостивить речного бога или богов. Возведение нового моста сопровождалось ритуалами и жертвоприношениями. На мостах устраивались алтари и святилища, сами мосты становились священными. Утверждают, что латинское слово pontifex, означающее “жрец”, происходит от pons – “мост”. Получается, что жрец, священник – это тот, кто отправлял обряды на мостах. Как писал Плутарх в “Сравнительных жизнеописаниях” (ок. 100 года н. э.), “этих жрецов называли просто-напросто ‘мостостроителями’ – по жертвам, которые приносят подле моста, каковой обряд считается весьма священным и древним, а мост римляне зовут ‘понтем’ [pons]. Защитники этого взгляда ссылаются на то, что охрана и починка моста входит в обязанности жрецов наравне с соблюдением иных обычаев, древних и нерушимых”[35]. Есть и другая ассоциация, столь же насыщенная священным ужасом. В тысячах легенд мост ассоциируется с дьяволом. В швейцарской легенде о “мосте дьявола” лукавый соглашается помочь человеку построить мост через реку Ройс близ Андерматта на том условии, что он заберет себе душу первого существа, которое пройдет по мосту. Это оказалась собака.

В XIV веке Екатерина Сиенская использовала метафору, которая к тому времени стала уже обычной: “Господь воздвиг Сына Своего, как мост, когда путь человека к небесам был разрушен своеволием Адамовым, по каковому мосту все верные христиане могут идти… он соединяет землю и небо”. Если священные переправы языческой древности служили для перехода из жизни в темный мир смерти, то теперь по мосту можно перейти из смерти в вечную жизнь. “Пылающее море сей мерзкой жизни” Екатерина уподобила бурным водам под мостом, которые исчезают без следа, в то время как мост стоит твердо. Вода изменчива и исполнена суеты – “быстра вода и не покоряется никому”, – а мост покоится на камнях христианской веры и добродетели. Силой своего гения Екатерина сотворила мощную метафору из древних людских поверий, в которых река считалась обиталищем опасных или непостоянных богов.

Неудивительно, что строительство мостов считалось священным делом. Строителей почитали за то, что они укрощали языческих богов, не вполне покинувших речные воды. Их работа сопровождалась отпущениями грехов и благочестивыми церемониями. В “Путеводителе” Лиланда (1540) читаем:

Еще одно благословенное занятие – строить мостыТам, где людям не пройти после больших дождей.

Изабелла де Феррерс из поместья Лечлейд учредила богадельню для бывших строителей тамошнего моста. Со временем богадельня превратилась в монастырь св. Иоанна Крестителя. Надо сказать, что все монастыри тех мест отвечали за сохранность ближайших к ним мостов. Существовала, конечно, система пошлин на всех крупных мостах, пополнявшая кошельки аббатов и аббатис; ныне о древнем, хоть и непопулярном, обычае напоминают только два платных моста – в Суинфорде и Уитчерче. В начале XIX века на мостах брали пенс или полпенса с пешехода, шиллинг с четырехколесного экипажа и три пенса с “тележки, запряженной собакой”.

Благоговение христиан перед мостами имело еще одну сторону. Набожные и состоятельные люди нередко завещали или жертвовали крупные суммы на их сооружение. Например, в начале XV века мост в Абингдоне был построен во многом за счет пожертвований. Сэр Питер Бессилс предоставил камень из своих карьеров в Сандфорде, Джеффри Барбур дал тысячу марок. Оба, кроме того, завещали земельные участки, доход от которых должен были идти на содержание мостов. Торговцы шерстью из Абингдона и его окрестностей тоже внесли деньги. Последним звеном в этой цепи христианского благочестия стала каменная часовня, возведенная на самом мосту.

Обычай строительства религиозных сооружений на мостах уходит в глубокую древность. Много их было – часовен и церквушек, предназначенных как для того, чтобы утешить усталого путника, так и для того, чтобы восполнить расходы на возведение моста. Кое-где дорога проходила на мосту прямо через часовню, отделяя молящихся от кафедры. Часовня на Лондонском мосту была устроена внутри одной из его опор и спускалась к самой воде. На северном берегу Темзы, там, где в Средние века был построен мост, стоит церковь св. Магнуса-мученика, которая называется также “Св. Магнус-у-моста”. Средняя часть моста в Рединге опиралась на речной островок, и там была построена часовня св. Анны. Трактир “Ангел” у моста в Хенли в свое время назывался “Ангел-на-мосту” в честь стоявшей на мосту часовни. В XVI веке, утверждает Лиланд, у северного конца Кавершемского моста стояла “красивая старинная каменная часовня, подпертая сваями из-за буйства Темзы”. К числу хранившихся там реликвий принадлежали кусок веревки, на которой повесился Иуда, и нож, которым был заколот св. Эдуард. Трудно объяснить, почему именно эта часовня у моста стала хранилищем столь важных реликвий. С ней могла соперничать в этом отношении лишь церковь св. Фомы Беккета на Лондонском мосту. Это лишь несколько разрозненных примеров. Создается впечатление, что не было моста – за исключением самых маленьких и отдаленных – без своей часовни. В более скептические или революционные эпохи эти часовни сносили или разбирали ради строительных материалов. Реформация, без сомнения, сыграла большую роль в их разрушении. Восстанавливать их никто не стал. Представление о связи мостов со священным началом давно уже было утрачено. Река уже не была могучим богом. Мост в Патни, вероятно, уникален тем, что у обоих его концов и сегодня стоят церкви.

На многих мостах, кроме того, над центральной аркой имелось углубление, куда некогда вставлялся каменный крест, достаточно большой, чтобы господствовать над мостом. Граффити и вандализма в те времена можно было не опасаться. Такой крест стоял, в частности, на мосту в Радкоте. Сейчас его уже нет, но углубление сохранилось; даже в начале XX века там еще зачастую крестили младенцев. Лиланд воспроизводит латинские стихи, выбитые на каменном мосту в Годстоу:

Qui meat hac orat,Signumque salutis adoret.

(Идущий здесь да почтит молитвою символ спасения.) Отсюда можно заключить, что и на этом мосту стоял крест. И сейчас по окончании строительства нового моста делаются ритуальные приношения – обычно в виде только что отчеканенных монет. В этом сказывается современная эпоха.

В мостах есть что-то утешительное. Они успокаивают. Они приглашают. Это – знаки целенаправленной человеческой деятельности. По ним за столетия были сделаны миллионы шагов, и одно это придает им некие священные качества. Стоя на мосту, люди принимают одну и ту же позу: тело немного наклонено вперед, руки опираются на парапет, взгляд обращен на воду. Пересекая пустоту, мосты побуждают идущего двигаться вперед. Изгибаясь дугой над опасными водами, они дают человеку убежище. Вот почему возникла традиция “мостовых отшельников”, обитавших в нишах или под навесами на мостах и просивших милостыню. На мосту в Абингдоне, к примеру, жил “плотник-отшельник”, поддерживавший сооружение в должном состоянии. Он обитал в “скиту” напротив маленькой часовни на мосту. Отшельники, заботившиеся о Новом Мосте близ Уитни, жили в ближайшем к мосту конце деревушки Стэндлейк; в 1462 году один из них, по имени Томас Бриггз (т. е. “Томас Мостовой”), получил от короля Эдуарда IV право брать с проходящих и проезжающих “кто сколько может” на содержание моста. У моста Фолли-бридж в Оксфорде стояло “приятное на вид маленькое каменное строение”, где отшельники проводили дни в молитвах; их главным занятием было постоянно рыть себе могилы, а потом засыпать в каждодневном ожидании смерти и надежде на милость Господню. В 1423 году еще одному отшельнику, Ричарду Ладлоу, было позволено жить у моста в Мейденхеде и беречь его, ведя тихую и благочестивую жизнь и собирая милостыню. Эти отшельники стали метафорой паломничества и спасения. Мосты дают приют и бродячему люду: бездомные часто ночуют под ними или даже на них. В XIX веке лондонские мосты были местом отдыха для сотен бродяг. В одном отчете за 1846 год сказано, что Кингстонский мост “ночью заселяют бродяги и люди наихудшего сорта”. Возможно, они искали там убежища, как в храме.



Темзу пересекает больше мостов, чем любую другую реку сходной длины. По необходимости они во многом остались такими же, как тысячу лет назад. Они – единственная часть речного пейзажа, не претерпевшая изменений, за исключением, может быть, самой реки. Броды, в частности, исчезли навсегда, а мосты остались. Нью-бридж и Радкотский мост пришли к нам из Средних веков в неизменном виде.

Первое письменное упоминание о каменном мосте датируется 958 годом, когда король Эдвиг пожаловал своему тану Эдригу земли “до каменного моста, а оттуда на восток вдоль Темзы до границы Кингз-Хоуна”. Кингз-Хоун – это нынешняя деревушка Кингстон-Бэгпьюз, а каменный мост находился на месте теперешнего Радкотского моста. В X веке каменщики еще не умели строить сводчатые мосты, так что этот древний каменный мост, скорее всего, состоял из больших плит, положенных на толстые каменные опоры. Мост был перестроен в начале XIII века – после того, как в 1208 году король Иоанн распорядился, чтобы “наш брат Алвин взял людей и все необходимое для починки моста в Радкоте”.

Первые годы XIII века можно считать началом эпохи сводчатых каменных мостов. Первый из них, Лондонский, был возведен в 1208 году. Вскоре началось строительство моста св. Иоанна в Лечлейде. До той поры Темзу пересекали главным образом деревянные конструкции, состоявшие из мощных столбов и свай, углубленных в речное дно и положенных сверху деревянных балок. Паводки часто выводили их из строя, и они почти постоянно требовали ремонта. Но даже в XIX веке на Темзе еще оставались деревянные мосты: в Марлоу, Кукеме, Виндзоре, Мейденхеде, Стейнзе, Чертси, Хэмптоне и Кингстоне. До середины XIX столетия мост в Кавершеме состоял наполовину из дерева, наполовину из камня.

XIII и XIV века были великой эпохой камня, и в первую очередь это относится к верхнему течению Темзы, где было много месторождений строительного камня. Но навыками строительства мостов владели только монахи и каменщики, связанные с монастырями. Не случайно архитектура каменных мостов во многом сходна с архитектурой готических церквей и зданий капитулов, где от столбов отходят каменные “ребра”, образуя арки и своды.



Как бы то ни было, самым знаменитым из мостов через Темзу следует считать Лондонский. Это – крупная городская магистраль, наиболее интенсивно используемый из всех мостов; говоря об этой лондонской “тропе” через реку, можно вспомнить о “песенных линиях” или “линиях сновидений” у австралийских аборигенов. Лондонский мост – великая нить, спряденная из человеческого начала. Он творит грандиозный людской поток, сгущенный и неисчислимый, который сам по себе есть река, подобная Темзе. Ради краткой переправы машины и люди вступают в некие отношения с напором и течением морских вод. Ветер и пыль, шум транспорта и крики чаек – все это смешивается здесь воедино.

Сейчас, в отличие от былых времен, на нем нет построек. Ныне силуэты пешеходов вырисовываются на фоне неба поверх водного полотна; они движутся меж двух необъятностей. Эти фигуры эфемерны как дым, их движение – паломничество быстролетных душ по границе стихий. Люди всевозможного облика и сорта идут по мосту без всякого взаимного сродства, без всякой общности интересов. Они вместе, но поодиночке; они не выказывают ни веселья, ни страдания, ни долготерпеливости, ни задумчивости. Из всех мостов этот самый выразительный, самый богатый ассоциациями. Многих писателей и художников он настраивал на мечтательный, визионерский лад.

Мост, вполне вероятно, существовал здесь еще в незапамятные времена. Общеизвестным “фактом” считается, что первый мост на этом месте построили римляне, но нет причин думать, что столь удобный участок реки обошли вниманием британские племена, населявшие в древности этот район по обе стороны Темзы. Все, что мы можем сказать хоть с какой-то долей уверенности, – это что мост появился тут не позднее того времени, от которого до нас дошли первые сведения о Лондоне. Иначе говоря – люди переходят здесь реку по мосту уже две тысячи лет с лишним. Вид его менялся. Мосты возникали и исчезали, строились, перестраивались, разбирались, рушились. Поколения шли по ним, не задумываясь, что было тут прежде и что будет потом. В “Бесплодной земле” (1922) Т. С. Элиот увидел в веренице людей, идущих по Лондонскому мосту, образ смерти.

Римский мост, скорее всего, был построен не столько ради простых пешеходов, сколько ради перевозки товаров и передвижения войск. Его пролеты были деревянные, и в 1834 году из воды были извлечены массивные деревянные столбы, “обутые” в твердое железо, которое могли выплавить только римляне. В начале XIX века, когда разбирали старый средневековый мост, в реке были обнаружены римские монеты, чья датировка покрывала весь период оккупации. Следовательно, мостом пользовались все это время. Он быстро стал коммерческим центром всего острова и “точкой соприкосновения” между островом и континентальной Европой. Это был перекресток, конечная станция, транспортный и торговый узел всей Англии. Мост начал обрастать городом, по обе стороны реки были проложены жизненно важные торговые пути. Рост Лондона, таким образом, определялся мостом, и он находился в центре финансовой и коммерческой жизни столицы.

Согласно общепринятому сейчас мнению, римляне построили здесь три моста, сменявших друг друга. Первый возник в 40-е годы н. э. и соединял нынешний Фиш-стрит-хилл с участком берега близ южной оконечности современного моста. Следующим был временный мост, существовавший в 85–90 годы и начинавшийся у Пудинг-лейн. Третий, более долговечный мост был построен примерно в 100 году на месте первого моста; его деревянные пролеты покоились на более надежных каменных опорах. Дорога от моста шла по Фиш-стрит-хиллу и нынешней Грейсчерч-стрит к главному входу на большой лондонский форум. Простояв около 230 лет, этот мост в конце концов рухнул. В 290-е годы была отчеканена памятная медаль, изображавшая военный корабль на Темзе и башни с воротами по обе стороны моста. Знатоки римского Лондона полагают также, что на мосту было несколько святилищ или алтарей, где приносились ритуальные жертвы речным и морским богам. В Риме collegium pontifices (товарищество мостостроителей) каждый год в мае устраивало ритуальное шествие по мосту Сублиция, во время которого в Тибр бросались изображения. Вполне возможно, что подобные шествия двигались и по Лондонскому мосту.

Первый англосаксонский мост невозможно точно датировать. Самое раннее письменное упоминание о нем относится к 730 году, когда с него была брошена в реку “ведьма”. Сохранилась запись 994 года о длинном и низком деревянном мосте из толстых, грубо обтесанных деревянных досок, положенных на столбы; имелись и раздвижные платформы, позволявшие саксонским судам проплывать на запад. Мост якобы помешал датскому королю Свейну вторгнуться в глубь страны. Об истории моста на различных этапах его существования нет единого мнения. Одни историки Лондона утверждают, что его построили в конце X века, чтобы воспрепятствовать продвижению датчан вверх по Темзе. Другие считают, что мост был возведен группой священнослужителей из Саутуорка.

С определенностью мы можем сказать только, что это было довольно непрочное сооружение, застроенное по краям рядами грязных деревянных хижин. Он был достаточно широк, чтобы на нем могли разъехаться две повозки, – такой же ширины, иначе говоря, что и все главные лондонские улицы, – но теснота на нем, судя по всему, была великая. Бродячие торговцы и купцы раскладывали на нем свой товар, мешая проезду, превращая мост в один из лондонских рынков; заторы возникали также из-за скота, который гнали на продажу, и из-за скоплений повозок с фуражом. Мост часто упоминается в “Англосаксонской хронике”, и яркий рассказ о нем сохранился в сагах об Олафе Харальдсоне.

Со своим норвежским флотом он отправился вверх по Темзе в 1014 году, чтобы помочь Этельреду и англичанам прогнать датское войско, вторгнувшееся в Лондон. Пытаясь остановить Олафа, датчане вышли на мост с оружием и метательными приспособлениями. В сагах говорится, что мост “со стороны реки” защищали башни и деревянные ограждения; тут есть ясное указание на то, что он предназначался не только для сообщения, но и для обороны. Олаф сумел защитить своих гребцов щитами и шкурами, и его суда проплыли под мостом. Затем он велел привязать к опорам моста толстые канаты, и с помощью прилива ему удалось сдвинуть столбы с места по дну реки. Мост со сгрудившимися на нем датчанами рухнул в воду. Согласно любопытному альтернативному варианту, Олаф сжег его.

Как бы то ни было, вот строки, сочиненные норвежским скальдом Оттаром Сварте:

Лондонский мост сломан, упал.Много золота, много славы.

Здесь можно увидеть подлинный источник знаменитого старинного стихотворения “Рухнул Лондонский мост”, которое стоит привести целиком, чтобы подчеркнуть значение моста в народной памяти:

Рухнул Лондонский мост,Рухнул мост, рухнул мост,Рухнул Лондонский мост,Леди моя, леди.Запереть тебя ключом,Запереть, запереть,Запереть тебя ключом,Леди моя, леди.Как нам выстроить его?Как нам быть? Как нам быть?Как нам выстроить его,Леди моя, леди?Сребро-злато есть у нас,Есть у нас, есть у нас,Сребро-злато есть у нас,Леди моя, леди.Сребра-злата нет совсем,Нет совсем, нет совсем,Сребра-злата нет совсем,Леди моя, леди.Иглы-шпильки есть у нас,Есть у нас, есть у нас,Иглы-шпильки есть у нас,Леди моя, леди.Иглы-шпильки ржа возьмет,Ржа возьмет, ржа возьмет,Иглы-шпильки ржа возьмет,Леди моя, леди.Древесина есть у нас,Есть у нас, есть у нас,Древесина есть у нас,Леди моя, леди.Древесина прогниет,Прогниет, прогниет,Древесина прогниет,Леди моя, леди.Крепкий камень есть у нас,Есть у нас, есть у нас,Крепкий камень есть у нас,Леди моя, леди.Мост из камня – на века,На века, на века,Мост из камня – на века,Леди моя, леди!

Было много предположений о том, кто такая эта “леди”, и вероятней всего, что это Элеонора Прованская, жена Генриха III. Муж отдал в ее распоряжение доход от мостовой пошлины, но она явно не желала тратить что-либо на содержание моста. Этим она навлекла на себя всеобщее недовольство, и в стихотворении она выведена как леди, ни за что не желающая “выстроить его”. Видимо, закономерно было то, что в 1263 году, бежав из Виндзора от сторонников де Монфора, она подверглась нападению горожан, бросавших в нее грязь и камни с моста, так что она вынуждена была укрыться в Тауэре. За столетия стихотворение вобрало в себя разнообразные образы и детали, связанные с мостом, и, подобно самому мосту, перестраивалось от поколения к поколению, пока не обрело подлинную гармоничность и пропорциональность. Существуют и другие его варианты, в которых главное изменение – введение “миледи Ли”, которая, по-видимому, олицетворяет реку Ли, впадающую в Темзу близ Уоппинга. Во многом эти строки – плач о бренности и разрушении, длящийся вплоть до последних двух строф, где говорится о чудесном спасении моста в каменном обличье.

Деревянный мост и вправду постоянно терпел ущерб от пожаров и прочих напастей, его то и дело ремонтировали. Между 1077 и 1136 годами ему угрожали восемь крупных пожаров, и “Хроника” сообщает, что город и окружающие его графства были “сильно отягощены” налогами на содержание “моста, который едва не был снесен рекою”. В правление Вильгельма Рыжего мост полностью снесло в результате большого наводнения. Шесть лет спустя, в 1097 году, его опять, согласно “Хронике”, “едва не смыло течением”. В 1130 году Джеффри “Изобретатель” получил 25 фунтов за сооружение двух новых пролетов. В 1163 году мост полностью заменили, построив его из вяза, однако новое сооружение простояло только тринадцать лет.

Из-за больших расходов на постоянный ремонт и перестройку “отцы города” к исходу XII века в конце концов решились на возведение большого каменного моста. Работами руководил Питер де Коулчерч, или Питер “Мостостроитель”, и продолжались они более тридцати лет. Новый мост сооружался чуть ниже по течению своего деревянного предшественника, так что горожане, пока шло строительство, пользовались старым. Точные параметры каменного моста нам неизвестны. Длина его платформы из кентского известняка составляла, по некоторым данным, примерно 900 футов (274 м), ширина, как утверждает Джон Стоу, – около 30 футов (9,1 м) – не слишком много для того объема коммерции, который мосту вскоре пришлось на себе нести. Он состоял из девятнадцати пролетов, покоился на массивных быках с ледорезами и был снабжен деревянной подъемной частью, дававшей защиту от вражеского вторжения с реки и позволявшей своим кораблям заходить за мост. Подъемная часть, однако, впоследствии начала гнить и в середине XVI века была разобрана.

Питер де Коулчерч умер в 1205 году, за четыре года до окончания строительства. Его похоронили в часовне моста, посвященной св. Фоме Беккету, так что он обрел могилу в толще своего громадного творения. Не исключено, кроме того, что это погребение связано с древним суеверием, требовавшим при постройке моста положить в его основании тело человека, принесенного в жертву. Гробницу Питера обнаружили рабочие, разбиравшие старый мост в 1834 году; никаких сведений о том, куда после этого делись его останки, обнаружено не было.

В муниципалитете лондонского Сити хранятся средневековые грамоты, фиксировавшие дарение земли “Богу и Мосту”. Отсюда видно, с каким благоговением относились к этому сооружению. Вместе с тем на мосту шла пестрая, суетливая жизнь. Деревянные лачуги с земляными полами соседствовали на нем с каменным молитвенным залом и витражами часовни, с зубчатыми стенами защитной башни. На нем были выстроены большие дома, разделенные на жилые помещения, которые сдавались внаймы. Здесь же имелись лавки, трактиры, винные погребки. В 1281 году было отмечено, что “людей на мосту обитает великое множество”. В середине XIV века на его восточной стороне насчитали 62 лавки, на западной – 69. С мостом было связано много изречений. “Умный по мосту идет, дурак под мостом плывет” – здесь имеется в виду сильное и опасное течение под быками. Утверждали также, что “по Лондонскому мосту пройдешь – непременно белую лошадь увидишь”. Откуда взялась эта поговорка – неизвестно. Может быть, это действительно было так.

Вполне надежным местом для жилья мост, так или иначе, нельзя было назвать. Постройки на нем были большей частью деревянные и часто горели. В 1213 году, всего через четыре года после окончания строительства моста, серьезный пожар произошел в Саутуорке на южном берегу. Толпы людей бросились оттуда на мост, спасаясь от огня, но были встречены там другими толпами, ринувшимися с севера поглазеть, помочь или помародерствовать. В этот момент внезапный порыв ветра перенес горящие уголья через реку, к северному концу моста, и строения на нем вспыхнули с обеих сторон. В результате три тысячи человек сгорели или утонули. И это было только одно из многих бедствий, повлиявших на историю и особенности Лондонского моста. В королевской грамоте за 1280 год говорится, что “мост был недавно представлен нашему взору, и с печалью мы увидели, что мост Лондонский пребывает в плачевнейшем состоянии, по каковой причине, ежели не принять скорейших мер, не только внезапное обрушение моста, но и гибель бесчисленных людей, на нем обитающих, в любое время может случиться”. Всего лишь год спустя пять пролетов рухнули. В 1399 году, когда на мосту собрались толпы встречать юную невесту Ричарда II, “восемь человек были на Лондонском мосту задавлены насмерть”. В 1437 году рухнули два других пролета у южного конца. Последовавшие восстановительные работы длились около сорока лет. В 1481 году упала в реку общественная уборная на мосту, прозванная “народным седалищем”, и пять человек утонуло.

Тем не менее в 1480–1490-е годы обновленный Лондонский мост вновь стал средоточием коммерции. По обеим его сторонам стояли лавки, конюшни, жилые дома. В одном документе конца XV века перечислены 129 “помещений” на мосту, в том числе лавки галантерейщика, ювелира, ножовщика, лучника, оружейника, портного, художника и золотых дел мастера. Он стал самой большой лондонской достопримечательностью, центром речной жизни, и картина, которую он собой являл, – кишащие людьми здания, неравных размеров арки, струящаяся под ними вода – была единственной в своем роде. Прямо на мосту был устроен рынок, но давка там была такая, что в конце концов рынок переместился на берег – в Саутуорк, где он остается по сей день. Мост был не только центром, но и мотором коммерции: со всего, что по нему ехало и под ним проплывало, взималась пошлина. В 1398 году, к примеру, с малого судна брали полпенса, с крупного – пенс. “А ежели баржа везет лес, то отдать должна одно бревно”. Сохранился также полный перечень товаров, облагавшихся пошлиной, – от “вермильона” и “яри-медянки” до миндаля и чеснока.

В XVI веке мост приобрел еще одну весьма важную для лондонцев функцию. Он стал источником водопроводной воды. Он и раньше был для Лондона и стиральной машиной, и колодцем, и общественной уборной. Но в 1580 году в одном из пролетов, ближайших к Сити, было установлено водоподъемное колесо, и оттуда по деревянным трубам вода поступала на прилегающие улицы. Эксперимент оказался столь успешным, что колеса были затем установлены и в других пролетах.

В своей “Британии” (1586) Камден воздал хвалу мосту, который “поистине превосходит все мосты Европы”, мосту, “застроенному по обе стороны весьма красивыми домами, примыкающими один к другому на манер улицы”. У южного конца моста в то время возвышались ворота, и к 1603 году он, как сказано в “Хрониках Лондонского моста”, был “украшен величественными дворцами, возведенными рядом с ним… и добротными красивыми домами, построенными на нем”. Местожительство считалось фешенебельным: здесь, по словам Джона Стоу, обитали “богатые купцы и прочие состоятельные горожане, торговцы шелком и галантерейщики”. На крышах некоторых зданий были устроены “пентхаусы”, или речные террасы. “Наверху, – пишет один современник, – там красивые площадки с перилами и балюстрадами, очень удобными и приятными для прогулки, откуда открывается великолепный вид вверх и вниз по реке, и кое-где разбиты очень милые маленькие садики с деревьями”. Эти террасы или пентхаусы назывались в то время hautepas. Многие хотели здесь поселиться. К числу обитателей моста принадлежали Ганс Гольбейн и Джон Беньян.

На мосту даже был выстроен дворец, называвшийся Нансач-хаус (Несравненный дом). Это было весьма причудливое здание, целиком состоявшее из деревянных элементов, скрепленных нагелями; дом был украшен башенками и куполами, затейливыми окнами и флюгерами, ярко выкрашен и позолочен. На его южной стороне, которая смотрела на воду, имелись солнечные часы с надписью: “Время и Прилив никого не ждут”. На восточной стороне моста над десятым (центральным) быком по-прежнему была часовня – готическое строение, в длину составлявшее 18 м, в ширину 12 м, снабженное криптой. Часовню украшали четырнадцать колонн, расположенных группами, и восемь стрельчатых окон. В крипту можно было попасть с воды, поднявшись по каменным ступеням вдоль быка. Часовня была неотъемлемой частью моста. Никто не имел права покупать на нем свежую рыбу, пока в часовне не отслужена месса. В одном из домов над часовней некогда жил галантерейщик мистер Болдуин; там он родился, там безвыездно прожил семьдесят один год. Отправившись наконец по предписанию врачей в Чизлхерст на свежий воздух, “он не мог спать в сельской местности из-за тишины” – настолько он привык к шуму бурлящей воды под мостом.

По многим гравюрам видно, что это был громадный человеческий улей, средоточие деятельности и изобретательности, памятник энергии и честолюбию его творцов. Это была громадная улица над водой. Как писал в “Полиольбионе” (1622), обращаясь к Темзе, Майкл Дрейтон, “Ценнейшим сим Мостом все реки ты затмила…” Как на всякой оживленной улице, здесь были лавки и укромные уголки, узкие проулки и лачуги, которые каким-то образом появлялись даже среди самых величественных лондонских зданий XVI века. Часто на первом этаже была лавка, над ней – жилые помещения, которые громоздились четырьмя, а то и пятью этажами, и дома, стоявшие друг напротив друга, нередко соприкасались крышами. Имелась на мосту и “клетка” – миниатюрная тюрьма. В середине XVI века некая женщина была посажена в нее “охолонуть” за отказ помолиться за душу преставившегося Римского папы.

В середине XVII века здесь были книжные лавки под вывесками “Три Библии” и “Зеркало”, лавка серебряных дел мастера “Белая лошадь”, модная лавка “Дельфин и расческа”, лавка брючников Черчера и Кристи “Ягненок и панталоны”, лавка изготовителя париков Джона Аллана “Изящные локоны”, где продавались “волосы всякого вида, завитые и незавитые”. Географическими картами торговали “в ‘Золотом глобусе’ под аркадой на Лондонском мосту”. В 1632 году, когда служанка вышивальщицы опрометчиво поставила под лестницей бачок с тлеющими угольями, начался пожар, уничтоживший сорок три торговых заведения в северной части моста. В их числе были галантерейные, бакалейные, шелковые и обувные лавки. По какой-то причине выгоревшее место пустовало двенадцать лет. Наихудших последствий Великого пожара и чумной эпидемии мост, однако, избежал. Огню не дали перекинуться на мост, быстро снеся дома на его пути, а во время “поветрия” умерло от чумы только два обитателя моста. Здешняя среда обитания безусловно считалась здоровой: ветры очищали воздух, прилив уносил всяческую грязь, тут не было ни выгребных ям, ни открытых канализационных канав, отравлявших атмосферу перенаселенного города. На старинных гравюрах видно, как из окон домов на мосту спускают на веревках ведра.

По нему проходил маршрут многих королевских шествий и процессий, и он стал местом рыцарских поединков. “И проехал король по Лондонскому мосту, – пишут ‘Хроники’, – а перед ним трубили трубачи”:

На Лондонский мост выехал король,Там толпы людские встретили его…На Лондонский мост выехал он,А там на вратах стоял высокоСуровый, мощный великан.А у подъемного мостаДве башни были возведены.

Этот мост видел разгром повстанческих армий. По нему въезжали в город иноземные принцы. По нему пролегал путь похоронных процессий. Это был мост пилигримов, начинавших паломничество в Кентербери с мессы в часовне св. Фомы Беккета на мосту. Он давал убежище нищим и разбойникам. Здесь собирались мятежные ученики ремесленников. Мост был излюбленным местом горожан. Он стал, помимо прочего, некрополем, где выставлялись головы казненных изменников. Ибо, как рассудил хронист Эдвард Холл, рассказывая о том, как была выставлена голова Джека Кейда, “ежели против течения плывешь, никогда желанной гавани не достигнешь”. С моста порой открывались диковинные виды – как, например, 21 марта 1661 года, когда “несколько заслуживающих доверия лиц, стоявших на Лондонском мосту между семью и восемью вечера, увидели в небе с западной стороны череду невероятных картин”. Облака расступились, и взорам людей явились “две великие марширующие армии”, которые, после жаркой схватки, исчезли; затем возник собор, затем дерево, затем различные странные существа.

Мост воплощал в себе все многообразие города с его жителями – богатыми и бедными, могущественными и смиренными, печальными и радостными. Немецкий путешественник Захариас Конрад фон Уффенбах прошел по нему в 1710 году, так и не поняв, что идет по мосту: он думал, что движется просто-напросто по одной из лондонских улиц. Между тем патриотически настроенный рыцарь у Джозефа Аддисона (1714) заявляет, что “Темза – благороднейшая река Европы, а Лондонский мост – творение, превосходящее любое из семи чудес света”.

При этом, разумеется, мост то и дело становился источником беспокойства для тех, кто пользовался им каждый день. К середине XVII века все громче стали звучать жалобы на тесноту и толкучку, на постоянно проезжающие туда-сюда повозки и кареты, на стоящих повсюду торговцев-разносчиков и “всякий праздношатающийся люд”. Чтобы избежать давки, между домами кое-где были оставлены промежутки, где люди могли, сойдя с оживленной улицы, постоять и посмотреть на реку. В 1685 году улица, идущая по мосту, была расширена, а дома снесены с тем, чтобы их можно было выстроить “новым, более упорядоченным способом”.

Тем не менее в XVIII веке проблема нехватки места для людей и экипажей опять встала со всей остротой. По-прежнему мост был единственным в городе и его окрестностях и использовался слишком интенсивно. Во “Взгляде на Лондон” (1790) Томас Пеннант писал:

Я хорошо помню улицу, идущую по Лондонскому мосту, узкую, темную и опасную для проходящих и проезжающих из-за великого множества экипажей; улицу тут и там пересекали арки из прочного дерева, соединяя верхние этажи домов, чтобы они не рухнули в реку. Только привычка могла уберечь отдых тамошних обитателей, которые вскоре становились глухи к шуму падающей воды, к перебранкам лодочников, к нередким крикам несчастных тонущих.


Другой обозреватель отметил, что “поскольку тротуара на мосту не было, самый обычный и безопасный способ пройти по нему состоял в том, чтобы следовать за каким-нибудь экипажем”. К середине XVIII все богатые жители моста покинули его: обитать там, куда стекаются все бродячие торговцы и просто бродяги Лондона, сделалось невыносимо. Южный берег реки давно уже пользовался дурной репутацией места грязного и неспокойного, и эта атмосфера словно бы переносилась мостом на другую сторону Темзы.

Поэтому в 1760 году всю надстройку из лавок и жилых домов снесли подчистую. Мост был приведен в оголенное состояние, если не считать маленьких “убежищ”, где пешеходы могли уберечься от обилия экипажей и людской давки. В эпоху, требовавшую быстроты сообщения и легкости доступа в город, это было единственным решением. Стоит отметить, что три человека получали жалованье за то, чтобы направлять приближающиеся экипажи по левой стороне улицы; это первый случай регулировки уличного движения, которая позднее стала играть чрезвычайно важную роль в лондонском сообщении. За один июльский день 1811 года, согласно подсчету, по мосту прошло и проехало 89 640 пешеходов, 2924 телеги, 1240 карет, 485 двуколок, 769 фургонов и 764 лошади. К началу работ 1760 года уже действовал другой большой мост – Вестминстерский – и велась подготовка к строительству моста Блэкфрайерз. Успех этих начинаний дал толчок постройке и других мостов через Темзу, самым впечатляющим из которых стал Тауэрский (1894).

Аварийное состояние старого Лондонского моста официально подтвердил акт 1820 года, разрешавший его разборку и строительство нового сооружения. Один современник, имя которого неизвестно, патетически обратился к ветхому мосту: “Увы, пройдет всего двадцать лет – и даже ты, величественный старый Лондонский мост! даже ты останешься жить только в памяти людской да в набросках, который ныне делают с тебя рисовальщики”. Строительные работы начались в 1824 году чуть выше старого моста, первый камень положил король Георг IV. Мост, состоявший всего из пяти пролетов (тогда как его предшественник – из двадцати) был официально открыт шесть лет спустя.

В XIX веке этот вновь построенный мост был самым популярным местом встречи и проводов морских и океанских судов. В своем “Лондоне” (1872) Бланшар Джерролд описывает реакцию пассажиров парохода на приближение к Лондонскому мосту:

Любопытное зрелище представляют собой взволнованные лица людей, толпящихся у бортов океанского парохода, когда вдали смутно вырисовываются очертания Лондонского моста, а еще дальше – купол собора св. Павла. Эта лондонская панорама знакома всем цивилизованным народам. “Le Pont de Londres!”[36] – объявляет француз, окидывая протяженный мост быстрым, живым взглядом.


Барки и прочие речные суда, перевозившие пассажиров на пароходы, проплывали под арками моста, спустив паруса и наклонив мачты; у парапета во множестве стояли люди, глядевшие на сцены прощания и отплытия, на вымпелы, на блестящие мачты, на черные просмоленные борта. За спинами зрителей громыхали экипажи всевозможных видов, во множестве проезжавшие по мосту в обе стороны. Около моста располагались трактиры для путешественников, носильщиков, кебменов; там были конюшни, там были дворы и проулки, по которым бродили праздношатающиеся и сновали туда-сюда таможенники и прочий чиновный люд.

Для Кольриджа созерцательное пребывание на мосту было “жалким мечтанием, когда сознание мечтателя довольствуется ленью и малой толикой приторной чувствительности”[37]. Но у тех, кто отправлялся в дальние края, возникало чувство воодушевления, вызова.

Мост, оконченный в 1830 году, в XX веке начал опускаться, и в 1960-е годы его продали американской компании “Маккалох пропертиз” за 2 460 000 долларов. Мост разобрали на части, перевезли в США и вновь установили в Лейк-Хавасу-Сити, штат Аризона. Краеугольный камень был положен в 1963 году, и мост был официально открыт на новом месте семь лет спустя. Новый Лондонский мост через Темзу был открыт весной 1973 года и занял свое место в последовательности мостов на этом крохотном участке земли и воды. Грядущие поколения опять-таки начнут называть его “Старым”, и он в свой черед исчезнет, как мост в детском стихотворении.



Есть и другой способ попасть на ту сторону реки. Под Темзой прокопано больше туннелей, чем под любой другой рекой мира. Еще в 1798 года существовал план прорыть туннель между Тилбери и Грейвзендом, но он не был осуществлен: риск был огромен. Первым подводным туннелем в мире стал туннель, прорытый под Темзой между Уоппингом и Ротерхайтом. Планы разрабатывались с начала XIX века, но первые попытки были неудачны: в туннель прорывалась речная вода. В 1823 году парламент поручил Марку Брюнелю реализовать новый план. Работу окончил его сын Изамбард Кингдом Брюнель примерно двадцать лет спустя. Но успех был достигнут дорогой ценой: река прорывалась как минимум пять раз. Однако к смерти рабочих большей частью приводили вредные условия, в которых они трудились.

Дневник Марка Брюнеля полон тягостных переживаний. 26 мая 1838 года он написал: “Утром умер Хейвуд (проходчик). Заболели еще двое. Пейдж слабеет на глазах – ему, видно, уже не выплыть… Воздух ужасный. Он действует на глаза. Я и сам, проведя некоторое время внизу, ощущаю изрядную слабость… Все жалуются на боль в глазах”. У рабочих возникала слепота, временная или постоянная, которую стали называть “туннельной болезнью”. Причиной ее, возможно, были речные отложения и продукты распада, накапливавшиеся многие тысячелетия.

Очень показательно слово “выплыть”: в некоем метафорическом смысле рабочие и здесь, ниже дна Темзы, были во власти ее сил и течений. Не кто иной, как сам Брюнель, говорил об этих людях как о “жертвах” начинания, бросающего вызов естеству. После очередного несчастного случая один ротерхайтский пастор назвал его “справедливым наказанием, которое смертные навлекли на себя своими самонадеянными устремлениями”. Постройка моста в старину сопровождалась искупительными обрядами. Насколько же более сомнительная и опасная затея – углубиться под речное дно, приближаясь к инфернальным областям? Еще в ходе работ туннель стал одним из чудес Лондона, и высокопоставленные особы приходили посмотреть, как подвигается рытье норы под Темзой.

В первые годы своего существования это был пешеходный туннель, о котором шла печальная слава сырого и мрачного места. Его длина составляла 365 м, и он больше походил на пещеру, чем на туннель. Американский писатель Натаниел Готорн в книге очерков об Англии “Наша старая родина” (1863) описал его как “сводчатый коридор, уходящий в нескончаемую полночь. Газовые рожки, расположенные на равном расстоянии друг от друга, сумрачно освещают его. Стены оштукатурены, под ногами каменные плиты. Здесь могла бы получиться тюрьма из тюрем”. Ощущение безнадежности и усталости, приводящее на ум образ тюрьмы, похоже, крепко соединилось с этим местом. После открытия туннеля в 1843 году “Таймс” писала, что “на самих стенах его выступил холодный пот”.

Вдоль обеих стен располагались лавчонки и лотки, где торговали большей частью старые женщины, но покупателей было мало. Готорн, пройдя туннель целиком, встретил всего с полдюжины пешеходов. Спуск под русло великой реки, видимо, вызывал у людей смутную тревогу и внутреннее сопротивление, а, может быть, и первобытный страх. В 1870 году туннель стал подземной частью Восточно-Лондонской железной дороги. Он существует и ныне как своего рода углубленный в землю памятник инженерному искусству XIX века. Река так и не вернула его себе.

В 1869 году прорыли еще один туннель под Темзой, соединивший Тауэр-хилл на северном берегу с Тули-стрит на южном. Его стены были уже не кирпичные, а чугунные, и предназначался он для омнибусов. Успешным предприятие нельзя было назвать. Если омнибус почему-либо останавливался посреди туннеля, пассажиры явственно слышали, как наверху проплывают колесные пароходы. Позднее туннель сделали пешеходным, а потом его полностью заменил Тауэрский мост. Теперь это “туннель-призрак”, по которому проходят кабели и трубы. Сквозь чугунные своды здесь постоянно слышен звук текущей воды. Это место славится как одно из самых уединенных и угрюмых в Лондоне. Потенциального посетителя может отпугнуть хотя бы тот любопытный факт, что на форму туннеля влияют приливы и отливы: под давлением высокой воды он становится в сечении слегка луковице- или яйцеобразным.

Первый туннель, специально проложенный для подземки, был окончен в 1890 году и соединил Кинг-Уильям-стрит на северном берегу со Стокуэллом на южном. Точнее, здесь впервые прорыли сразу два туннеля – верхний и нижний. Спустя еще шестнадцать лет пришел черед туннеля между Чаринг-Кроссом и вокзалом Ватерлоо. В конце концов количество туннелей лондонского метро под Темзой достигло шести. Блэкуоллский дорожный туннель открыли в 1896 году, Ротерхайтский – в 1908, Дартфордский – в 1963. В середине XX века Ротерхайтский туннель описывали как “царство тьмы и газов”, пребывание в котором вызывало болезни и головную боль.

Голый и неприветливый пешеходный туннель между Гринвичем и Айл-оф-Догс был окончен в 1902 году. Те, кто проделал этот путь под руслом Темзы, согласятся, что это нелегкое и даже устрашающее испытание: идешь и чувствуешь, что над головой проносится великая мощь древней реки. В прилив над тобой 16 метров воды, в отлив – 10 метров. Длина туннеля – четверть мили, и в нем, как и в первом туннеле под Темзой, всегда холодно и сыро. Возникает иррациональный страх: что если подземные силы природного мира ворвутся сюда, сметая все на своем пути? Туннели под Темзой – места, на которых лежит заклятие. Здесь человек внедрился в глубь былых эпох земной истории, глубже, чем русла первых потоков, ставших впоследствии Темзой. Боги Темзы не могут здесь обитать. Туннели лишены той подвижности, той оживленности, что присущи реке. Тут пусто, темно и гулко.

Глава 20

Речной закон

Темза всегда находилась в центре законодательной жизни страны, как и в центре системы наказаний. К ней примыкали такие средоточия власти, как Вестминстерское аббатство, Вестминстерский дворец, Виндзор, Тауэр. В самом конце v века св. Августин собирал на берегу Темзы кельтских епископов, чтобы решать с ними вопросы церковной жизни. Возможные места таких совещаний – Криклейд и Даун-Эмпни. Беда Достопочтенный утверждает, что место одной из таких встреч называлось “Августинов Дуб” и находилось “на границе Хвикке с западными саксами”. Дуб срубили в 1865 году и в конце концов положили во дворе при церкви св. Сампсона в Криклейде, где он и сгнил.

В 747 году король Эдберт созвал церковный собор в “Клов-шоу”, чтобы определить, помимо прочего, статус церквей королевства Кент. Кловшоу интерпретировали как Клифф, находящийся близ устья Темзы. Позднее в том же столетии Оффа, владыка Мерсии, собирал осенние “синоды” в своих дворцах и церквах в долине Темзы; в 781 году местом встречи был Брентфорд, в 787 году – Челси (недавно там была обнаружена древняя береговая линия). В 890 году Альфред Великий созвал совет (витенагемот) в Шиффорде на оксфордширском берегу Темзы. Сохранились посвященные этому событию англосаксонские стихи:

Заседали в Шиффорде многие таны,Многие епископы и ученые мужи,Гордые графы и славные рыцари.

Выбор места может объясняться только близостью реки. В окрестностях Шиффорда имеется так называемый “Альфредов камень”. Здесь же – “мост рыцаря”, “поле королевской дороги” и тропа “путь короля”. В 1008 году король Этельред собрал витенагемот в Эйншеме на берегу Темзы. В тамошнем бенедиктинском аббатстве, согласно хроникам, “они толковали и рассуждали о многом касаемо восстановления истинной веры и о том, как улучшить и укрепить государство”. Река была тесно связана с духовной властью.

В 1018 году король Кнут держал совет в Оксфорде. Там было решено, что к югу от Темзы будут исполняться англосаксонские законы и обычаи, к северу – датские. Предполагают, что на Темзе, близ старинного брода Даксфорд, у Кнута был дворец, больше похожий на крепость. В начале XIII века на речном островке Рэвенз-Эйт был заключен мир между Генрихом III и французским королем Людовиком. В 1305 году шотландцы заключили договор с англичанами “в поместье Шин на Темзе”. Близость реки, о которой обычно ничего не говорится в рассказах хронистов, существенна и постоянна. В XV столетии не менее четырех раз английский парламент собирался в Рединге на берегу Темзы.

Но, разумеется, самый известный пример речного законодательства связан с островком на Темзе близ Раннимида, где в 1215 году король Иоанн дал британцам – точнее, британским баронам – вольности. Знаменательно, что в Великой хартии вольностей имеется пункт, предписывающий ликвидировать все плотины на Темзе, так что зарождение английской демократии неразрывно связано с “вольностями” самой реки. Название Раннимид интерпретировалось как “луг совета” или как “рунический луг”. Так или иначе, две договаривающиеся стороны, похоже, встали лагерями на противоположных берегах и сошлись на островке.

Подле Темзы, кроме того, возникали монетные дворы, где чеканились и распределялись деньги королевства. Монетные дворы имелись в Уоллингфорде, Оксфорде и Криклейде, а самый значительный был расположен в Лондоне, чуть восточнее Тауэр-хилла. Нетрудно увидеть, что река имеет важное значение для чеканки денег по крайней мере в производственном плане, хотя, возможно, тут проявляются и другие, более тонкие закономерности.

Говоря о сфере закона и порядка, стоит также отметить, что первой регулярной полицейской службой в стране стала речная полиция на Темзе. Она была создана после многочисленных жалоб на кражи с береговых складов и пристаней. В 1798 году Патрик Кохун, бывший судья из Уоппинга, создал для борьбы с воровством первое подразделение, члены которого были вооружены и подчинялись централизованному командованию (юрисдикция пеших патрулей полицейского суда на Боу-стрит была ограничена). Речную полицию можно, таким образом, считать предвестницей акта 1829 года, которым была создана лондонская полиция. Река помогла организовать поиск преступников и расследование их деяний во всей столице.

Кохун, кроме того, разработал правила дисциплины для новосоздаваемых лондонских доков. Грузчикам и матросам запретили одеваться как попало: “никаких рабочих блуз, рабочих штанов, джемми (так назывался род белья с карманами спереди и сзади), сумок и мешков”. Новая речная полиция завершила создание покрывающей Темзу сети меркантильной эксплуатации, когда на эту полицию возложили обязанность платить жалованье грузчикам и другим работникам доков. В ее составе были охранники и надзиратели, следившие за порядком на причалах. Имелся и свой особый суд, были и тюремные камеры – по адресу Уоппинг-Олд-стэрз, 259. Именно там сейчас находится полицейский участок Уоппинга и главное управление отдела Темзы в составе лондонской полиции.



И все же как, в более широком смысле, справляться с рекой? На нее накладывали ограничения, но ее так до конца и не приручили. Тем не менее поколения сановников, местных начальников и инженеров пытались сковать Темзу цепями. В конце X века “Ассер”, биограф и, как считают, современник короля Альфреда, писал, что река в его время уже была подчинена сложной системе правил и принципов, требовавшей, в частности, чтобы доступ к воде не затрудняли мельницы, плотины и рыбные садки. Это было важно в период, когда на множестве участков существовала опасность превращения реки в частное владение. Альфред и его последователи (прежде всего Вильгельм Завоеватель) объявили Темзу общественным водным путем.

Однако борьба за преимущественное право на Темзу между короной и городом шла постоянно. Чья это река – королевская, позволяющая плыть от одного дворца к другому, или городская, торговая? В 1197 году Ричард I предоставил временный контроль над Темзой городским властям Лондона; власть Сити, судя по всему, простиралась до Стейнза – и не далее. Там был помещен так называемый “камень Сити”. К реке выше Стейнза лондонские купцы отношения не имели, а вот права на ее низовья постоянно оспаривались. Было много споров на эту тему между лорд-мэром Сити и комендантом Тауэра, представлявшим интересы короля. В правление Генриха III была подтверждена юрисдикция над Темзой городских властей; при Эдуарде II опять-таки было постановлено, что Aqua Thamisiae pertinet ad Civitatem London usque mare (воды Темзы принадлежат властям Лондона до самого моря). В 1613 году на лорд-мэра Сити были возложены все заботы о “дорогой любимице града сего – реке Темзе”.

Но никакие юридические документы не могли умерить жадность и эгоизм монархии. Планы сооружения лондонских набережных в 1850-е годы вызвали длительную судебную тяжбу между короной и городом. Адвокат, защищавший интересы короны, утверждал, что “Темза, будучи судоходной рекой и своего рода ответвлением моря, при отсутствии доказательств в пользу противного принадлежит короне в силу монарших прерогатив на всем участке, где имеются приливы и отливы”. Судебное разбирательство длилось тринадцать лет. В конце концов было решено, что монарх владеет “дном и берегом” реки и моря, тогда как вновь учреждаемый Комитет по охране Темзы получает право распоряжаться рекой как таковой. Но могла ли вообще королева Виктория в каком-либо смысле “владеть” Темзой? Она могла владеть землей, по которой течет река, но разве существуют права собственности на воду, падающую с неба и текущую в море? Можно ли обладать дождем и снегом?



На протяжении веков предпринимались спорадические попытки убрать главные помехи пользованию рекой, поставить под контроль плату, взимаемую хозяевами шлюзов и плотин, сделать свободно проходимыми бурлацкие тропы вдоль берегов. Но местный землевладелец и даже местный мельник оказывался в этих делах более могущественным, чем любая комиссия или лондонское начальство. Первый речной орган власти был создан в 1695 году и состоял из местных мировых судей, которые должны были фиксировать размер платы и тем самым облегчить навигацию. Но особого успеха они не добились. В 1751 году им на смену пришла Комиссия по навигации на Темзе, и девятнадцать лет спустя ее состав был официально утвержден. Орган состоял из шестисот человек и, несмотря на громоздкость, сумел провести в жизнь программу строительства новых деревянных шлюзов и шлагбаумов. В 1857 году ему на смену пришел Комитет по охране Темзы. В 1908 году возникло Управление Лондонского порта, к ведению которого были отнесены доки и низовья реки, подверженные приливам, начиная от точки близ Теддингтона, где высота составляет 265 футов. Комитет по охране отвечал за состояние Темзы выше этого пункта. Одно из его уведомлений приобрело известность благодаря философской широте мысли: “Все лица, использующие реку Темзу, шлюзы и технические сооружения на ней, а также береговые тропы, должны принимать их такими, какие они есть, и делать это на свою ответственность”. В 1974 году Комитет был упразднен, а его функции переданы новосозданному Управлению водного хозяйства Темзы. Сей высокий орган просуществовал всего пятнадцать лет, после чего уступил место Национальному управлению речного хозяйства. Ему было отпущено только шесть лет жизни: в 1995 году его обязанности перешли к существующему и ныне Управлению по охране окружающей среды. А Темза как текла, так и течет.

Глава 21

Преступный элемент

Преступность на Темзе существовала всегда. В отчете от 13 июля 1752 год “ординарий”, то есть капеллан Ньюгейтской тюрьмы пишет об одном из заключенных, что “он работал на реке, а это весьма подозрительный образ жизни: такие люди, по общему мнению, сторонними способами приобретают больше денег, чем трудом”. По этим словам можно понять, что на Темзе, “по общему мнению”, царило беззаконие. Столетие за столетием речная жизнь была полна ссор и временами весьма опасна: лодочники конфликтовали со шлюзовиками, мельники – с рыбаками. Моряки воевали с таможенниками, лодочники – с моряками, и происходило все это в среде, где сухопутные законы не признавались.

Самым обычным из правонарушений была, разумеется, кража. Согласно оценке все того же Патрика Кохуна, на Темзе добывали средства к существованию нечестными способами почти одиннадцать тысяч человек. В своем “Трактате о коммерции и поддержании порядка на реке Темзе” (1800) он описывает реку как особую территорию сплошного “казнокрадства, обмана, растрат, мародерства и грабежа”. Темза способствовала созданию “преступного типа, проявляющего в своих многоразличных разновидностях необычайную, невиданную развращенность”.

Сотни кораблей, стоявших на якоре в ожидании прилива или подходящей пристани, были приманкой для воров. По всему устью промышляли контрабандисты, сбывавшие шерсть и прочие товары; орудовали вооруженные “речные пираты”, которые по ночам перерезали якорные канаты лихтеров и ждали, когда их течением прибьет к берегу. На лодках плавали ночные грабители, на пристанях присваивали добро “длиннофартучники”. “Легкую кавалерию” составляли вступавшие в сговор помощники капитанов и таможенные инспекторы, “тяжелую” – грузчики и портовые рабочие, стремившиеся получить добавочный доход. Некоторые бросали груз в воду во время прилива, чтобы в отлив его подобрали сообщники.

“Коупменами” назывались скупщики краденого, промышлявшие в бесчисленных прибрежных переулках и закоулках. Там имелось так много погребков, подвальчиков и даже простых ям в земле, что прятать добро было легко. Славилась своими скупщиками, в частности, улица Кинг-Дэвид-лейн в Шадуэлле. Но некоторые из них жили не так близко от реки: известным скупщиком курительного и нюхательного табака был мистер Купер, торговавший табаком в приходе св. Анны в Сохо.

В самом устье реки орудовали “рекеры”, ложными огнями сбивавшие лоцманов с курса и вызывавшие кораблекрушения. Эстуарий с его ручьями и болотами был идеальным местом для того, чтобы прятать и перевозить контрабанду. “Аулерами”, к примеру, назывались те, кто нелегально переправлял через болотистую местность тюки шерсти. Из века в век эстуарий оставался царством лодочников-контрабандистов, вовсю пользовавшихся притоками и прочими водными путями. Прекрасные возможности для их ремесла предоставляли скалистые морские берега близ Рекалвера и Уитстебла. Другие контрабандисты проскальзывали, минуя таможенников, по речкам Суэйл, Медуэй и Янтлет-крик. Местами хранения могли служить пабы и церкви, а порой товары прятали под водой – в болотцах и ручейках. Дефо в “Путешествии по всему острову Великобритания” (1724–1727) пишет о Фавершеме: “Я не знаю ничего, чем прославился бы этот город, помимо пресловутой контрабанды”. В Эссексе, по слухам, джин продавался так дешево и в таком изобилии, что жители мыли им окна. В одном парламентском отчете говорится, что, как только корабль из Ост-Индии встает на якорь в устье Темзы, “к нему слетается рой контрабандистов и начинается настоящая ярмарка”. Помимо товаров, тут нелегально переправляли и людей, и занимались этим прямые наследники тех, кто в первой половине XVI века помогал просачиваться в Англию и обратно священникам-иезуитам, противившимся Реформации.

Количество и разнообразие товаров, проходивших через Лондонский порт, было таково, что процветали все виды воровства. До того, как в начале XIX века были созданы охраняемые доки для стоянки судов, годовая потеря дохода оценивалась примерно в 800 000 фунтов. Подозревали, что треть портовых рабочих замешана в тех или иных правонарушениях. Но, поскольку большая часть денег все же попадала в карманы лондонцев, нарушители полагали, что их поведение укладывается в понятия о честной торговле. Это было привычно, это была традиция. “Речные жаворонки” и “длиннофартучники” считали, что их ремесло имеет такое же право на существование, как труд матроса или лоцмана. Бондари и лихтермены называли кражу табака из больших бочек словечком “сокинг” и рассматривали ее как “добрый старый обычай”. Само собой, многие коммерсанты и клерки, связанные с речными перевозками, входили к преступникам в долю. Корабли и корабельные чины, с которыми можно было “договориться”, назывались “покладистыми”. Можно заключить, что Темза ощутимо способствовала формированию столичной преступности.

Река связана не только с преступлением, но и с наказанием. Не случайно ее называли сердитой и даже свирепой. Будучи огромной массой движущейся воды, Темза сама по себе исполнена разрушительного начала. Разливаясь, она приносит беду. Она может казаться жестокой, неумолимой. Шелли заявил однажды Томасу Лаву Пикоку, что “она несет с собой кровь и кости тысяч героев и злодеев, и вода несомненно имеет привкус тления”. Вся история реки подтверждает эти слова. Как гласит популярная баллада о бегстве в 1688 году жены короля Якова II,

Через Темзу сердитую в дождь и снегПустились они стремглав…

На Темзе много столетий разыгрывался жестокий ритуал “окунания”. Начиная по меньшей мере с раннего Средневековья, это было широко распространенное наказание, хотя в печатных изданиях упоминается не часто. Оно было слишком хорошо всем известно, чтобы подробно о нем писать. Подвергались ему, как правило, “сварливые бабы” за непристойную ругань, за привычку “пилить” мужей и поносить соседей. Жертву привязывали к особому креслу или табуретке и трижды окунали в реку. В Кингстоне для этого была предназначена специальная балка, торчавшая поверх средней арки моста. Впервые она была там укреплена летом 1572 года, когда миссис Даунинг, жену могильщика, трижды окунули “по самую макушку”, после чего приспособление, судя по всему, подолгу не простаивало: в том же году церковные старосты заказали новую табуретку. В последний раз в Кингстоне эту табуретку пустили в ход весной 1745 года. Как писала 27 апреля “Ивнинг пост”, “на прошлой неделе суд приговорил женщину, которая содержит пивную ‘Голова короля’ в Кингстоне, графство Суррей, к погружению в воду за бранчливость, и ее, согласно этому решению, посадили на табуретку и окунули в реку Темзу под Кингстонским мостом на глазах у двух или трех тысяч человек”. Табуретка, таким образом, прослужила 173 года.

Этот исправительный (но зачастую – смертельный) обряд был связан с представлением о речной воде как средстве ритуального очищения. В начале III века Тертуллиан, один из отцов церкви, писал о язычниках: “…они совершают омовение, веря, что делают это для рождения к новой жизни и освобождения от наказания за свое вероломство. Точно так же у древних всякий, кто запятнал себя человекоубийством, искал очистительные воды”. Нет причин сомневаться, что подобные ритуалы практиковались и на британской земле. Эти представления уходят в многовековую древность. С помощью Темзы, кроме того, устанавливали виновность или невиновность человека. Подозреваемого в преступлении по традиции заставляли выпить воды из колодца или реки, и считалось, что виновного вода отравляет, вызывая чаще всего водянку.

Если вода – родина богов, то она же – источник всякой справедливости. В 1646 году Кромвель приказал обезглавить верных королю защитников Уоллингфордского замка. “Пусть река возьмет их себе, – якобы сказал он, – пока они не осквернили землю, как король осквернил Англию”.

Рассказы о деревенской жизни в верховьях Темзы содержат много историй о ведьмах и их делах, и, безусловно, с районом Темзы таких упоминаний связано больше, чем с любой другой частью страны. Сохранилось немало имен и прозвищ: Бет Хайд, Полли Паккер, Минти Фруин, мамаша Даттон, старуха Маргарет, Элизабет Стайл, Урания Босуэлл, мамаша Хибблмир, Джейн “Кирпич”, бабушка Пантин. Однако у легенд об этих женщинах более глубокие корни, чем присутствие тех или иных “колдуний” в окрестностях реки. Ассоциация между Темзой и ведьмовством могла быть своеобразным отражением веры в нимф и русалок, населяющих речные воды, отзвуком поклонения самой праматери-реке. Если с Темзой связаны божества женского пола, то нечего удивляться, что демоны женского пола и женская зловредность составляют часть “пучка ассоциаций”.

Сильные традиции “ведьмовства” существовали в Хенли, Рединге и Уоллингфорде. Грибковый налет на вязах в долине Темзы назывался в XIX веке “ведьминым маслицем”, которое будто бы сбивали колдуньи своими волшебными мутовками. Калитки у тропы вдоль верхней Темзы часто делались из железа – якобы “от ведьм”. В обычае было также носить с собой вербену как средство против “совиной порчи” – болезни, которую, как считалось, вызывали ведьмы. Даже в 1946 году, согласно сообщениям, некоторые пожилые обитатели Криклейда еще носили в качестве защиты от сглаза гусиную ножку в матерчатом мешочке. К концу XII века относятся упоминания о ведьмовстве в Кембле, Апплтоне и Рединге. Длительное существование в неизменном виде подобных обычаев и верований, конечно, можно оспорить, ссылаясь на ненадежность источников и склонность к дурной исторической сенсационности, однако традицию, во всем ее объеме и весомости, сбросить со счета не так-то легко.

Судили ведьм, как правило, опять-таки на речном берегу. Одно из популярных мест находилось поблизости от “целебного ясеня” в лондонском Ричмонд-парке. И, разумеется, практиковался “Божий суд”. Подозреваемую в ведьмовстве бросали в Темзу со связанными руками. Если женщина плывет, значит, река отторгает ее и она виновна. Тонет – значит, невиновна. Но случалось, что казнили без всякой неопределенности. Первое упоминание о Лондонском мосте в официальных документах содержится в издании Codex Diplomaticus Aevi Saxonici и относится к 984 году. Там сказано, что за изготовление деревянного мужского образа была схвачена и приговорена к смерти ведьма. Ее “утопили, бросив в воду с Лондонского моста”. Река обеспечивала, как считалось, достойное наказание за прегрешение против духа. В упомянутом документе говорится об этой казни как о чем-то само собой разумеющемся, так что подобная расправа с “ведьмой” была, возможно, делом обычным. В XII веке двух женщин, связав их вместе по рукам и ногам, бросили в пруд, называемый Байкпул (близ нынешнего Кройдона), который был соединен с Темзой. Есть некое давно установившееся внутреннее сродство между рекой и тем, что мы называем “язычеством”.

Река в некотором смысле становится священной свидетельницей наказания. Вряд ли можно считать случайным, что два важнейших места казней на суше – Тайберн и Смитфилд – соседствовали с притоками Темзы, Тайберном и Флитом соответственно. Но существует и более прямая связь. В Дагнеме у Темзы стояла виселица, и ее использовали еще в 1780 году. Вешали и на Миллуолском берегу – это показано, в частности, на одной из гравюр Хогарта, посвященных судьбе “ленивого ученика”. Еще одна виселица располагалась близ Гринвича – там, где сейчас улица Багсбиз-козуэй; не исключено, что название происходит от слова bug (нечистый дух), и это заставляет думать, что место считалось нехорошим. Казнили на виселице, кроме того, близ Блэкуолл-пойнта и в неизвестном ныне месте у реки, называвшемся “ров висельников”. Знаменитый “ров висельников” имеется и в Манчестере – он соединял некогда реки Эрк и Эруэлл; связь между казнью и проточной водой не ограничивается, таким образом, Темзой. Около пристани Батлерз-уорф у Тауэрского моста в Темзу впадал Некингер – один из убранных ныне под землю притоков. Название означает “шейный платок дьявола”, иначе говоря, петлю. Можно предположить, что и там стояла виселица.

Самым известным местом расправы близ Темзы был, впрочем, “док казней”. Он, разумеется, не являлся доком в обычном смысле – там, можно сказать, становились на вечную стоянку люди. Вначале виселица находилась на том месте берега, где потом возник док св. Екатерины, но в XVI веке ее переместили ниже по течению – в Уоппинг. Еще позднее, когда была построена береговая дамба, виселицу переставили из западной части Уоппинга в восточную. Это привело к путанице по поводу ее местонахождения: по крайней мере два паба претендуют на честь быть расположенными в той самой точке. Приговоренных – по традиции, в основном тех, кому вменялось в вину пиратство, – выводили из тюрьмы (Ньюгейтской или Маршалси), и процессия, которую возглавлял чиновник Адмиралтейства с церемониальным серебряным веслом, направлялась к реке. Там осужденные, по выражению речного люда, “плясали пеньковую джигу”. Их тела затем обмазывали дегтем и подвешивали у воды. А после этого их, сковав железными цепями, прикрепляли к деревянному столбу на уровне нижней отметки отлива, и там они висели, пока прилив не омывал их трижды, как река омывала окунаемых “сварливых баб”. В “доке казней” вешали вплоть до 1834 года.

Существовали, кроме того, плавучие тюрьмы – печальное зрелище на Темзе на протяжении почти ста лет. Это были отслужившие свое корабли, переоборудованные под места заключения. Первая такая тюрьма появилась в 1776 году, последнее из этих судов сгорело летом 1857 года. “Дискавери”, “Ретрибьюшн”, “Белликё” – вот названия кораблей, где держали заключенных, которые в результате американской Войны за независимость, к несчастью, лишились возможности быть отправленными в Новый Свет. Многие тысячи их трудились на принудительных береговых работах в Детфорде, Вулидже, Чатаме и других местах, живя на кораблях, где их держали в оковах. Они населяли нижние палубы, по пятьсот-шестьсот человек на каждой (вновь прибывших определяли на самую нижнюю), и “страдания их, вызываемые беспрерывным звоном цепей, грязью и паразитами” доступны скорей воображению, чем описанию. Один заключенный утверждал, что “из всех ужасающих сцен, что я видывал, эта была самой тягостной… Ни с чем, кроме нисхождения в ад, это сравнить невозможно”. Так река стала преисподней. Причал в Детфорде называли в народе “доком мертвецов”. Когда заключенный умирал, труп относили в болотистую местность и кое-как закапывали. На заболоченных участках Пламстеда и Арсенала и ныне растет крапива с красными цветками; когда-то их называли “цветами заключенных”.

Были и другие тюрьмы около реки. Тюрьма Клинк располагалась в Саутуорке у Темзы; расстояние от речного берега до тюрьмы Флит составляло менее 100 м. Как место заключения использовался и форт Тилбери, а Миллбэнкская тюрьма (сейчас там территория галереи Тейт) была в свое время знаменитым “современным” учреждением, основанным на идеях Бентама. С воздуха и сейчас можно разглядеть восьмиугольный контур тюрьмы, а скульптура Генри Мура “Сцепленные воедино” стоит там, где заключенные садились на корабли, отправлявшиеся в Австралию. Темза становилась одним из последних образов Англии, которые они уносили с собой.

Глава 22

Речные труженики

В своем новаторском исследовании “Источники лондонского английского языка” Лора Райт перечисляет категории людей, которым в Средние века Темза давала заработок, – от таможенников Куинхайта и Биллингсгейта до вездесущих и незаменимых лодочников. Были “смотрители”, отвечавшие за состояние набережных и плотин; были гартмены, следившие за рыбными садками; были гэллимены, лихтермены и шаутмены – лодочники, плававшие на соответствующих типах судов; были “острожники”, бившие рыбу острогами. За порядком на реке следили водные инспекторы и помощники смотрителей. Серчеры (надзиратели) патрулировали Темзу в поисках нелегальных рыбных запруд, тайдмены (“приливные люди”) работали на затопляемых приливами участках берега.

Каждый из этих родов занятий просуществовал много веков, как и профессии, связанные с речной торговлей. Складские рабочие и грузчики были всегда, но в XVI веке на Темзе они подразделялись на множество категорий. Работали складские грузчики (элита) и грузчики со значками, грузчики, входившие в различные товарищества и артели. Существовало четыре “братства”, каждое из которых обладало монополией на определенный тип товаров. Вчастности, грузчики со значками пользовались монополией на все, что прибывало из Данцига и из Ирландии. Контроль над определенной сферой бизнеса, разумеется означал, что они получали некие особые привилегии и порой очень щедрую плату. Складским грузчикам за разгрузку ста квартеров (1,27 тонн) солода платили гинею, тогда как другие были рады получить за ту же работу 8 шиллингов 4 пенса. Река всегда была источником разграничений.

Труд, однако, был нелегким. Большую часть грузов носили на спине, так как по причалам и грубо вымощенным прибрежным улицам возить их фургонами или телегами было невозможно; часто товары прибывали в бочках, которые нужно было катить. Если ноша оказывалась велика для одного, ее вешали на палку, которую двое грузчиков клали себе на плечи. Работа шла медленно и обходилась недешево.

Произошло, помимо прочего, любопытное изменение статуса. К концу XVIII века репутация портовых рабочих опустилась очень низко, привлекательность этого занятия сильно упала. Между тем ранее речная работа слыла в целом хорошей, выгодной. Ленгленд в XIV веке писал, что речные грузчики “процветают”. Все грузчики XVII и начала XVIII столетий были полноправными членами городских корпораций и считались в рабочей среде “аристократами”. Но с конца XVIII по начало XIX века все резко изменилось. Одна из причин в том, что рабочая часть реки находилась в Ист-энде, который в те годы приобрел незавидную репутацию.

Можно утверждать, что первое промышленное сообщество в Англии выросло на берегу Темзы. Докеры и грузчики, инженеры и складские рабочие, лодочники и ломовые извозчики, кузнецы и кожевники, клерки и подрядчики – а наряду с ними представители множества вспомогательных профессий: трактирщики и прачки, лавочники и лоточники, бакалейщики и проститутки, торговцы судовыми припасами и устричники – составили многотысячное рабочее население, сконцентрировавшееся в Ист-энде на сравнительно небольшом пространстве. Было подсчитано, что в Шадуэлле примерно 60 % мужского населения составляли моряки и лодочники, еще 10 % занимались строительством и ремонтом судов. У реки наблюдалось большее разнообразие профессий, чем в любой другой части города. В результате, за возможным исключением Севен-Дайелз, Ист-энд был самым густонаселенным районом Лондона. Айл-оф-Догс, к примеру, был в XIX веке усилиями знаменитого строителя Уильяма Кьюбитта тесно уставлен маленькими домиками для рабочих и их семей.

В том столетии работа в лондонских доках считалась самой низкооплачиваемой, неквалифицированной и нерегулярной из всех возможных. Ни то, ни другое, ни третье, строго говоря, не соответствует действительности. Докеры зачастую зарабатывали больше, чем, например, лондонские возчики, и для тех, кто мог делать тяжелую работу, ее было вдоволь. Она считалась, однако, неквалифицированной и грязной, считалась уделом людей низшего пошиба, не способных ни к чему иному. Трудовая Темза – это были пыль и слякоть, грязь и дым. Лица иных грузчиков были синими от индиго или черными от угольной пыли, от их одежды шел въевшийся запах того, что они перетаскивали. На них, кроме того, падала тень дурной в целом репутации лодочников и барочников. Река ассоциировалась с распущенностью и сквернословием, с контрабандой и воровством. Работа на ней или около нее в любом случае пятнала человека.

Это был особый мир со своим языком и своими законами. От матросов-китайцев в опиумных курильнях Лаймхауса до контрабандистов на малярийных отмелях устья речные люди не подчинялись никакой цивилизованной системе ценностей. Чужеродный мир Темзы вливался в их души. Эта чужеродность выражалась в самом сленге лондонских доков, основанном большей частью на произнесении слов задом наперед. Этот сленг повлиял и на рифмованный сленг кокни, так что жизнь Темзы напрямую подействовала на язык лондонцев.

От реки произошли и другие пласты сленга. Тех, кто работал на зерновых складах Миллуолских доков, называли toe-rags (портяночниками). Впоследствии это выражение распространилось как презрительная кличка. Лихтермены Лондонского порта называли лихтерменов, работавших ниже по реке, chalkies (меловыми) или carrot crunchers (грызущими морковь). Портовые грузчики, работавшие в Суррейских доках, назывались stevedores – от испанского estibador (грузчик, упаковщик).

Печатные источники XIX века раскрывают перед нами пестрый трудовой мир доков с толпами поденщиков у ворот, ождающих работы в 7.45 утра. К их числу принадлежали неимущие беженцы, банкроты, отставные солдаты, промотавшиеся джентльмены, уволенные слуги, бывшие заключенные. “Аристократами” доков были четыре-пять сотен постоянных рабочих, получавших регулярное жалованье. Число поденщиков при этом составляло примерно 2500. Генри Мейхью в книге “Труженики и бедняки Лондона” (1849–1850) рассказывает о тех, кто стоял у ворот доков в надежде получить работу: “Одни в сюртуках, наполовину вышедших из моды и порванных на локтях, в просвечивающих через дыры грязных рубашках; другие в засаленных охотничьих костюмах, с красными прыщавыми лицами; третьи в аристократических лохмотьях; четвертые в черном, выцветшем до ржавого оттенка; пятые с модными воровскими завитками волос под щегольской кепчонкой”. Работа, которую они стремились получить, становилась все более неприятной. Например, из-за риска пожара подъемные краны нельзя было приводить в движение силой пара, и ее заменяли ступальные колеса. Шесть-восемь человек входили внутрь деревянного цилиндра и, держась за канаты, вращали его ногами. За час они могли сорок раз поднять груз весом в тонну примерно на 8 м. Эта часть речной жизни была неведома тем, кто знал Темзу с более картинной стороны.

Существовали и другие виды работы. Дреджеры, или “речные искатели”, высматривали в воде предметы, упавшие за борт того или иного из бесчисленного множества плававших по Темзе судов. Пренебрежительное словечко “тош” (ерунда) произошло от деятельности “тошеров” – лодочников, искавших в реке плавающие обломки или то, что было выброшено за борт при опасности кораблекрушения. На затопляемых берегах трудились “жаворонки”, немалую часть которых составляли дети и древние старухи, проводившие дни за сбором в грязной жиже кусочков угля, металла и дерева. Дождавшись, когда отлив обнажит берег, они разбредались во все стороны; Генри Мейхью пишет, что они молча, “с бесстрастно-несчастным видом шлепали по грязи, сгорбясь и пристально глядя себе под ноги”.

Они принадлежали к числу тех беднейших из бедных, кто, обитая в прибрежных дворах и проулках, ходили, “едва прикрыв наготу неописуемой рванью; тела их были перепачканы речной слякотью, лохмотья их затвердели как доска от грязи всевозможных видов”. Вот каковы они были – люди реки.



Много было на Темзе и гораздо более древних профессий. Например, история реки – это отчасти и история моряка. Эта профессия не претерпела за столетия заметных изменений, хотя перемены в одежде моряков очевидны. В саксонский период они одевались в красное и синее (датские мореплаватели – в черное), но в Средние века они уже носили кожаные безрукавки и костюмы из грубого сукна. В XV веке на них можно было увидеть стеганые куртки и кожаные нагрудники; им давали также кожаные шлемы. В XVI столетии они ходили в коротких куртках белого или голубого цвета и широких, мешковатых брюках; вместо шлемов они начали носить плоские меховые шапки на манер паломников. В конце XVII века мода опять изменилась: появились брюки в полоску, короткие камзолы и ботинки с пряжками. Джон Филдинг-младший писал в 1794 году в своем “Новом лондонском соглядатае” о моряках Уоппинга, что их “манера жить, разговаривать, вести себя, одеваться настолько необычна для них же самих”, что они образовали некую особую расу. В начале XIX века они стали носить брюки клеш, жилеты и полосатые матросские рубахи с открытым воротом; костюм дополняли короткая куртка и черный шелковый шейный платок.

Среди бурлящей человеческой массы на реке и около нее были и более специфические категории: грузчик, носильщик, палубный матрос и множество других. Но особое место занимает фигура лодочника, прославленного в песнях и всевозможных историях как олицетворение реки в ее нижнем течении. Традиционно его считали человеком буйным, неотесанным, угрюмым и грубым на язык.

Корпорация лодочников была создана в 1555 году, но профессия эта, конечно же, гораздо старше. Сохранился, например, документ 1293 года, где лодочников, перевозивших людей между Лондоном и Грейвзендом, обвинили в том, что они “берут с путников непомерно против их воли”: вместо обычного полупенса – целый пенс. Подобные жалобы звучали столетие за столетием. В анонимной поэме начала XV века “Лондон-разоритель” автор посещает Лондон:

Я в Биллингсгейт отправиться решил.– Садись! – гребец мне с лодки закричал.Его я по-хорошему просил,Чтобы три шкуры он с меня не драл.Но он меня и слушать не желал.– Два пенса! – повторял и повторял.

Была, кроме того, проблема перегрузки. В XIV и XV веках лодочников нередко судили за то, что они брали более трех пассажиров. Им также было запрещено оставлять лодку на южном берегу Темзы, где ее могли присвоить “воры и злоумышленники”. Это ясно показывает, что два берега реки пользовались разной репутацией, что она служила неким рубежом, как и в те далекие дни, когда она разделяла враждующие британские племена. Ограничения вводились и позже: например, в середине XVII века вышел запрет на перевозку людей по воскресеньям. “Возвращаться домой водным путем в день Господень” сочли “осквернением дня сего”, и на обоих берегах Темзы поставили солдат, чтобы арестовывали нарушителей. Тут есть о чем задуматься: почему путешествие именно по воде, а не по суше было объявлено нечестивым? В связи с этим стоит упомянуть, что в XIX столетии существовало “Общество распространения религии среди лодочников, барочников и иных речных работников”.

Существовало, однако, важное разграничение: лодочниками (watermen) считались те, кто перевозил по реке людей на барках и уэрри, тогда как лихтерменами называли тех, кто перевозил грузы. У лодочников, как и в большинстве иных речных профессий, секреты мастерства передавались от отцов к сыновьям. Приходилось изучать науку приливов, различия между участками реки, воздействие ветра и течения; в любом месте надо было уметь оценить на глазок глубину.

В конце XVI века на Темзе, по некоторым оценкам, трудилось около трех тысяч лодочников, но к началу XVIII столетия их количество возросло до восьми тысяч. К концу века их стало уже двенадцать тысяч, в том числе две тысячи учеников. Другие авторы, однако, приводят куда более высокие цифры: что в XVI веке количество лодочников Темзы составляло двадцать тысяч, а в XVIII веке – сорок тысяч. Все эти оценки, так или иначе, приблизительны. Самое важное – это доминирующее положение речного транспорта. Энергия Лондона, как и страны в целом, была энергией реки. В XIX столетии, однако, число лодочников стало уменьшаться: на Темзе возникли новые виды транспорта, ее пересекли новые мосты – в частности, мост Ватерлоо, построенный в 1811–1817 годах; Мейхью в 1850 году оценил количество лодочников в шестнадцать тысяч.

Они должны были носить бляху на рукаве, но, помимо бляхи, их отличали по особой короткой куртке и шляпе. Самый известный из них – “лодочник-поэт” Джон Тейлор – признал, что “немало в Корпорации нашей людей грубых, неотесанных”, но затем принялся оправдывать их поведение грубостью пассажиров. Кого бы ни пришлось везти – головореза или щеголя – он “не сядет, не разразившись потоком ругательств новейшей чеканки”. Тейлор жалуется далее: “Он орал не умолкая: греби, греби, греби, чтоб тебя холера взяла, греби!.. А когда его подлейшество высадился, где ему нужно было, он велел мне ждать: мол, скоро вернусь, поедем в другое место”. Ожидание, как обычно, было напрасным.

Лодочников подстерегали и другие опасности. Например, в XVII и XVIII веках их насильно забирали во флот, где они ценились благодаря своим водным навыкам. В конце XVIII века Чарльз Дибдин сочинил знаменитую песню о переживаниях лодочника-рекрута:

Уж по Темзе величавойВ лодке мне не проплывать,У Челсийской переправыВ руки веслышки не брать…

Но, каковы бы ни были их горести, лодочников Темзы обычно считали людьми низкого пошиба, достойными осуждения. Есть знаменитый рисунок Томаса Роулендсона “Лондонские неприятности” (1807), где изображена группа настырных лодочников в характерных шляпах и с бляхами, осаждающих пожилую даму, которая спускается к реке в Уоппинге. “Весла! Весла! Весла! Весла!” – орут они наперебой.

Еще более неприятной публикой, по распространенному мнению, были речные барочники. Они управляли судами, на которых временами и жили. Барки по-иному назывались “судами для каналов”, “обезьяньими лодками” и “вассерами”. Барочники славились драчливостью и едким остроумием. Утверждают, что Ричард Бертон, печальный автор “Анатомии меланхолии”, мог развеселиться только у оксфордского моста Фолли-бридж, где он любил слушать разговоры барочников. Как писал один историк Оксфорда, “под конец ничто не могло его рассмешить, кроме одного: спускаясь к подножию моста в Оксфорде, он слушал, как барочники ругают и клянут друг друга на чем свет стоит, и тогда он хватался за бока и хохотал от души”. Барочники, кроме того, отлично владели редкими способами рыбной ловли и считались умельцами по части сбора и смешивания целебных трав. Они хорошо знали места вдоль берега, где эти травы росли, и продавали их в городах. Барки зачастую были весело раскрашены и расписаны яркими речными пейзажами. Как цыгане, которые некогда вставали у Темзы табором, барочники были особой кастой, где заключалось много внутренних браков. От жителей прибрежных деревень они держались в стороне, и каждая из двух групп относилась к другой с недоверием и презрением. Деревенские по существу приравнивали барочников к цыганам, виня и тех и других во всевозможных проступках и кражах – например, в воровстве утиных яиц. В 1600 году о барочниках отозвались как о “пьяных оборванцах”.

В какой-то мере репутацию “лихих людей” барочники заслужили. В 1725 году, когда близ Рединга была сооружена система шлюзов, один из управляющих речным хозяйством получил письмо с угрозами, кончавшееся так: “Твоих людишок всех утопить следоваит так што берегис пока не позно холера на твою голову. Придеш добра не жди. Барошный народец”. В официальных документах о них упоминается нечасто. Но в 1804 году Комиссия по навигации на Темзе провела подзаконный акт, касающийся жалоб “джентльменов и прочих лиц, кои плавают по реке для удовольствия или иных целей”, на угрозы, помехи и обиды со стороны барочников.

Речных тружеников вообще часто обвиняли в свирепости. Как замечает Джером К. Джером, “люди, обладающие на суше мягким и кротким характером, становятся грубыми и кровожадными, как только попадают в лодку”[38]. Стенограмма заседания парламентского комитета, рассматривавшего акт 1884 года об охране Темзы, дает представление об одной из важных сторон восприятия реки обществом:

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. К какой категории лиц относится ваша жалоба?
СЭР ГИЛБЕРТ. Я часто задавался вопросом: являются ли эти люди дикарями от рождения, или же они становятся дикарями, когда попадают на реку?
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Какая часть лиц, использующих Темзу таким образом, заслуживает данного вами названия “дикарей”?
СЭР ГИЛБЕРТ. Определенно могу сказать, что это не рабочий класс… Я считаю, что это класс дикарей, произведенных на свет намеренно. И с каждым годом, в течение которого эти дикари используют реку, их число увеличивается.


Сборщиками мостовой пошлины и шлюзовиками тоже немало интересовались, и на их счет высказывались. Сборщик пошлины на мосту был очевидным объектом бесчисленных оскорблений со стороны тех, кто не желал платить за проход (первоначально цена составляла полпенса в будний день и пенс в воскресенье). Под покровом ночи ему могли вложить в руку грязь или камешки. Бродяга мог вручить ему полпенса и, дождавшись, когда он откроет ворота моста, дать сигнал ватаге таких же бродяг, чтобы те прорвались, не платя. Сборщик пошлины всегда был непопулярной фигурой. С началом автомобильной эпохи он стал чувствовать себя еще менее уютно. Когда один водитель на Мейденхедском мосту отказался платить положенные восемь пенсов, сборщик пошлины выхватил из машины подушку, продал ее затем за три шиллинга и в конце концов вернул хозяину только три пенса, ссылаясь на “дополнительные расходы”. Это было каплей, переполнившей чашу терпения. В полночь 31 октября 1913 года толпа из пятисот человек, подойдя к мосту, заставила муниципальных рабочих разобрать ненавистные ворота. Сборщиков пошлины на лондонских мостах называли tipstaffs (приставами). Они служили до 1879 года, когда большинство лондонских мостов были наконец объявлены “бесплатными и открытыми для публики на все времена”.

В отличие от сборщиков мостовой пошлины, “шлюзовые приставы” существуют и ныне. От истока до Теддингтона (т. е. на участке, не подверженном приливам) действует сорок пять шлюзов. Первые шлюзы с камерами и земляными бьефами были сооружены в Иффли, Сандфорде и Свифт-Диче в 1635 году. В XVII столетии наблюдалась вспышка интереса к прогрессу и практическим усовершенствованиям, особенно в том, что касалось облегчения хода коммерции. И не было никаких причин, чтобы Темза не была подчинена тем же принципам. Так что за этими шлюзами последовали другие.

Всякое судно, проходя шлюз, должно было платить пошлину, и это вызывало огромное недовольство. Вновь вспыхнули старые споры о том, не дана ли вода Богом и природой всем людям в свободное пользование. Шлюзы впоследствии стали называть “шлагбаумами Темзы”. Так или иначе, с 1770-х годов в нескольких местах вдоль реки началась настоящая строительная лихорадка; первый из новых шлюзов (Боултерз-Лок) начал действовать в 1772 году. Его якобы спроектировал Хамфри Гейнсборо, брат знаменитого художника, и если это правда, Хамфри оказал на речной пейзаж большее влияние, чем его прославленный родич.

Шлюз – это, грубо говоря, участок реки, отделяемый с обеих сторон затворами. За столетия прицип как таковой мало изменился, хотя оборудование было сильно усовершенствовано. Затвор должен быть достаточно прочным, чтобы сдерживать тысячи тонн воды. Баскот – самый маленький шлюз на Темзе, Теддингтон – самый большой, Боултерз – самый загруженный. В Теддингтоне, ниже которого начинается зона приливов, с южного берега можно увидеть маленький лодочный шлюз, шлюз для катеров и шлюз для барж. На этом участке реки движение судов такое интенсивное, что шлюзы работают почти непрерывно.

На протяжении двух последних веков шлюзовики, в отличие от сборщиков мостовой пошлины, обычно слыли людьми приветливыми и добродушными. Их домики, окруженные цветами, выглядели очень живописно. Работники шлюзов ассоциировались со скрипом затворов, скрежетом лебедки, плеском и бурлением медленно поднимающейся или опускающейся воды. Персонажу книги Элспет Хаксли “Огненные деревья Тики” (1962) задают вопрос: “…кем, если совсем-совсем начистоту, он бы хотел быть? Подумав, Иэн ответил, что его заветное желание – быть шлюзовиком на Темзе. ‘Там я стоял бы среди моих флоксов и львиных зевов и глядел бы, как жизнь чинно проплывает мимо’”.

Это хранители и смотрители реки, поддерживающие на ней порядок и вводящие ее в разумные рамки. До нас дошли имена некоторых из них, живших еще в XVIII веке: Кейлеб Гулд трудился на шлюзе в Хэмблдине, Джордж Кордери – в Темпле; были среди них и женщины – например, вдова Хьюитт с Каллемской переправы и вдова Уолтерс из Уитчерча, наверняка продолжавшие дело покойных мужей. В марте 1831 года вышло постановление, что женщины не имеют права работать смотрительницами шлюзов, но это правило, видимо, не всегда соблюдалось.

Кейлеб Гулд был своего рода легендой. Позади дома у него стояла большая хлебная печь, и он продавал хлеб проплывавшим барочникам. Он носил длинное пальто с множеством пуговиц и каждый вечер на ужин ел луковую кашу. Может быть, эта каша объясняет странные слова Крота в самом начале “Ветра в ивах” Грэма: “Луковый соус! Луковый соус! – бросал им Крот, и это звучало довольно глумливо…”[39] Смотритель Шиплейкского шлюза в 1880-е годы, известный как мистер Садлер, был пчеловодом, изготовителем декоративных ульев и большим любителем роз. Он, кроме того, писал стихи о пчелах, розах и жизни на Темзе. Вот что он говорит о прилегающей к шлюзу местности:

Отсюда близко город Рединг –Всего лишь за двумя полями.Он славится своим печеньем,И соусом, и семенами.

Некоторые шлюзовики утонули, исполняя свои обязанности, – случалось и такое. Один из них (по меньшей мере) кончил в сумасшедшем доме.



Существовала еще такая должность, как смотритель плотины. Темзу запруживали с тех незапамятных пор, когда люди только начали пользоваться ее водами. Не случайно в одном старинном английском стихотворении об утомленном труженике говорится: “усталый, как запрудная вода”. Плотина всегда таит в себе опасность. Она перегораживает реку и регулирует ее течение или направляет ее по иному руслу. Первые плотины делались из бревен и хвороста и служили примитивными препятствиями, повышавшими уровень воды выше по течению. Затем стали делать две параллельные “изгороди” и заполнять промежуток камнями. Еще позднее плотины приняли вид деревянного моста, ниже которого по дну проходило громадное бревно – “порог”. Между мостом и “порогом” шли вертикальные деревянные доски, так что вся конструкция напоминала забор. Когда надо было пропустить судно, доски убирали, и судно подхватывала возникшая водная струя. Смотрители этих плотин тоже требовали с лодочников пошлину и вскоре стали самыми ненавистными людьми на Темзе.

Были и другие типы речных преград. Запруды, которые строились для водяных мельниц, создавали сильную струю, вращавшую колесо. Рыбаки опускали в реку верши. На ранних стадиях использования реки мельничные запруды и верши были обыденным явлением, но с самого начала они мешали судоходству, поэтому властители смотрели на них косо. В правление Ричарда I городу Лондону была дарована хартия, где говорилось, что “все преграды для тока Темзы надлежит убрать, где бы они ни были”. Восемнадцать лет спустя плотины были вновь запрещены Великой хартией вольностей. В тридцать третьей статье этого документа, подписанного у Темзы, говорится: “Все запруды на будущее время должны быть полностью сняты с Темзы, и с Медуэя, и по всей Англии, кроме берега моря”. Столь частое повторение запрета наводит на мысль, что его не исполняли. При Ричарде II снова было велено ликвидировать все плотины, но указа опять-таки не послушались. В 1405 году лорд-мэр Лондона сэр Джон Вудкок распорядился разобрать все запруды ниже Стейнза, но вскоре они вновь появились. Их повсеместность показывает, насколько благополучие людей зависело от запруживания реки. Генрих VI издал указ, запрещающий “прикреплять сети к чему-либо над реками”, а Эдуард IV повелел штрафовать на 100 марок любого владельца запруды. Все эти меры не дали результата. Темза – река чрезвычайно консервативная.

В сравнительно тихих водах верховий обычно строили только запруду, тогда как ниже по течению ее, как правило, соединяли со шлюзом. В XVIII и XIX веках рядом нередко стоял домик смотрителя, служивший, бывало, и гостиницей для усталых речных путников. Зачастую в таком месте сооружался еще и примитивный пешеходный мост. Впоследствии запруды стали выходить из употребления, и многие из них в XIX столетии были разобраны. Часто их заменяли шлюзами, однако во многих случаях шлюз и запруда по-прежнему соседствовали друг с другом. Пешеходные мосты строились также на месте старинных примитивных бескамерных шлюзов.