Ливерпуль мог похвастаться достойным, хоть и мрачным прошлым, но в нем не предвиделось никакого будущего, пока, как по волшебству, там не появилась четверка спасителей. The Beatles шли в клуб Cavern долгой и извилистой дорогой. В конце 1950-х Джон Леннон, бунтарь-музыкант рабочего происхождения и с воспитанием среднего класса, основал скиффл-группу Quarrymen («Камнетесы»). Когда вежливый Пол Маккартни предложил играть вместе, Леннон встал перед выбором: талант молодого музыканта очевидно представлял некую угрозу ему лично, но безусловно очень обогатил бы звучание коллектива. Позже к ним присоединился друг Маккартни Джордж Харрисон; рекомендацией ему служило лишь спокойное дерзкое остроумие и «упорное желание учиться». Будущим звездам недоставало лишь барабанщика. На самом деле поиски барабанщика, да еще такого, чтоб из него вышел настоящий «битл», заняли у группы почти три года. В эти годы музыканты работали в Гамбурге. До сих пор их карьера ничем не выделялась. Одни конкуренты даже жаловались на решение импресарио Алана Уильямса нанять «никчемную группу типа Beatles». Однако именно в Гамбурге они и превратились в собственно «битлов». Вынужденные тягаться в популярности с еженощными драками в баре, они четко поняли, что играть музыку – значит ублажать публику. Или нет. Они вернулись в Ливерпуль в 1961 году, закаленные и крепкие. Сложившийся авторский тандем Леннона и Маккартни представлялся даром богов более поздним комментаторам: небольшой поэтический гений (Леннон) сплавился с большим музыкальным даром (Маккартни). Теперь им требовался только менеджер – достаточно дальновидный, чтобы увидеть это.

И он появился в обличье Брайана Эпстейна, обаятельного и талантливого продавца, владельца магазина пластинок в Ливерпуле. Придя по приглашению в Cavern, он был совершенно околдован звучанием группы и предложил себя в качестве управляющего. «Ну лады, Брайан, – сказал в своей типичной снисходительной манере Леннон, – управляй нами». «Группы гитаристов, Брайан, – констатировал один невпечатлившийся продюсер, – с ними почти покончено». Казалось, так и есть. Звукозаписывающие лейблы не оценили ни музыку The Beatles, ни тем паче их едкий юмор. Decca, самая большая из компаний, отказала им. Однако оставался Parlophone, где заправлял Джордж Мартин, классический музыкант по образованию, привыкший к звучанию оркестров и периодически допускавший какие-то новинки. Мартин разглядел их талант и, недавно поработав с Goons, забавлялся их непочтительными манерами. Когда в конце одной студийной сессии он спросил, есть ли что-то, что им не нравится, Джордж Харрисон ответил: «Ну, для начала мне не нравится ваш галстук».

Конечно, им приходилось ездить с турами и исполнять одни каверы, но затем они представили Мартину песню собственного сочинения – Love Me Do. Мартин объявил ее «странной маленькой погребальной вещью». Когда ее впервые услышал Кит Ричардс из The Rolling Stones, он испытал «физическую боль», и наверняка многие бы с ним согласились. По более поздним стандартам она и на песню-то не тянула, но все же заняла почетное семнадцатое место в чартах.

Старыми знакомыми в любом доме, как выразился Мартин, битлов сделала композиция How Do You Do It?. Однако их это не устраивало – надоело играть чужие песни. У них есть своя, заявили они, – Please, Please Me. Когда они закончили, Мартин через громкоговоритель возвестил: «Мои поздравления, джентльмены. Вы только что записали свой первый Номер Один». Так и вышло. С первых же нот вся песня – каскад приподнятого возбуждения и те неповторимые гармонии, которые скоро станут визитной карточкой Beatles. Написанная в основном Ленноном, она была спета с акцентом северо-восточных штатов, как делали в то время все британские музыканты. Аранжировка тоже имела явный американский налет, но при этом была сугубо английской. «Риф» на губной гармошке в начале этой рок-композиции почти в точности имитирует самый английский из звуков – перезвон церковных колоколов.

Наконец они докопались до золотой жилы. From Me to You, She Loves You и I Want to Hold Your Hand – все они поднимались на вершины чартов. Концерты проходили под «непрерывный крик» обезумевших фанатов. Соблазнив Соединенное Королевство, битлы завоевали Соединенные Штаты, появился феномен так называемой «битломании». Поговаривали, что британские группы 1960-х просто предлагали американцам американскую музыку, лишенную всяких нелицеприятных политических ассоциаций. И все же США получали определенно английскую версию, где ритмы, мотивы, традиции и проблемы были сугубо английскими. К этому времени любых ливерпульских музыкантов «отлавливали», а затем обхаживали. За «мерсийским» звуком последовал «брамбит» и «тоттенхемское» звучание. Надежда воссияла для всех. За Beatles последовали Kinks, Rolling Stones, Yardbirds, Troggs, Dave Clark Five, Animals – и все не только исполнители, но и авторы.

Людям определенного возраста этот период английской музыки хорошо известен. Что раньше удивляло, теперь стало хорошо знакомым, однако музыка и тексты все равно кажутся свежими. Таков был вклад этих музыкантов – в 1960-е и на много лет вперед.

* * *

Rolling Stones и Beatles дружили между собой, хотя не всегда с охотой, а Kinks не дружили ни с теми, ни с другими. Колючие и напористые, они не очень-то легко заводили друзей. Gerry and the Pacemakers знали битлов с самого начала. The Who не знали никого. Однако смысл заключался отнюдь не в дружбе, а скорее в продуктивном соперничестве.

На Beatles повлиял рок-н-ролл, Rolling Stones были скорее блюзовой группой и никогда не теряли из виду эти свои корни. К тому же между командами лежал маленький, но критичный возрастной зазор. И Леннон, и Маккартни были тедами, а Джаггер и Ричардс принадлежали к иной породе, порожденной 1960-ми, – «модам».

Сам термин происходит от слова «модернист»; в отличие от тедов моды считали себя наследниками американских битников, иными словами – они происходили из среднего класса. Правда, они не то чтобы кричали об этом на каждом углу, скорее следовали тренду, заданному в предыдущую декаду, то есть имитировали манеры и манерность улицы, например, отращивая длинные волосы в подражание давно канувшим в Лету художникам из Челси. Однако гнусавое тягучее произношение было их изобретением, и Мик Джаггер служит в этом отношении образцовым примером. По словам одного радиожурналиста, его акцент копировали «почти все происходящие из среднего класса ученики частных школ страны».

Что же касается насилия, то моды с гордостью продолжили традиции тедов. Вынося приговор одному из модов, мировой судья Джордж Симпсон произнес обличительную речь, достойную Кромвеля: «Эти длинноволосые, психически неустойчивые, мелкие мерзкие бандиты… явились в Маргейт с явным намерением навредить собственности и жизни его жителей».

Поначалу Rolling Stones ни в каком отношении не могли по-настоящему тягаться с битлами. Музыканты под руководством Брайана Джонса были безусловно талантливы и самобытны, но также – вторичны, и их вполне устраивали переработки забытой классики родом из дельты Миссисипи. Их новый менеджер Эндрю Луг Олдэм имел на группу другие планы: они должны стать «антибитлами». Он выдавал слоганы наподобие «Beatles хотят взять вас за руку; Stones хотят сжечь ваш городок!» или «А вы бы выдали дочь замуж за одного из “роллингов”?». Кроме того, он строил особые планы на Мика Джаггера; его внимание привлек не лидер, а фронтмен. Брайан Джонс не мог или не хотел писать песни в новом стиле, считая его низкопробной коммерческой чушью. Однако Луг Олдэм предвидел, что его протеже сгинут в небытие, если не последуют за Beatles и не начнут сочинять свое. К середине 1960-х все известные команды выдавали свой материал – другого выбора просто не было. Битлы не только открыли эти двери другим музыкантам, но непреднамеренно подстегивали их войти. Ни у Джаггера, ни у Ричардса не было инстинктивной, естественной склонности писать песни. Все изменилось начиная с Satisfaction. По легенде, эта композиция родилась из сна. Инструментальное гитарное вступление, «запил», звучит тревожно, погребально, почти угрожающе. Резко взлетая и падая, оно словно рычит: «Я буду ждать тебя!»

40

Эта спортивная жизнь

Весьма маловероятно, чтобы Гарольд Вильсон, как бы он ни превозносил молодость, симпатизировал этой новой музыкальной эстетике. Однако он чувствовал некую общность с земляками-северянами. Это побудило его представить Beatles к награждению орденом Британской империи за их «вклад в экспорт». Королева согласилась, и в 1965 году Джон, Пол, Джордж и Ринго получили свои маленькие золотые кресты. О ее величестве они отозвались так: «Она была классная, как мамочка всем нам». Один возмущенный ветеран отослал обратно свой орден в знак протеста, что такую награду вручили «вульгарным ничтожествам». Однако даже те, кто относился к группе с большей снисходительностью, должно быть, соглашались с Мурхаусом: «Однажды это все закончится. Мы окончательно заездим пластинки с She loves you».

В политике, как и в музыке, все всегда неопределенно. Учитывая парламентское превосходство всего в пять мест, Вильсон не мог приняться за переделку Британии в тех масштабах, о которых мечтал. А мечты у него были поистине олимпийские. Поток пособий для наиболее уязвимых групп населения в 1964–1965 годах сейчас представляется какой-то беспрецедентной благотворительностью. В 1965 году ввели выплаты по сокращению. Количество муниципальных домов возросло со 119 000 в 1964 году до 142 000 в 1966-м. Закон о защите от выселения гарантировал, что арендаторам больше никогда не придется бояться стука в дверь ранним утром. Совет по производственному обучению стал подспорьем для многих поколений рабочих. Закон о трудовых конфликтах 1965 года восстанавливал юридическую неприкосновенность лидеров профсоюзов. А Закон о расовых отношениях сделал преступлением любую дискриминацию по расовому признаку. Очень показательно, что пенсии вдов в 1966 году утроились. Священный колодец излился и обратился в реку золота. Проправительственному большинству требовалась вся возможная поддержка, но никто не ставил под вопрос благие намерения Вильсона и его коллег. Их глубочайшим желанием было развернуть купол социального государства гораздо шире, чем когда-то задумывали Беверидж и даже Беван. К 1965 году социолог Т. Х. Маршалл уверенно говорил о новом консенсусе: все сошлись на том, что государство должно заботиться о своих гражданах.

Сам Вильсон попал из Хаддерсфилда на Даунинг-стрит благодаря образованию, и он хотел дать эту возможность всем. Процент ВВП, потраченный на образовательные инициативы, превзошел долю оборонных расходов. Построили 30 новых политехнических вузов. Ввели бесплатные школьные обеды. Количество обучающихся на педагогов резко возросло, количество студентов ежегодно увеличивалось на 10 %. Вильсон надеялся, что вскоре каждый гражданин получит доступ к трехступенчатому обучению в какой-либо форме. В 1969 году начал работу Открытый университет: если у вас все же не получалось пойти в вуз, вуз приходил к вам. Мечта о всеобщем образовании была не так уж радикальна, как казалось, но ей все равно не суждено было воплотиться. Вместо этого Вильсону предстояло совершить шаг, из-за которого работники образовательной сферы, политики и родители воюют друг с другом до сих пор.

12 июля 1965 года Энтони Кросленд представил план средней общеобразовательной системы, в которой было бы покончено с противоречивыми экзаменами в 11 лет. Многие люди окончили средние школы для одаренных, «грамматические», где уровень обучения превосходил частные школы; но для тех, кто провалил вступительные «11-плюс», обучение в «современной средней» только углубляло чувство собственной неполноценности. Трудно было однозначно определить личное отношение премьер-министра к вопросу. Внешне он обещал Кросленду полную поддержку, но по-человечески ощущал себя загнанным в угол левыми лейбористами. Поговаривали, что он даже как-то бросил – мол, грамматические школы уйдут только «через мой труп». Проблема приобрела еще большую остроту, когда превосходство в плате общин свелось к одному парламентарию. Более того, платежный баланс оказался наихудшим со времен войны. Правительству необходимо было выйти к народу.

В кабинете, как и в партии, преобладала сонная, неторопливая и даже скучная атмосфера – еще одно проявление заразительной самоуверенности Вильсона, которую блестяще подчеркивала явная непопулярность нового лидера оппозиции Эдварда Хита. От Вильсона шла уверенность и легкость, Хит же представал неловким, настырным и занудным. Да и кто вообще ожидал выборов менее чем через два года после предыдущих? Ричард Кроссман вспоминал, какое царило настроение в день его переизбрания, в день «устойчивой, идеальной избирательной погоды… Мы и никто иной находились на вершине мира». Общество согласилось, и лейбористы вновь сформировали правительство, увеличив количество своих депутатов на целую сотню.

Однако это прекрасное утро омрачали тревожные знаки. Канцлеру Джиму Каллагэну пришлось разбираться с потрепанным фунтом, и впервые люди начали произносить вслух, хоть и шепотом, запретное слово «девальвация». И только нарисовалась эта новая угроза, как от долгого сна пробудилась другая, старая – воинственный настрой профсоюзов. Национальный союз моряков, НСМ, выступил по поводу работы в выходные. Забастовка судостроителей могла привести лишь к ущербу британской морской торговле, возможно – катастрофическому, к тому же обратила бы в полную чушь политику добровольного ограничения доходов Джорджа Брауна. Он установил предел роста зарплат в 3,5 %, тогда как рабочие просили 17. В отчаянной попытке выйти из тупика Вильсон заговорил о «политически ангажированных людях… твердо намеренных в нынешней ситуации оказывать закулисное давление, втягивая рабочих и их семьи в неприятности, подвергая опасности всю отрасль и благосостояние нации вообще».

Навешивание вины на коммунистов сработало, забастовку отменили, но эта победа досталась дорогой ценой. Она совершенно не помогла фунту и к тому же подкосила популярность Вильсона среди левых заднескамеечников и внутри собственного кабинета. Это, в свою очередь, привело к обреченному на провал «июльскому заговору» против премьера. Народ никогда не принял бы сумасбродного Джорджа Брауна в качестве замены Вильсона, но тем не менее эти несколько недель оказались тяжелыми, и глава правительства радостно приветствовал любую перемену повестки.

* * *

Начиная с Эдвардианской эпохи спорт занимал все больше места в жизни страны. Однако в первой половине века пальму первенства нес крикет. Футбол же был делом местечковым, порождал яростную преданность своим клубам, но успех или неудачи национальной команды вызывали не более чем благожелательное безразличие. С развитием телевидения симпатии болельщиков стали меняться. Футбол был зрелищной игрой и к тому же милосердной по отношению к ограниченности человеческого внимания: все-таки 90-минутная игра предпочтительнее, чем пятидневный отборочный матч. Как бы то ни было, новость о том, что Англия принимает у себя Кубок мира 1966 года, обрушилась на нацию внезапно. Помощники Вильсона потратили уйму сил, пытаясь убедить премьера хотя бы в том, что футбол способен простираться за пределы его родного городка Хаддерсфилд. Впрочем, тот, как всегда, быстро вник. Впрочем, после серии удручающих поражений мало кто мог вообразить, что Англия выиграет турнир.

Однако Альф Рамсей мог и сделал все возможное, чтобы этого добиться. Рамсей происходил из респектабельной рабочей семьи; он относился к футболу очень серьезно, не просто как к игре, и внушил такое же отношение своим спортсменам. Несправедливо было бы утверждать, что первые три матча английские футболисты провели как сомнамбулы, просто их игра не вдохновляла фанатов. Все поменялось в противостоянии с Аргентиной. Аргентинцы, возможно, превосходили англичан умениями, зато последние проявили упорство и непреклонность. В конце матча головной гол Джеффа Херста принес победу в игре.

Аргентинцы, хотя сами жестко нарушали правила, плохо восприняли проигрыш, а провокационные заявления Рамсей только усугубили дело. Он назвал проигравших латиноамериканцев «животными», и весь мир открыто выражал им сочувствие. Затем превосходная команда из Португалии проиграла Англии в полуфинале – еще один результат, опровергнувший ожидания. Англия вышла в финал – и на своей территории. Публика наконец расшевелилась, «футбольная лихорадка» родилась на свет.

Противниками англичан в финале стала команда ФРГ. Шуточки прессы насчет двух недавних военных конфликтов не могли скрыть отсутствия реальных антигерманских настроений среди населения. Если уж на то пошло, немецкое экономическое чудо послевоенных лет вызывало скорее восхищение. Две команды походили друг на друга во многих отношениях, делая ставку на упорство, а не на блеск. Немцы забили первыми, но эта неудача только раззадорила английских игроков. Англичане сравняли счет, а затем вырвались вперед. Последние лихорадочные десять минут стали выдающимся противостоянием. Немцы забили еще один гол за минуту до завершающего свистка. Английские футболисты едва не впали в отчаяние, но Рамсей призвал их выполнить свой долг в дополнительное время. «Однажды вы выиграли Кубок, – сказал он им. – А теперь идите и выиграйте его снова». Далее случился один из самых неоднозначных голов в истории. Мяч срикошетил между стойками ворот, и попадание зачли, несмотря на гневные протесты немецкой стороны. Однако следующий гол вопросов не вызвал: за считаные секунды до конца матча Джефф Херст отправил мяч в ворота противника. 4:2. Англия выиграла Кубок мира.

Игроки рухнули на землю, плача и обнимаясь. Солнце засияло ярче, фанаты торжествующе вопили, и Бобби Мур, вытерев руки перед тем, как приветствовать королеву, поднял над головой награду. Суровый Рамсей, утопая в счастье своей команды, отринул свою обычную сдержанность и поцеловал кубок.

* * *

Вновь получив одобрение избирателей и невзирая на крайне непопулярную программу экономии, кабинет Вильсона наконец мог приступить к основательным социальным изменениям. Так, после долгой и временами тяжкой борьбы усилия Волфендена, лорда Актона и их коллег наконец были вознаграждены: закон о сексуальных преступлениях 1967 года легализовал гомосексуальные отношения, если они ведутся в частном порядке между двумя добровольно согласившимися на это лицами старше 21 года. Закон породил весьма специфический юмор. Несколько позже появилось, к примеру, изображение двух мужчин среднего возраста в постели на открытом воздухе. Стоя рядом с ними, полицейский перечисляет: «Ладно, вам больше 21, и, может, вы оба и согласны с тем, что между вами происходит, но сомневаюсь, что Беркли-Сквер – частная территория».

41

Старые кружева и мышьяк

Есть некая ирония в том, что «летом любви» называют 1967-й; предыдущий год мог бы похвастать большим производством этого «товара», ведь Лондон расцвел именно в 1966-м[98]. В царствах театра, кино и музыки сверкали дворцы и блестели сады. То был год Лесли Хорнби, крошечной, призрачной девушки с огромными глазами, больше известной по своему милому семейному прозвищу – Твигги. Ориентируясь (или дезориентируясь) на нее, юные барышни бились за достижение форм, которые у следующего поколения будут считаться дистрофией.

Сама Твигги была лишь свежайшим из лепестков беспрецедентно расцветшего бутона английской моды. В самом деле, к 1966-му даже Италия снизошла и оценила английские усилия, причем лишь с малой толикой иронии. Итальянский журнал Epoca назвал Мэри Куант «королевой мини-юбок», а бутики «Леди Эллен» и «Лорд Кингсэй» открылись ни много ни мало в Милане. Как многие валлийцы, Мэри Куант быстро обернулась англичанкой. Она видела свою миссию в том, чтобы «создать этакую солянку из одежды и аксессуаров – свитеров, шарфов, сорочек, шляп, украшений и всяких особенных штучек-дрючек». Вряд ли этого хватило бы, чтобы выделиться из толпы других дизайнеров, так что она пошла дальше. Ей хотелось, по ее же словам, творить «одежду, которая больше подходила бы для жизни, больше для реальных людей, гораздо больше для молодых и энергичных… одежду, чтобы двигаться, бегать и танцевать». Этой идее суждено было иметь большие последствия, не столько для самой страны, сколько для восприятия ее другими. Молодежь стала новым рынком; молодость – это все. Коллекции Куант – ярких цветов, острых силуэтов, бесконечно пластичные, – с Кингз-роуд в Челси и через Соединенные Штаты разошлись по всем континентам. Да, по заслугам именовали Куант «Королевой моды».

Она обладала воображением и могла шикарно подать простые хлопковые и льняные материи, шотландку, фланель и даже ПВХ-материалы (обожаемые фетишистами). Для нее между тканью и формой мог существовать только брак по любви, никак не по расчету. К 1966 году ее наградили орденом Британской империи, ее компании приносили более 6 миллионов фунтов стерлингов в год, и 500 моделей одежды выходили из-под ее швейных машинок ежегодно. Бутик-стиль пошел в гору и в других местах; лидерство держала Карнаби-стрит. Концепция новых нарядов крутилась вокруг нового типажа, который в общем-то сама мода и создала: «куколка», худенькая, юная, уверенная в своей сексуальности и обеспеченная. Ибо, несмотря на фонтанирование Куант и прочих, новые тренды оставались далеко за пределами возможностей «докерских жен». Твигги, к примеру, не впечатлилась. «Bazaar на Кингз-роуд, – сказала она, – для богатеньких девушек».

* * *

Театр же, казалось, принадлежал богатым патронам. Господствующим реквизитом на сцене театра в начале 1960-х по-прежнему была кухонная раковина. На сцене царило темное, «шершавое», сознательно неэлегантное – абсолютно в соответствии с ожиданиями и запросами состоятельной публики. А когда перемена произошла, то произошла она издевательски.

Джо Ортон родился простым «Джоном», в стопроцентно рабочей среде. После обучения актерскому мастерству он встретил амбициозного писателя Кеннета Халлиуэлла. Когда они заявились в офис их будущего агента, Пегги Рамсей, чтобы обсудить совместный роман, у нее осталось одно ясное впечатление: «Кеннет был писателем, а Джон, в общем, – его симпатичным и жизнерадостным любовником». И все же именно партнеру в итоге досталась корона. Ортон никогда особенно не стремился быть автором, и то, что он не считал писательство своим призванием, сыграло в его пользу. Его больше привлекал процесс, чем статус.

Его первая пьеса, «Развлекая мистера Слоуна», многим была обязана драме кухонной раковины 1950-х. Действие происходит в промозглом пригородном доме, где нет ничего очаровательного, перед входом – большая свалка мусора. Кэт и Эд, сестра и брат среднего возраста, живут со своим отцом, Кемпом. Появляется мистер Слоун, молодой человек из рабочего класса, к которому непреодолимо тянет и брата, и сестру. Кемп ведет себя подозрительно и враждебно, и тому есть резон, поскольку неопытный инженю из первого акта вскоре раскрывается как хладнокровный манипулятор-социопат. Обрюхатив Кэт, он до смерти забивает Кемпа, когда тот узнает в нем убийцу своего бывшего работодателя. Хотя эта смерть, строго говоря, – результат непредумышленного убийства, Кэт и Эд успешно шантажируют Слоуна, и он вынужден позволить им «поделить» себя. Беспощадная суровость сюжета, однако, резко контрастирует с языком пьесы. Плоские предложения первых сцен исчезают, и в тексте появляются язвительные, уайльдовские ноты. Когда Слоун спрашивает, можно ли ему присутствовать при рождении ребенка, Эд уверяет его: «Полагаю, присутствовать при зачатии – вот все, чего может просить любой разумный мужчина».

При щедрой поддержке Теренса Рэттигана постановка принесла и успех, и доход. Однако спустя всего несколько дней после премьеры в газеты пришло письмо от некой «Эдны Уэлторп (мисс)». Она возмущалась представленной на сцене «мерзостью» и приходила к заключению, что «сегодняшние драматурги взялись оскорблять простую почтенную публику… Простая почтенная публика вскоре даст сдачи – сейчас!». В финальном грамматическом ляпе чувствовалась рука мастера, ибо, разумеется, в роли мисс Уэлторп выступал не кто иной, как сам Джо Ортон. Выбор имени был данью уважения к Раттингену, который вечно твердил, что «тетушка Эдна» – его идеальный зритель.

«Добыча» – следующая поставленная на сцене пьеса Ортона, – представляла собой черный фарс, где инспектор Траскотт, бодрый коррумпированный полицейский, расследуя кражу, прикарманивает себе большую часть фигурирующих в деле ценностей, а затем отправляет в тюрьму абсолютно невиновного вдовца. Кухонная раковина по центру сцены уступила место гробу, в котором стоит ящик с украденным добром. Столкнувшись с предположением, что полиция вообще-то должна защищать честных и достойных, Траскотт замечает: «Не знаю, откуда вы понабрались таких лозунгов, сэр. Должно быть, видели на заборах». Это уайльдианство выплясывает еще более откровенно в последующих работах Ортона. Пьесу «Что видел дворецкий» поставили уже после его смерти. Лучшая работа Ортона, где он постепенно раскрывает благоразумие и справедливость в психиатрической палате, заканчивалась тем, что все герои, ошельмованные, униженные, претерпевшие насилие, бредящие наяву, поднимаются по ступеням к свету, неся «недостающие детали» от статуи Уинстона Черчилля. Любые виды «извращений» радостно выставлены на всеобщее обозрение к отвращению и наслаждению публики.

На премьере спектакль освистали и ошикали. Кто-то из партера крикнул сэру Ральфу Ричардсону, игравшему очаровательного, зловещего и явно безумного доктора Рэнса: «Откажитесь от рыцарского звания!» Тяготение Ортона к «черному фарсу» шло рука об руку с так называемой «комедией угрозы». Вообще в то время в театральной среде черный тон просачивался даже в самые радужные палитры. Гарольд Пинтер негласно одобрил термин «комедия угрозы», правда, там не всегда легко различался комедийный элемент. Пинтер начал писать в конце 1950-х, но именно в следующем десятилетии к нему пришла слава. «Сторожа» поставили в 1960-м, «Возвращение домой» – шестью годами позже. В последнем история развивается из банальной завязки: в городок прибывают два чужака. По ходу сюжета оказывается, что мужчина возвращается из Америки в родную рабочую семью (состоящую исключительно из мужчин), а женщину представляет как свою жену. Ее поведение поразительно далеко от поведения жены: она последовательно соблазняет двоих из братьев «мужа» прямо у него на глазах. Вскоре становится ясно, что братья и отец семейства хотят удержать ее у себя в качестве сестры, матери и чего-то еще – чего-то, на что намекает словечко «бизнес». Муж отбывает в Америку, оставив согласную жену отцу и братьям, воплощающим породу настолько же хваткую, насколько и хищную. Театральный дар Пинтера в 1960-х был обусловлен его готовностью вгрызаться в пространство негативного, насыщать паузы и тишину злонамеренными умыслами. Когда его спросили, чем вообще наполнены его пьесы, о чем они, он ответил: «О хорьке под коктейльным шкафчиком».

В полном согласии с тенденцией в английскую художественную литературу вернулись антиутопические идеи. Энтони Берджес написал «Заводной апельсин», где изложил «приключения подростка, чьи основные хобби – насилие, особая жестокость и Бетховен». В книге рисуется общество недалекого будущего, одновременно авторитарное и никчемное, в котором неукротимые молодые люди говорят на жаргоне «надсат». Идея, заложенная в создание этого языка, своего рода воровского арго будущего, сделает роман неподвластным времени. «Надсат» включает элементы английского, цыганского, рифмованного сленга кокни, но больше всего – русского. У Запада, слышавшего грандиозную угрозу Хрущева «Мы вас похороним!», имелись все основания считать, что именно русский – язык силы.

Молодому человеку по имени Алекс не на что жаловаться. Он очевидно происходит из среднего класса и очевидно – социопат. За его безудержным удовлетворением собственных прихотей нет никакого резона; именно отсутствие какой-то преступной мотивации и заставляет нас чувствовать себя так некомфортно, особенно тех, кто ищет некую «травму» в основе существования зла. Алекс выводит банду из трех «другов» в ночные вылазки, которые без вариантов заканчиваются легкомысленной и тошнотворной агрессией. Когда не тусуется со своими приятелями, главный герой предается таким увлечениям, как изнасилования несовершеннолетних девочек и Бетховен. Как-то банда восстает против него, и он оказывается в тюрьме. Там его подвергают некой «технике Людовика», своего рода экстремальной терапии отвращением, которая делает пациента неспособным к насилию и похоти. Он выходит на свободу абсолютно беспомощным, и бывшие жертвы бьют его, унижают, третируют и держат в заточении. Наконец Алексу подворачивается возможность обратить терапию вспять. В последней главе (изъятой из американского издания) успокоенный и сломленный Алекс осознает, что в нем угасла жажда разрушения. Вместо того чтобы быть «заводным апельсином», он может найти в себе силы присоединиться к человечеству.

* * *

Среди множества людей, стремившихся впустить хоть немного чистого света в это царство тьмы, самой громогласной оказалась Мэри Уайтхаус, домохозяйка из Уорикшира. Подстегнутая тем, что она считала моральной трусостью и даже предательством BBC, она в начале 1960-х основала Национальную ассоциацию зрителей и слушателей. Из-под пера грозной, взирающей сквозь очки миссис Уайтхаус, а также ее последователей выходил неумолимо разбухающий поток жалоб. Однажды, когда ее спросили, видела ли она вообще передачу, которая так оскорбила ее чувства, она ответила с наигранным пренебрежением: «Я слишком уважаю свой ум!» А когда в интервью Джонни Спейту прозвучал намек на то, что ее взгляды отдают фашизмом, Уайтхаус успешно засудила BBC. То был один из многих поданных ею частных судебных исков; из них мало какие оказались настолько успешны, но значительное количество – влиятельны.

Несогласные с ней склонялись к выражению своего несогласия через сатиру. Вскоре после «дела Спейта» в телесериале «Пока смерть не разлучит нас» (сценарист – Джонни Спейт), где комически изображается незадачливый борец с силами прогресса Альф Гарнетт, вышла серия, где Гарнетт читает одно из писем Уайтхаус и восторженно приветствует каждую строчку. Уайтхаус как-то протестовала против множественного употребления слова «чертов» в этой программе; так вот в том эпизоде слово «чертов» употреблялось безостановочно.

В глазах своих соратников Уайтхаус представала храброй и порядочной христианкой, которая пыталась выкорчевать заразу, проникшую из развлекательной сферы в каждый английский дом. Для оппонентов она была узколобым человеком, стремившимся остановить и даже повернуть вспять любой рост свободы выражения и социального прогресса. Истина, вероятно, не так груба: по-видимому, она искренне верила, что быть христианином означает быть теократом. При этом влияние Уайтхаус оказалось заметнее, чем смели надеяться ее сторонники. Ее кампания «Право ребенка быть ребенком» спустя много лет привела к принятию Закона о защите детей.

В своем убеждении, что дикие цветы всегда не более чем сорняки, она часто нападала на самые вроде бы безобидные телепрограммы. Ее глубоко тревожили насилие и секс, и, когда она увидела, как в одном шоу, которое она ошибочно приняла за передачу для малышей, инопланетное растение удавило одного из персонажей, она сочла своим долгом выразить протест. Жаль, ибо у нее и протагониста сериала «Доктор Кто» много общего. Оба – аутсайдеры, возмутители спокойствия, рассматривающие себя как целители, и оба стремятся серьезно вмешиваться в вопросы, которые, с их точки зрения, могут иметь большие моральные последствия.

Некий человек обнаруживает себя запертым в чужом и примитивном мире. Его корабль, пересекший столько других земель легко и стремительно, теперь скрипит и трясется. Пока традиционный задел не нуждается в представлении, но вот наступает момент любопытной аномалии. Корабль этого человека меняет внешний облик, чтобы соответствовать окружающей обстановке, однако что-то идет не так, и он застревает в форме полицейской будки 1960-х. Его история начинается с затруднительного положения, да и из чего вообще состоит любая история, как не из череды затруднительных положений? «Доктор Кто» рождался тяжело и с трудом пробивался от сценария к экрану. Первая серия вышла в 1963 году, но к концу десятилетия сериал превратился в объект всенародного обожания. Ценности, транслируемые в сериале, лучше всего описываются словом «домашние», а центральный персонаж – эксцентричный и малопривлекательный человек. Английский ответ Супермену выглядел и мыслил скорее как Бертран Рассел.

Это была часть более широкого тренда, различимого даже в «Заводном апельсине»: «белое каление», то есть бешенство и ярость, порождало лишь металлических монстров. Лучше всего мы видим это в расе далеков. Теоретически они могли быть комичными – с их броней, похожей на перечницу, рукой-манипулятором с подобием присоски, глазом, посаженным на длинную штангу, и особенно скрипучим голосом, напоминающим говор сержанта-кокни. Однако вместо этого они внушали ужас, так как под металлическим корпусом скрывался отвратительный результат евгенических экспериментов. Создатели сериала намекали, что эта чудовищная пародия на человечество воплощает нашу общую судьбу, если науке дадут право властвовать безраздельно. Вновь и вновь Доктор должен вступать в противостояние с суевериями запуганных рас, чьи лидеры внушили им послушание через страх перед наказанием богов. Чудеса разоблачены как научные фокусы, а боги оказываются простыми компьютерами. Доктор как бы исправлял миссионеров Викторианской эпохи, утверждая торжество фактов над верой.

Другим его великим врагом был империализм. С помощью отваги и мудрости Доктору снова и снова удавалось обыграть его и задавить массовое желание завоевывать и поглощать, но окончательной победы так и не получилось. Зло вновь рефлекторно набирает силы – на экране и в жизни. А Доктор не супергерой. Не считая его долгожительства, все, что есть у него в распоряжении, – интеллект, грубоватый юмор, смелость и иногда немного донкихотского сострадания. Доктор с его манерами, акцентом и остроумием – сугубо английское создание. Есть большое искушение услышать в его интонациях эхо того, что один журналист назвал «благонамеренным послевоенным патернализмом»: Британия больше не правила миром, но, возможно, могла его исцелить. Так бесспорно проявлялся самый дух 1960-х.

* * *

Визуальное искусство тех лет явилось результатом образования, полученного в 1950-х. Укорененное в 1957 году, с тех пор это дерево росло быстро, как ива. В десятилетие потребительства искусство стало публичным. Критик Роберт Хьюз как-то заметил, что в любом столкновении поп-культуры и искусства последнее обречено на поражение. Ну что ж, тогда искусство станет поп-культурой; этот новый дух воплотился в зданиях, обложках музыкальных альбомов, рекламных логотипах и театральных декорациях.

Так долго сокрытый мир цвета искал своего представителя и нашел лучшего в лице Дэвида Хокни. Истинное дитя серых болотистых мест, он поймал отблеск восходящего солнца и словно подсолнух потянулся за светилом. Заявив о себе в 1963 году, он продолжил властвовать над всеми 1960-ми, рисуя бассейны, красивых людей, солнце и море. Цвет и свет в его картинах, роскошные всплески красок и чистые, ясные линии собраны в композиции, вселяющие радость даже в самые циничные сердца. Во многих отношениях современное искусство начиналось не как акт прогресса и движения вперед, а как акт отдыха, досуга, убежища. С расцветом модной фотографии широко распространилось предсказание, что изобразительное фигуративное искусство вскоре захиреет и исчезнет. Однако поразительный подъем 1960-х как раз связан с совершенно беззастенчиво фигуративным характером живописи, ниспровергающим образы массового сознания. Выставка 1960 года «Ситуация» обозначила некий парадокс: превосходство всего американского и дискретность всего британского. Представленные там художники стремились слиться со всем американским, начиная с «активной живописи» и заканчивая лавсановыми костюмами.

Но американское влияние легко преувеличить. Английские художники следовали примеру американцев в искусстве не больше, чем в политике. На самом деле неослабевающий трансатлантический поток поп-звезд и суповых жестянок не очень-то жаловали в Британии. Даже используя заокеанские образы, английские художники инстинктивно склонялись скорее к их переосмыслению, чем простому повторению. «Автопортрет со значками» Питера Блейка (1961 год) тонко и изящно воплощал этот парадокс. Невысокий и неказистый англичанин средних лет стоит посреди пригородного садика и бесстрастно смотрит на зрителя, в одежде, увешенной американскими значками. Его взгляд словно бы говорит: «Я пытаюсь выглядеть как американец. Что-то не очень получается, да?»

* * *

Как видно по большей части произведений искусства, 1960-е прошли под знаком быстро усиливающегося влияния психотропных веществ[99]. Покупка марихуаны не представляла сложностей уже давно – если знать, где искать. Широко ходило поверье, что в домах и вообще любом жилье выходцев из Вест-Индии полно курительной смолы, но, как и прочие расовые «приметы», это оказалось мифом. Что невозможно отрицать, так это факт, что к середине 1960-х несколько часов «кайфа» стали дешевле и доступнее, чем когда-либо раньше. Однако кокаин оставался игрушкой для богатых, про героин никто особо и не слышал, а «волшебные грибы» можно было разыскать только на самых злачных рынках столицы. Люди пользовались таблетками, известными как uppers (те, от которых «прет») и downers (те, от которых «плющит»), но их-то как раз употребляли уже давно.

Особенное порождение 1960-х – ЛСД, диэтиламид d-лизергиновой кислоты. Происхождение этого вещества весьма невинно: его синтезировали в конце 1950-х, и многие специалисты в разных областях приветствовали лекарство, облегчающее состояние пациентов с поврежденным мозгом. Эта реакция обусловливалась уникальным свойством ЛСД, отличающим его от других галлюциногенов: он вызывал так называемую «синестезию». Под влиянием «кислоты» человек обнаруживал, что его чувства заменялись функциями: звуки можно увидеть, запахи услышать. За этим следовало состояние, когда все чувства просто пропадали.

Целительную силу ЛСД превозносил, в частности, такой авторитет, как Олдос Хаксли. Еще примечательнее, что Билл Уилсон, сооснователь Анонимных алкоголиков, попробовал кислоту и высказался о ней положительно – удивительная оценка от человека, который по понятным причинам настороженно относится к измененным состояниям сознания. Прошло немного времени, и кислоту «замешали» со стрихнином, что вызывало чувства беспокойства и ярости. Другие галлюциногены приводили к ужасным видениям, длившимся по нескольку дней. ЛСД канул в небытие к концу десятилетия, почти не оставив следа.

Как и многие другие тренды 1960-х, эти столичные увлечения практически не касались большинства людей, но в более широком смысле эффект, отфильтрованный искусством, оказался неисчерпаем. Майкл Инглиш и Найджел Уэймут создавали постеры и обложки альбомов, которые на первый взгляд напоминали ар-нуво, но по настроению и сюжету принадлежали исключительно 1960-м. Безумные образы, причудливые линии, цвета, которые отказываются сотрудничать, – все это закручивалось смерчем в фантастическом видении, которое вскоре стали именовать «психоделией».

42

Новый брутализм

Сам премьер-министр не употреблял изменяющих сознание веществ, если не считать бренди, хотя многие простили бы ему эту слабость: в течение трех лет правительство пыталось выполнить свои социальные обязательства и достичь стратегических целей, при этом умасливая кредиторов. Оно даже прибегло к займу в МВФ – весьма унизительное положение для якобы великой державы. Однако наступило время, когда стало казаться, что другого выхода нет – придется девальвировать фунт.

Правительство Вильсона значительно увеличило социальное обеспечение, но разница в экономическом подходе лейбористов и консерваторов по-прежнему заключалась скорее в размахе, чем в сути. Вильсон во многом шел по следам своего предшественника-тори, а тот, в свою очередь, – по следам Эттли. Ничто до сих пор не поколебало послевоенный консенсус. Трудно было свалить вину на какую-то партию, не говоря уже об отдельных людях. Вряд ли эта мысль сильно утешала премьера, когда он предстал перед камерами 27 апреля 1967 года. С улыбкой, в которой угадывалась мольба об оправдании, голосом, который скорее просил ободрения, чем давал его, он сообщил нации, что «теперь фунт за границей стоит примерно на 14 % меньше относительно других валют. Разумеется, это не означает, что он обесценился здесь, в Британии, в ваших карманах и кошельках, на ваших банковских счетах. Это лишь означает, что теперь мы сможем продавать больше товаров за рубеж на более выгодных условиях».

Это был настоящий подарок оппозиции, и Эдвард Хит глумился: «За три с лишним года они двадцать раз клялись, что никогда не пойдут на девальвацию фунта, и в итоге девальвировали его вопреки всем собственным аргументам». Образ Вильсона как этакого политического угря закрепился в умах парламентариев, и соответственно пострадала его общественная репутация человека, симпатичного своей прямотой.

Справедливости ради, даже сейчас трудно увидеть, как можно было бы выйти из положения лучше. Ключ к пониманию ситуации – во вступительном слове Вильсона перед тем самым заявлением: он сказал, что «решение девальвировать фунт обращается к самым корням проблемы». Позже экономисты заметят, что «проблема» заключалась вообще не в корнях, а в ветвях – перегруженных, слишком разросшихся и спутанных друг с другом. Лейбористское правительство конца 1960-х, как и правительство Макмиллана до него, обрекло себя на политическую программу, где сотни противоречащих друг другу целей столкнулись в борьбе за приоритетность. Да и влияние Шестидневной войны[100] на нефтяной рынок невозможно было предугадать. Однако после девальвации текущий баланс платежей пришел в норму, и это продлилось до 1970 года. Разбираться с «корнями» – проблемой денежного обеспечения – придется следующему поколению.

Весна выдалась хмурой; стоило ли возлагать надежды на лето? The Beatles покорили Америку, но удовольствие от живых выступлений слегка истрепалось. «Еще один отель, еще один стадион, еще одно спасение бегством» – так они суммировали опыт. Отрезвление начало приходить после неосторожной провокационной ремарки Леннона о том, что «христианство умрет, захиреет и исчезнет. Мы сейчас популярнее Иисуса». Испуганные извинения Леннона в ответ на общественные протесты никак не помогли задобрить глубоко религиозные штаты американского Юга и Среднего Запада. И когда толпы принялись сжигать битловские сувениры, сами битлы ощутили, что их популярность не так уж непоколебима. Coup de grâce[101], однако, пришелся на их филиппинские гастроли. Диктатор Фердинанд Маркос организовал встречу с The Beatles, но они не явились на нее из-за административной накладки. Никогда не стоит пренебрежительно относиться к деспоту: музыканты бежали, подвергшись нападению приставленных для их же охраны солдат. Турне, решили они, как-то исчерпало себя. Вместо гастролей они заперлись в студии, где писали, сочиняли, переделывали и особенно много экспериментировали. Когда их спросили, что за magnum opus[102] у них в работе, они проявили нехарактерную уклончивость.

* * *

В мире моды явно лидировал двойной тренд – ностальгия и мистицизм. Зерно его проклюнулось в 1964 году, когда Барбара Хуланицки открыла Biba, модный дом, эстетика которого разительно отличалась от бутика Мэри Куант на Карнаби-стрит. В 1965 году модельер говорила: «Я люблю старые вещи. Современные – такие холодные. Мне нужны вещи, наполненные прожитой жизнью». Вскоре стало понятно, что ее вкусы разделяют многие. Она продавала одежду объемную, в богатой цветовой гамме, и лишь чуть-чуть декадентскую – чтобы захватывало, но не оскорбляло чувств. От всего веяло Belle Époque[103] начала XX столетия, однако по разумным ценам. В этом, как и в других отношениях, Biba рвала с предшественниками. К 1967 году ее магазин на Хай-стрит в Кенсингтоне с египетскими колоннами и витражными стеклами привлекал порядка 100 000 клиентов в неделю.

Biba задала тон всему периоду, и влияние ее продлится почти до конца 1970-х. В этом скорее было нечто пророческое, чем контркультурное, но те, кто принял ее пестрый, роскошный стиль, демонстративно отвергали господствующую поп-культуру. Начиная с 1967 года самое беспокойное молодежное течение нашло новое русло, уводящее их в сокрытое среди деревьев Средиземье. Они объявили своими ценностями мир, братство (и сестринство) и всеобщую (свободную) любовь. Движение хиппи не имело очевидных провозвестников в прошлом. Моды и теды могли похвастаться кровавой преемственностью, но хиппи отвернулись от насилия. У нового культа была масса ограничений и нелепостей, но его приверженцы отреклись от кулака и разбитой бутылки; их целью был мир.

Поначалу их легко распознавали с одного взгляда. Такой человек обычно одевался в длинные восточные наряды, широкие штаны, заматывался во много платков, надевал кучу бус. Само слово «хиппи» – неясного происхождения, но, похоже, истоки следует искать в американском словечке jive начала XX века. Оно означало «годится» или «клево». В противоположность схеме поп-нашествия здесь американский побег привили к английским корням. Те четыреста тысяч человек, что приехали на Фестиваль острова Уайт в 1967 году, имитировали американские модели, но в едином порыве со своими братьями и сестрами из Штатов обращались к английским наставникам: Джерарду Уинстенли, английскому анархисту времен междуцарствия XVII века[104], Алистеру Кроули, магу и эзотерику начала XX века. Уильям Блейк и Дж. Р. Р. Толкин числились пророками движения. Позже хиппи начали впитывать восточные влияния, и «хипповский тракт» от Стамбула до Индии составил одну из основ их образа жизни. В своем практическом ориентализме они следовали за The Beatles.

1 июня 1967 года вышел долгожданный альбом группы – Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band. Уже обложка пластинки производила неизгладимое впечатление. Битлы, одетые как музыканты Эдвардианской эпохи, стоят на фоне грандиозного коллажа из знаменитостей и духовных лидеров, а справа от артистов – их восковые фигуры, изготовленные в Музее мадам Тюссо. Альбом должен был воспроизвести впечатление концерта в деревенском павильоне, в этаком роскошном старом стиле. В некоторых песнях, например Being for the Benefit of Mr Kite! или When I’m Sixty-Four, это ощущение усиливалось. Над другими – скажем, Lucy in the Sky with Diamonds – расстилалась шелковистая звездная накидка психоделики. Пол Маккартни пел о расставании влюбленных из среды рабочих (She’s Leaving Home) и неудачном ухаживании за работницей платной автостоянки (Lovely Rita). Ни одна песня не походила на другую. Sgt. Pepper, возможно, не лучший альбом группы; но, как и сами The Beatles, пластинка представляла собой нечто большее, чем просто сумма отдельных ее частей. Пример битлов вдохновлял многих музыкантов конца 1960-х покорять новые высоты творчества и новые глубины претенциозности.

* * *

К середине 1960-х выражение «британская архитектура» стало почти оксюмороном. В Королевском Британском архитектурном институте властвовали ретивые приверженцы Ле Корбюзье, сурово выкорчевывая все, что хоть слегка пахло местной сентиментальностью. Сам Ле Корбюзье считал, что города «слишком важны, чтобы отдавать их на милость горожан». Для англичан это было даже не ересью, а святотатством: они всегда воспринимали лужайку, клумбу, гараж и ветхий домишко как свое прирожденное право, воплощающее национальный дух собственной автономности.

Невозможно отрицать влияние брутализма на жизнь Англии и ее линию горизонта: именно на 1960-е пришелся апогей строительства высоток. Их преимущества казались очевидными. В отличие от новых городков, вгрызающихся в сельскую местность со скоростью, обескураживающей жителей деревень и пригородов, многоэтажки вторгались только на территорию птиц. Соображения безопасности и даже практичности мало принимались во внимание. Иэн Нэрн, один из самых дальновидных архитектурных аналитиков, рубил с плеча: «Выдающийся и ужасающий факт о современной британской архитектуре – это то, что она откровенно плоха. Она не учитывает предназначение зданий или климат – ни в отдельных постройках, ни в строительстве вообще». Британские бруталисты пытались копировать континентальные образчики, игнорируя при этом континентальные стандарты.

Поэт Джон Бетджеман проявил себя истинным наследником Честертона в своем страстном негодовании относительно бездушной современности. Ему удалось спасти от разрушения вокзал Сент-Панкрас и другие памятники викторианской архитектуры. Больше всего его злило предполагаемое уничтожение природы. Мы никогда не сможем вычислить, в какой именно степени Бетджеман и другие сохранили английский ландшафт от «улучшения», после которого его было бы не узнать, но вряд ли массовое выживание семей из собственных домов могло продлиться намного дольше. Многоэтажки вместе с новыми городками ушли туда же, куда и прочие модные тренды к концу 1960-х, хотя последним еще предстояло короткое и не особо примечательное возрождение в 1980-х. Комплексный провал бруталистских экспериментов к концу десятилетия привел к возврату в более мягкие и проверенные традиции. Ар-нуво начало пробуждаться после долгого зачарованного сна – в архитектуре не меньше, чем в моде. На стены стали клеить обои в стиле Уильяма Морриса; балки в тюдоровских постройках открыли на всеобщее обозрение.

* * *

В октябре 1967 года парламент принял закон, инициированный в личном порядке либералом Дэвидом Стилом. Он касался полемического вопроса об абортах, и идея была продиктована теми же соображениями, по которым провели Закон о сексуальных преступлениях: по задумке он должен был милосердно положить конец страданиям. Закон, где квалифицированным врачам разрешалось делать то, что до сих пор было сферой деятельности нечистоплотных, зачастую необученных и работающих нелегально «специалистов», поддержали многие парламентарии из разных партий. В одной киноленте 1960-х, «Эльфи», главный герой, чьим именем и назван фильм, – этакий ловелас из рабочего класса (Майкл Кейн); одной из соблазненных им девушек он оказывает «помощь» (так это называется), приведя ее к некому изворотливому доктору. Когда позже Эльфи заходит в помещение, где ей сделали аборт, его лицо искажается от ужаса. Многие подобные фильмы касались этой тематики, но мало какие – столь мощно; эта картинка, пожалуй, убедила многих, что никакая женщина не должна страдать в подобных условиях и терпеть такой стыд.

* * *

20 апреля 1968 года Энох Пауэлл, почетный член парламента от Вулверхэмптона, произнес речь в Midland Hotel в Бирмингеме. Его аудиторию составляли члены Консервативного политического центра Западного Мидлендс, а темой была иммиграция. Слушатели рассчитывали на поучительное и даже занимательное мероприятие, а стали свидетелями извержения лавы посреди пригородной лужайки. Энох (сжатые челюсти, голос где-то между лаем и рыком, взгляд человека, который, по выражению Кингсли Эмиса, «готов вцепиться вам в горло») никогда не отличался податливостью и редко – дипломатичностью. Ему тяжело давались обхаживания и задабривания – другое дело пригрозить или поспорить. Такие качества приводили его к высоким должностям, но сводили почти к нулю возможность эти должности удержать.

Пауэлл был блестящим филологом-классиком в университете, превосходным организатором во время войны, в высшей степени дотошным министром, добросовестным членом парламента, всегда готовым выслушать своих избирателей независимо от их происхождения. Он владел более чем десятью языками и мог свободно вести дискуссию на шести из них. Не один он проявлял озабоченность масштабами иммиграции из Содружества в начале 1960-х. И надо заметить, что, когда в конце 1950-х к нему за поддержкой обращались крайние представители антииммигрантского лобби, их встречали холодный упрек и ледяное молчание. Таким образом, он предстает перед нами как убедительный демагог, но маловероятный расист. По мере того как речь Пауэлла становилась все более пылкой и яркой, усатый педантичный государственный служащий на глазах слушателей превращался в бородатого Джона Нокса[105]. «Тех, кого боги хотят уничтожить, они сначала лишают разума. Мы, должно быть, лишились разума, мы буквально безумны как нация, раз допускаем ежегодный приток примерно 50 000 иждивенцев, которые станут в будущем материалом для роста мигрантского населения. Это как наблюдать за народом, который сам себе готовит погребальный костер… Я, словно римлянин, вижу “Тибр, что от пролитой пенится крови”[106]».

Речь, получившая известность как «Реки крови», привела Пауэлла к немедленной отставке в теневом кабинете Хита, исключению из партии, длительному осуждению в палате общин и горячему одобрению 74 % электората. Его запомнят как человека, который намеренно разбудил спящего дракона, но Пауэлл мог благодарить за это только самого себя. Его речь была не только провокационной, но и лживой. Он цитировал анонимных избирателей, якобы в страхе прячущихся по домам. Рассказывал об «экскрементах», засунутых в почтовый ящик белой старушки. Передавал слова некоего мужчины о том, что «черный человек будет стоять с кнутом над белым человеком». Вполне вероятно, что эти мистические избиратели вообще не существовали. Налицо все признаки ума, искаженного страстью. Друг Пауэлла Майкл Фут, столь же далекий от него по политическим воззрениям, сколь близкий к нему по патриотизму и интеллекту, сокрушался: «Это была трагедия для Эноха… трагедия для всех нас».

Пауэлл отвергал идею о том, что одна раса «может превосходить другую», но логика заставляла его идти за своими размышлениями, куда бы они ни вели. Впрочем, его теории разделяли далеко не все. Для него цель политики заключается во взаимосвязи государства и общества, и с этим соглашались многие. Также немало людей разделили бы его взгляд на страну, объединенную под сенью королевы, где парламент – носитель верховной власти. Однако он полагал, что эта взаимосвязь и единство должны в равной степени распространяться по городам и весям – не меньше, чем в Вестминстере; а в случае угрозы этому связному сосуществованию прольется кровь. Он никогда не уставал уверять, что суть вопроса – вовсе не в цвете кожи. Как бы то ни было, речь навсегда закрыла ему доступ к высшим государственным постам, хотя и не уменьшила его дальнейшего влияния на политику. И пусть самые апокалиптические из предсказаний Пауэлла не сбылись, в области экономики он оказался провозвестником направления, которое позже назовут монетаризмом.

43

Успокаивающая темнота

Для политических обозревателей начало 1960-х было сильно нагружено пессимизмом, даже фатализмом. Журнал Economist писал, что «все политические партии собираются на ежегодные съезды с планами… исправить Британию, модернизировав ее; каждая обещает, что, словно чистящим средством, отбелит страну. Британцы внезапно оказались самой интроспективной нацией в мире». Многие соглашались. У публицистических изданий почти иссякли эпитеты, пока они жаловались на «состояние страны». Одним из самых влиятельных оказался «Суицид нации» (1963) под редакцией Артура Кестлера. В этой книге Малкольм Маггеридж формулирует жуткую мысль: «Каждый раз, когда я возвращаюсь в Англию из-за границы, страна кажется немного более потрепанной, чем в момент отъезда; улицы – чуть более обшарпанными; железнодорожные вагоны и рестораны – чуть более запущенными… а хвастливая риторика политиков – чуть более пустой». Этот дух немного рассеялся во второй половине десятилетия, но ему еще предстояло утвердиться вновь. Ситуация усугублялась тем, что в 1967 году де Голль вторично наложил вето на вступление Британии в Общий рынок. Администрация Вильсона недоумевала и поражалась континентальной упертости.

Но вообще-то в 1960-х людям хватало на что отвлечься. Телевидение само по себе стало своего рода национальным спортом, и к концу десятилетия лишь в самых бедных жилищах не было своего телевизора. Маленький экран удовлетворял все вкусы: одних захватывали «Мстители» (The Avengers), другие утешались «Сагой о Форсайтах» (The Forsyte Saga), смеялись над «Пока смерть не разлучит нас» (Till Death Us Do Part), «Степто и сыном» (Steptoe and Son) и незлобивым, но полным блестящих наблюдений комедийным сериалом об английском ополчении времен Второй мировой «Папашина армия» (Dad’s Amy). Само собой, теперь мало что могло привлечь людей к большим экранам. Британский кинематограф тех лет едва ли включал в себя что-то кроме Бонда, а также неких поползновений в стиле поп-арт и кэмп-комедий. И вряд ли дело могло обстоять по-другому: к концу 1960-х британское кино почти полностью финансировалось Соединенными Штатами, а когда его качество пошатнулось, поток денег иссяк.

Но 1960-е породили и новый жанр – авантюрный криминальный фильм, так называемое «кино о грабителях». Величайшим – и самым дурацким – его образчиком может служить лента «Итальянское дело» (The Italian Job, 1969 год). Весьма убедительный жулик Чарли Крокер с помощью команды в высшей степени английских преступников крадет золотые слитки на 4 миллиона фунтов стерлингов прямо из-под носа мафии. Им удается уйти с добычей в Альпы, где и происходит катастрофа. В финале фильма их автобус свешивается над глубокой пропастью, и Крокер (в исполнении Майкла Кейна) уверяет банду с несколько поистрепанной уверенностью, что у него есть «отличная идея».

Несмотря на все достоинства фильма, он мог кануть в безвестность, если бы не высветил так выигрышно особый сорт «англичанства»: герой неловкий и неумелый, но жизнерадостный и при этом довольно несгибаемый. Это также отражало возвращение к духу начала 1960-х – здесь изображался не прилизанный и самоуверенный мир Бонда. Времена стояли не слишком определенные, и культура отражала эту неопределенность; наверное, пустым обещаниям политиков, потускневшим алмазам хипповского движения и разочарованиям в технологии противопоставлялось убеждение, что самая привычная, традиционная бодрость духа поможет нации пережить плохие времена. В любом случае прекращение финансирования из Америки оказалось не такой уж катастрофой. Начать с того, что это привело к успеху студии Hammer. В конце 1960-х и на протяжении 1970-х зрители жадно поглощали, а критики рьяно разносили киноленты о Дракуле, Франкенштейне, ведьмах и оборотнях.

Кроме того, выходили еще фильмы серии «Так держать» (Carry On), в 1960-х взявшей курс на смелое непристойное содержание. В этом кино, где досталось всем без исключения священным коровам, играли Сид Джеймс, Кеннет Уильямс, Барбара Виндзор и, в некоторых случаях, Фрэнки Хауэрд. Переходя от больницы к военному лагерю, от Древнего Рима к колониальной Индии, съемочная группа «Так держать» дразнила и щекотала аудиторию. Они словно бы возрождали дух отпускного веселья, с чисто английским сдержанным подходом к эротике – на экране лопались застежки лифчиков и заедали молнии.

Людям со вкусом и деньгами театр по-прежнему предлагал и способ развлечься, и даже некоторый интеллектуальный вызов. Том Стоппард, родившийся в Чехии «университетский умник», никогда не учившийся в университете, принялся околдовывать публику пьесами, отличавшимися изматывающей эрудицией, беззастенчивым шутовством и яркой комедийностью. Молодой Питер Шеффер демонстрировал эрудицию в меньшей степени, но не уступал Стоппарду в лиричности; его «Королевская охота за солнцем» переосмысляла испанское завоевание Америки с точки зрения потерпевших поражение инков. Такого рода интерпретации станут его личной, никем не оспариваемой епархией.

Великие поп-группы начала 1960-х не сдавали позиций, но окружающая их истерия улеглась, и наступило долго оттягиваемое время для критики. Пресса, до сих пор горячо желавшая The Beatles всяческих успехов, начала закатывать глаза, обсуждая прогрессирующее своеволие музыкантов. Почему бы им просто не продолжать писать простые мотивчики? К чему вся эта заумь? Сатирики тоже взялись по новой точить свои ножи.

* * *

В плане музыки 1960-е стали временем, когда сцену захватили именно группы. США вообще были ареной индивидуальных свершений и естественным образом вскармливали сольных артистов. Британия же, где царил более «общинный» подход к жизни, представляла собой страну бендов. Здесь появились Who, Animals, Yardbirds, Dave Clark Five и во второй половине десятилетия – Moody Blues, Led Zeppelin и Pink Floyd. Выкристаллизовались определенные паттерны: менеджер из высших слоев общества или из верхушки среднего класса, полный энтузиазма, но недостаточно опытный; в основном рабочее происхождение музыкантов группы; американское влияние и последующее его отбрасывание.

Kinks выделялись среди других как совершенно английская группа. К концу 1960-х они начали сочинять ностальгические элегии и пронзительные славословия о своей стране, ее просторах и обычаях. Подобно многим современникам они поначалу играли ритм-энд-блюз, но к концу десятилетия воспевали современную жизнь и посмеивались над ней, используя гармонии мюзик-холлов и народных песен.

* * *

«Красивые люди» тем временем изо всех сил старались замирить воюющую планету «силой цветов», однако английские хиппи и музыканты меньше шумели и кричали по поводу своего антимилитаризма, чем их американские собратья. В конце концов, в Индокитае сражались отпрыски не английских семей. Уж сколько насмешек доставалось премьер-министру Вильсону по разным поводам, но никто не мог бы назвать его пуделем Вашингтона. К примеру, он наотрез отказался посылать британские отряды во Вьетнам. Популярные песни того периода часто прославляли или защищали какую-нибудь ипостась свободы, но самих исполнителей трудно было назвать убежденными революционерами. Иногда мы упускаем из виду, что разные группы были связаны между собой посредством арт-школ. Сейчас такие образовательные учреждения считаются заведениями для среднего класса, но в 1960-х они служили тем самым шкафом, через который амбициозные выходцы из рабочей среды могли попасть в Нарнию искусства.

Вообще роль британской группы, по общему мнению, заключалась в том, чтобы научиться у американских мастеров и затем воздать им высшие почести в виде кавер-версии. Однако писать собственные песни? Да возможно ли это? Не является ли попытка переплюнуть учителей наглым предательством? Любые формы классической музыки уходят корнями в индивидуальный гений, а поп-музыка до сих пор как бы не имела авторов. В этом отношении она больше всего напоминала религиозные песнопения. С приходом битлов и их последователей ситуация изменилась. В предыдущие эпохи песни и танцы рабочего класса либо адаптировались для приличного общества, либо отвергались им; теперь же это искусство заняло собственное место, без прикрас и стеснения, что имело далеко идущие последствия. В 1960-х многие, кто из соображений престижа пытался разговаривать «пафосно», как высший свет, бросили эту затею. Музыкант по имени Кэт Стивенс давал интервью, растягивая слова на манер богемы Челси. Интонации, характерные для среднего и тем более высшего классов, сглаживались и исчезали.

Эта новая наждачка прошлась везде, меняя акценты и идиомы. Известно, что Лоуренс Оливье и Джон Гилгуд репетировали в вечерних костюмах, но в 1960-х такое никуда не годилось. Рабочий класс всегда оказывал глубокое влияние на кино и театр, но в этом десятилетии их влияние откровенно приветствовалось. Майкл Кейн, Ричард Бертон, Теренс Стэмп и целая плеяда других актеров придали рабочему классу не только респектабельность, но гламур.

К 1970 году показатели кокаиновой и героиновой зависимости выросли втрое. Привыкание к наркотикам в то время возникало быстрее, и причина очевидна: правительство их запретило, не объяснив, почему они опасны. Мик Джаггер выразил эту мысль так: «Мы тогда ничего не знали о зависимости».

44

Вместо мира

Производственные отношения оставались весьма теплыми на протяжении всех 1960-х, по крайней мере по сравнению с большинством соседей Британии. К концу десятилетия «раздор» снова стал очевиден; Вильсон и Барбара Касл, новый министр занятости, чувствовали растущее напряжение народа. Касл взялась за дело приручения профсоюзов методами близкими к отчаянным; входя в левое крыло партии, она лучше других понимала, какой будет жатва. Однако северное упрямство и природный пыл вели ее вперед. 16 января 1969 года после длительного совещательного периода наконец вышла Белая книга «Вместо раздора». Общий посыл документа был прост: профсоюзы должны сдерживать своих подопечных, иначе правительство сочтет их негодными опекунами и будет действовать соответственно. Конкретные меры включали право министра занятости требовать участия в голосовании по вопросу забастовки, если она увидит опасность для общенациональных интересов, 28 дней обязательной работы в случае зашедших в тупик переговоров и, наконец, самое критичное, создание Производственного департамента с полномочиями «связывать» и «разрешать»[107], то есть вмешиваться в любые конфликты между профсоюзами. Решения департамента будут иметь силу закона. Особенная важность этого пункта обусловливалась тем, что большая часть самых неразрешимых профсоюзных «проблем» приходилась не на споры между работодателями и работниками, а на борьбу разных тред-юнионов между собой – за самые высокие зарплаты. Многое из этого могло показаться неприемлемым, не предусмотри Белая книга такой поворот. Угроза нависла над всеми: в случае отказа сотрудничать на профсоюз накладывался штраф, а если его выплата саботировалась, руководству грозила тюрьма.

Немного удивительно, что даже тогда большая часть лейбористского электората и членов парламента поддержала столь радикальные меры. Ни избиратели, ни члены парламента не имели такого значения, как сами профсоюзы, собственно основавшие партию. Кроме того, к власти в тред-юнионах пришла новая порода лидеров: воинственно настроенные, часто не марксисты, они считали своей единственной целью защитить права членов от посягательств, огородив их колючей проволокой. У них был союзник в правительстве – Джеймс Каллагэн, министр внутренних дел, не особо выдающийся, хоть и старательный член кабинета. Одновременно инстинктивно верный и по-тихому амбициозный, принадлежавший к левому крылу, но отнюдь не марксист, он принимал профсоюзы очень близко к сердцу. Каллагэн не любил Барбару Касл, отчасти по сомнительной причине ее менее рабочего происхождения, чем у него, а отчасти за ее университетское образование. Его время скоро придет.

Процедуры, предписанные Белой книгой «Вместо раздора», вскоре предстояло проверить в деле. В феврале 1969 года началась забастовка в Ford Motor Company. В каком-то смысле это был хрестоматийный пример столкновения непримиримых интересов. Управляющие компанией разработали план, по которому в обмен на отказ от любых неофициальных акций рабочие получали щедрую прибавку к зарплате и улучшенные условия отпуска. Поначалу одобрив план, лидеры профсоюза быстро сменили курс, когда ничуть не умасленные рядовые члены вышли из организации. Бессилие третейских судей стало еще очевиднее, когда все пропустили мимо ушей судебное предписание в пользу административной инициативы.

Заднескамеечники в палате общин решительно не поддерживали все положения Белой книги, пресса разделилась, профсоюзы презрительно усмехались, а многие еще недавно покладистые члены парламента расставались с иллюзиями. Худшее ждало впереди. 26 марта НИК (Национальный исполнительный комитет Лейбористской партии) собрался, чтобы обсудить предложения Касл. Пятнадцать ее коллег уже заявили о своем несогласии, когда к ним с поднятой рукой присоединился Каллагэн. Проект «Вместо раздора» протянул еще несколько недель, но Каллагэн нанес ему решительный удар в самое сердце, и он вскоре развалился. Вместо него профсоюзы взяли на себя «торжественное и связующее» обязательство держать своих членов в рамках, установленных правительством. Это путаное и в высшей степени бессодержательное выражение еще наделает шуму в течение следующего десятилетия.

* * *

Все растущее беспокойство 1969 года лишь слегка скрасилось новостями о блестящей совместной работе английских и французских инженеров – сверхзвуковом самолете «Конкорд». Если вообще существовало место, где царила явно духоподъемная атмосфера, то это был аэропорт Тулузы, где министр технологий Тони Бенн устроил целый спектакль, в буквальном смысле преклонив колени перед гигантским холеным стальным грифом. Технология, объяснял он, – его религия.

Когда в 1970 году объявили о последних выборах в этом десятилетии, лейбористы ощущали себя очень бодро. Платежный баланс выглядел хорошо, а на неудачах нескольких предыдущих лет правительство предпочитало не заострять внимание. В конце концов, они сделали много хорошего. Лейбористы могли предъявить в качестве достижений меры поддержки обездоленных, молодых и даже стариков, хотя считалось, что Англия 1960-х никак не подходит для жизни в старости. Они могли похвастать международным положением и утверждать, что молодежь никогда еще не получала такого полного и насыщенного образования, а бедняки – такой существенной помощи. Да и зачем вообще застревать в прошлом, если будущее однозначно принадлежит им, лейбористам.

Случались и комические ситуации, оживлявшие предвыборный процесс, в принципе суливший удобный предсказуемый результат. Джордж Браун зашел настолько далеко, что ударил студента, забросавшего его каверзными вопросами. Никто не удивился, что он, увы, потерял место в палате общин. Кроссмана, однако, одолевали сомнения. «Мы обрекли [электорат] на три адских года и высокие налоги. Они стали свидетелями провала с девальвацией и наблюдали, как стремительно растет стоимость жизни». И все же все знамения говорили о благоприятном исходе для лейбористов, причем без лишних усилий с их стороны. Суеверный Вильсон считал, что, как и в 1966 году, Кубок мира по футболу станет его самым значительным активом. Вероятно, слишком тесная связь между успехом лейбористов и национальной футбольной командой была не самой мудрой идеей; в воскресенье 14 июня матч с ФРГ выкинул Англию из дальнейших соревнований. Некоторые ощутили перемену погоды.

Тед Хит, будучи мрачным и лишенным обаяния типом, немало потрудился ради блага своей партии. Послушав его телевизионное выступление, многие удивились, с какой убедительностью и ясностью звучала его речь. Вильсон на его фоне выглядел самодовольным и высокомерным. Затем возникло опасение, что верные лейбористам избиратели не явятся на выборы в необходимом количестве. Хватило малой толики, чтобы чаша весов покачнулась – всего-то 5 %. Консерваторы получили 46 % голосов и 330 мест, лейбористы – 43 % и 288 мест, либералам пришлось довольствоваться шестью.

Вильсон умудрился сохранить невозмутимость, возможно предвидя, что его эпоха еще не закончилась. Он оставил в наследство преемнику платежный баланс чуть меньше предполагаемого и нацию чуть менее оптимистичную, чем шесть лет назад. Пожалуй, среди многих лебединых песен 1960-х лучше всего выражает этот дух трогательная баллада Rolling Stones No expectations – «Никаких ожиданий».

45

К черту их всех

Эдвард Хит обычно принимал аплодисменты с широкой открытой улыбкой, словно под панцирем угрюмой самоуверенности скрывалось изумление от собственного везения. Правда, эту улыбку доводилось видеть преимущественно после концертов, где он выступал дирижером, а никак не после победы на выборах. Выражение его лица по прибытии на Даунинг-стрит было куда как суровым – новому премьеру предстояло много работы. Говорят, что Немезида больше всего преследует людей, щедро одаренных талантами, и в случае Хита дело так и обстояло. Умелый яхтсмен, дирижер и музыкант, он также оказался более способным главой правительства, чем многие предполагали в то время или приходили к заключению позже. Его неудачи, если рассматривать их как таковые, явились результатом целого списка проблем, уже приготовленных к его приходу. И потом, ему пришлось бороться с собственной натурой. Хит был убежден в абсолютной самодостаточности больше, чем любой из предшествующих ему премьер-министров.

Дуглас Херд вспоминал то время, когда перемена в ходе выборов стала очевидна: «Радио в машине настойчиво транслировало невероятно хорошие для нас новости… Невероятные для меня, но не для мистера Хита. Для него все это было просто логичным результатом долгих лет подготовки и того факта, что народ Британии, как и жители Бексли, по сути своей были толковыми ребятами». Хит планировал прийти к власти, что и отразилось в составе его кабинета. Многие из старых соратников остались, других повысили в должности. Кабинет в целом был «молодой», средний возраст министров – 47 лет. Хит формировал свою политическую опору из тех, кто лично был обязан ему всем. Настрой нового главы кабинета можно разглядеть в нехарактерном всплеске грубости. Говорят, победив, он воскликнул: «К черту их всех! Я выиграл». «Они все» – это скептики, насмешники и зубоскалы из правого крыла тори и прессы. Однако, вопреки упованиям Хита, победа над ними не была окончательной.

К несчастью, его премьерство совпало с забастовкой шахтеров в январе 1972 года, за которой в июле того же года последовала забастовка портовых рабочих – тревожные предвестники. Не улучшило обстановку и то, что правительство, столь громогласно заявившее о своем сочувствии и приверженности идеалам «справедливости», решило возобновить поставки оружия в Южную Африку. Это да еще инцидент с Родезией[108] испортили отношения с Содружеством на многие годы. Хит никогда не уставал внушать нации, что впереди много работы. Забастовка докеров привела к первому объявлению чрезвычайного положения. Будет еще четыре.

Из всех вопросов, касающихся непосредственно народа, особенно после всех компромиссов и неудач предыдущего правительства, грознее всего нависли профсоюзные. Хиту задали вопрос в телеинтервью: «Вы бы справились со всеобщей забастовкой?» – «Да, – ответил он. – Я всегда ясно выражался по этому поводу. Я говорил, что мы собираемся произвести доскональное реформирование производственных отношений». Он также пообещал «тихую революцию». Таковые редко воспламеняли общество, и эта не должна была стать исключением.

В любом случае никакой реальной революции не последовало. Главной своей целью Хит считал сдерживание организованной рабочей силы, а вовсе не подавление ее. На самом деле он всегда выражал устойчивое восхищение TUC в особенности и профсоюзами вообще, пусть даже публика не совсем понимала эти его взгляды. Лидеры тред-юнионов, как правило, находили его отзывчивым и доброжелательным. Джек Джонс вспоминал готовность Хита внимательно и уважительно выслушать оппонентов – суждение, удивившее бы многих, кто видел лишь неулыбчивое лицо и слышал железную риторику. И он не последний премьер-министр, которого предаст симпатия к рабочим объединениям.

Хит давно уже пришел к убеждению, что политика – дело специалистов, так что начал приглашать бизнесменов в правительственный «бизнес». Как и во многих других своих начинаниях, премьер-министр исходил из благих намерений, но ему приходилось считаться с Уайтхоллом. Его «Программа анализа и пересмотра» была попыткой привнести в политику некоторую степень специальных знаний и сократить бюрократию. Из Уайтхолла пришел вежливый и непоколебимый ответ. Питер Хеннесси, правительственный наблюдатель, подметил, что «их первым шагом было вырвать политику из рук бизнесменов Хита… и заключить ее в своей цитадели на Грейт-Джордж-стрит, откуда она уже никогда не вышла бы живой». Эта история повторится не раз: попытки Хита сократить бюрократию чаще всего увеличивали ее. В данном случае число государственных служащих выросло на 400 000 человек.

Именно Хит придумал выражение «мозговой центр» для описания специального органа, созданного для консультирования правительства по каким-то вопросам. Отпрыск клана Ротшильдов возглавлял первый из таких комитетов, но его предупреждения о грядущем нефтяном кризисе все оставили без внимания. Возможно, самым важным вкладом лорда Ротшильда было четкое определение противника – «этот нео-Гитлер, этот архинеприятель, инфляция». Инфляция, долго считавшаяся просто неприятной помехой, теперь стала врагом номер один.

Следующая забастовка шахтеров в феврале 1974 года привела ко второму чрезвычайному положению. Готовность Хита прибегать к таким мерам в условиях, мало соответствовавших критериям «чрезвычайности», много говорила о его отношении к оппозиции. За железобетонной уверенностью в себе порой слышалось топанье детской ножки по деревянному полу. Видимо, в это же время придумали и выражение U-turn – радикальная смена курса. Завод Rolls-Royce, погрязший в проблемах с поставками двигателей американской авиастроительной компании Lockheed, пришлось спасать вопреки собственным предвыборным обещаниям. Что еще оставалось? Неверно было бы утверждать, как делали многие, что Хит презирал или недооценивал вклад Америки в общемировое процветание и общий мир. Вне всяких сомнений, он рассматривал «особые отношения» с США как препятствие для своего европейского идеала. При этом он ухитрялся игнорировать тот факт, что Штаты неизменно поддерживали Британию в ее попытках вступить в европейский блок. Генри Киссинджер высказался об этом так: «Его отношения с нами всегда были корректными, но редко поднимались над уровнем обычной сдержанности, и это препятствовало – именем Европы – близкому сотрудничеству с нами, а ведь мы были к его услугам». Как всегда – не то чтобы Хит не прислушивался к грамотным советам или общественному мнению, ему просто недоставало чутья на перемены ветра.

Обсуждая вопрос назревающей войны между Индией и Пакистаном, Хит ответил на заявления Киссинджера предельно ясно:


Чего они хотели от особых отношений, так это втянуть в войну [между Пакистаном и Индией] и Британию тоже… а я намеревался не допустить этого… Потеряли ли мы что-нибудь из-за такой позиции? Разумеется, нет. Зато получили очень много. По моим наблюдениям, многим американцам, включая Генри, тяжело приспособиться к [новым отношениям], но сделать это необходимо. Всегда есть люди, желающие уютно устроиться на плечах американского президента. Но не в этом будущее Британии.


В этом отношении, как и во многих других, Хит стремился действовать противоположно Вильсону. Как сказал Киссинджер, «в формулировках Хита царила почти непроницаемая мгла, и, учитывая его интеллект, ее, очевидно, напускали специально. Он точно ставил диагноз, при этом все время увиливая от того, чтобы назначить лечение. Ему хотелось, чтобы ответы на наши запросы сформулировала Европа, хотелось избежать даже намека на какой-либо тайный англо-американский сговор».

Хит пошел дальше и предложил: девять стран ЕЭС с этих пор должны иметь общую стратегию в делах с США. Ирония, конечно, заключалась в том, что его непрестанное пренебрежение в отношении Америки ставило под угрозу ту самую выгоду, которую ЕЭС получило бы от вступления Британии. Однако Хит поддержал решения Никсона по Вьетнаму. И это один из самых любопытных парадоксов эпохи: Вильсона обвиняли в подхалимаже в отношении Штатов, тогда как Хита, открыто и своевременно поддержавшего Америку, клеймили за упрямство и жесткость. В любом случае к этому времени всем было ясно, что приоритет Хита – вступление Британии в Общий рынок. Его любовь к ЕЭС уходила корнями не в традицию или прагматизм, как у большинства британских еврофилов, и почти ничем не обязана была самым серьезным разговорам о «наднационализме», характерном для интеллектуалов 1930-х и 1940-х годов. Его европейские устремления имели патриотическое происхождение: он полагал, что Британии нужно сжаться, чтобы потом вновь обрести величие.

В 1963 году Хит возглавлял британскую делегацию на провалившихся переговорах о вступлении в ЕЭС. Вопреки всем его стараниям, уму, вниманию к деталям и любви к континенту французы наложили вето на заявку Британии. Он не собирался сдаваться, и сам этот опыт подсказал ему ключ к решению: он увидел, что прежде всего следует обхаживать Францию, а не другие, малые страны. И он собрал все имеющееся у него обаяние, чтобы охмурить нового президента Франции Жоржа Помпиду. Один камень преткновения возник еще до начала переговоров – общая сельскохозяйственная политика, явно разработанная в интересах французского сельского хозяйства. Если Хит и догадался, что Франция – главный бенефициарий общеевропейской щедрости (которую терпеливо обеспечивала Германия), то он предпочел проигнорировать этот факт. Большую трудность представляло требование изъять из обихода фунт, как господствующую в мире валюту, в качестве необходимого условия перед введением единой денежной системы в Европе.

Общество отнеслось к проблеме амбивалентно, как и оппозиция, при этом опросы показывали, что до 70 % граждан против вступления. Оппозиция же была глубоко разделена: с одной стороны, лейбористы во главе с Вильсоном и сами пытались присоединиться к Общему рынку; с другой – рядовые члены партии и парламента не доверяли континенту по социалистическим и патриотическим соображениям. ЕЭС считалось воплощением капитализма и угрозой автономности Британии. Не помогало и то, что, даже с любезным и благорасположенным Помпиду во главе Франции, переговоры стопорились и еле ползли. И снова Хит решил разобраться с вопросом сам. В разговоре с Вилли Брандтом премьер защищал британскую позицию с почти мессианским пылом: «Мир не стоит на месте. Если Европа упустит эту возможность, наши друзья расстроятся, а враги – возрадуются… Наши друзья, разочаровавшись из-за нашей разобщенности, будут испытывать все большее искушение бросить Европу на произвол судьбы».

К встрече в верхах с Помпиду Хит подготовился, выпив чаю в парке и выслушав мнения экспертов. Все это было весьма по-английски. Сам Помпиду вежливо, но ясно изложил континентальную позицию в интервью BBC: «Загвоздка в том, что существует определенная европейская концепция или идея, и нам еще предстоит выяснить, является ли концепция Соединенного Королевства по-настоящему европейской. В этом главная цель нашей встречи с мистером Хитом». Однако европейская идея оказалась, в общем-то, французской. Вероятно, признавая это, Помпиду открестился от федерализма, и таким образом проблема «европейской концепции» погрузилась в дрему. Хит не доживет до того поворота событий, когда она снова пробудится от спячки.

Встреча прошла с почти сверхъестественным успехом. Лидеры двух стран понравились друг другу и, что куда важнее, поняли друг друга. Для выработки соглашения потребовалось всего два дня. Когда Хит объявил итоги переговоров в палате общин, спокойный негромкий голос озвучил возражение по такому чепуховому вопросу, как суверенитет: не мог бы премьер-министр прояснить статус Британии как члена ЕЭС? Хит ответил бесцеремонно и пренебрежительно. «Присоединение к Сообществу не влечет за собой потерю национальной идентичности или размывание принципиального государственного суверенитета». Первая стадия завершилась, а нижней палате просто велели «взять на заметку» ее условия.

* * *

Тем временем Хиту волей-неволей пришлось переключить внимание на некоторые из ряда вон выходящие проблемы, которые страна считала более насущными. Первая из них – все еще не урегулированные производственные отношения. Для многих людей, выросших в 1970-х, «союзы» представлялись этаким чудовищем, несущим скрытую угрозу и наделенным сверхъестественными способностями. По ночам оно развешивало на дверях магазинов таблички «закрыто» и сметало продукты с полок супермаркетов. Стоило ему поднять свой трезубец, и на дорогах прекращалось движение. В народе верили, что оно даже погодой повелевает: когда лидеры тред-юнионов отрицательно мотали головами, начинались бесконечные, угнетающие душу снегопады. Нельзя было ничего ожидать от мира, пока в нем властвовали «союзы». Не красный и не белый – этот дракон имел серый окрас, и против его полиэстерового костюма были бессильны и меч, и копье.

1976 год выдался изнуряющим в смысле производственных конфликтов, и профсоюзный монстр сожрал в нем больше дней, чем когда-либо с далекого 1926-го. В ответ Хит предложил Закон о производственных отношениях. «Я ни на секунду не поверю, – сказал он, – что тред-юнионы захотят нарушать законодательство. Они не станут прибегать к такому образу действий, чтобы рисковать своими фондами… ради необдуманных и противозаконных акций». Однако его ждало разочарование. Закон побил все рекорды, получив неодобрение TUC еще до того, как проект был опубликован. Барбара Касл, сама набившая шишек в попытках реорганизовать профсоюзы, не впечатлилась и заявила: «Мы разделаемся с этим законом!» Хотя на самом деле эта инициатива не выходила далеко за рамки ее же документа «Вместо раздора». Впрочем, вряд ли рабочие организации могли отнестись к консервативному правительству с большей благосклонностью, чем когда-то отнеслись к лейбористскому. Джек Джонс, глава TGWU (Профсоюз транспортных и неквалифицированных рабочих), предвидел трудности для всех сторон. Тред-юнионам ничего не оставалось, кроме как укомплектовать личным составом свою линию обороны против правительства, отказавшегося идти на компромиссы.

Закон приняли 5 августа 1971 года, но его слабость проявилась почти сразу. Профсоюзы очень быстро сообразили, что могут избежать выполнения всех остальных пунктов, если подчинятся одному – праву не регистрировать организацию. Большинство союзов так и поступило; те же, которые все-таки зарегистрировались (к примеру, профсоюз работников энергетики), были распущены. Закон не исчез, а просто атрофировался без применения, пока следующая, лейбористская, администрация не нанесла ему последний удар.

Итак, если профсоюзы остались такими же ретивыми, как раньше, то как обстояло дело с политикой регулирования доходов, на которую правительство возлагало столько надежд? В принципе, инфляцию удавалось сдерживать благодаря не закрепленным в законодательстве ограничениям по зарплате. Долгое время это преподносилось как одна из негромких побед кабинета. Успеху не суждено было продлиться долго. В речи, произнесенной в Истборне, Хит воспевал достижения своей администрации за 1971 год: «Наша сила не только в цифрах балансового отчета, хотя есть и это, наша сила не только в мужестве среди невзгод, хотя мы снова и снова демонстрировали его… Мы не знаем, когда мы побеждены, и в этом смысле никогда не будем побеждены… Нам известен лишь один путь – побеждать. Слишком долго мы блуждали во мраке. Настала пора выйти на свет и найти новое место, новую Британию в этом новом мире». Банальные клише следовали один за другим, и от их никчемности люди падали духом. А факт оставался фактом: правительство не могло выполнить предвыборные обещания и предоставить производство самому себе.

То же можно сказать и о попытке продажи муниципальных домов съемщикам. За время премьерства Хита удалось продать только 7 % принадлежащего местным советам жилья. И проблему даже не списать на лейбористский состав этих советов, ведь в тех местах, где заправляли консерваторы, тоже никто не стремился распродавать ценное имущество. Этим неприятности не исчерпывались. Наверно, неудивительно, что впервые идея туннеля под Ла-Маншем появилась именно при Хите, но и она никак не воплощалась. Надо помнить, что мало какие из посевов премьер-министра зачахли полностью, им скорее требовались более искусные садовники и погода получше.

Назначение Кита Джозефа министром здравоохранения и социального обеспечения, наверное, было образцово-показательным в отношении как сильных, так и слабых сторон самого Хита. На первый взгляд, выбор идеален. Безгранично сострадательный и неистово работоспособный, этот человек имел намерения самые благие, но в результате его попыток сократить бюрократию количество служащих поразительно выросло. Дело, в общем, обернулось трагедией, но Хит упрямо воплощал его программу. Он, как и многие его однопартийцы, чувствовал, что пришло время расставить приоритеты. Старики и большие семьи с маленьким доходом все время оказывались обделенными вниманием, и он считал, что правительство обязано заняться этим вопросом. В одной своей речи он ясно дал понять: с его точки зрения, социальное государство выполняет функции костылей для здоровых конечностей. «Если мы не готовы взять на себя больше ответственности за вещи, которые вполне в наших личных силах, то государство никогда не сможет как следует выполнять ту работу, которая естественным образом требует общих усилий». Най Беван в жизни не согласился бы с этим; не согласились и его преемники.

Тем временем бум средней школы приобрел неутихающую инерцию, несмотря на усилия нового министра образования Маргарет Тэтчер, одной из нескольких многообещающих протеже Хита. Выяснилось, что в ее ведении больше средних школ, чем у любого другого министра до нее или после, и она проявила готовность приспособиться к этому и даже расширить некоторые социалистические программы, казавшиеся ей нужными. Спасенный ею Открытый университет говорил в пользу этого, а вот ее решение отменить бесплатное молоко для учеников начальной школы огорчило многих и наградило ее прозвищем «Маргарет Тэтчер, молокодиспетчер». Возможно, на этом посту пол играл против нее, как не раз случится в будущем. Другие инициативы тоже вызывали осуждение. Когда Хит решил, что музеи должны брать плату за вход, разразились массовые протесты. Аргумент, что люди больше ценят то, за что платят, бледнел рядом с намерением дать беднякам пропитание, которого они иначе лишились бы.

Забастовки сопровождали все премьерство Хита, но до сих пор редко угрожали базовым нуждам государства. Однако в 1972 году это произошло. Угледобыча как отрасль доживала последние дни, каждую неделю шахты покидали 600 горняков. Шахтовые постройки, которые в начале XX века господствовали над линией горизонта в деревнях и в жизнях, теперь стояли заброшенными. При смерти или нет, а отрасль по-прежнему поставляла стране то единственное топливо, на которое всегда можно было рассчитывать. Так что правительство оказалось в весьма затруднительном положении, когда ему предъявили требование повысить зарплату на 47 % и распространить это на разные должности в шахтах. Конечно, требования представлялись чрезмерными. Два фактора входили в противоречие с этим утверждением. Во-первых, за шахтеров крепко стоял народ, а во-вторых, запасы угля истощались. У шахтеров оказался лучший расклад.

* * *

Несмотря на то что они видели, как все 1960-е у рабочих других специальностей неуклонно повышались зарплаты, а их жалованье оставалось неизменным, несмотря на сокращение шахт вполовину за то же десятилетие, шахтеры не произнесли ни звука в знак протеста. Условия их работы были невыносимы. Из-за жары шахтеры Кента часто работали нагишом. Многие жизни унесли затопления, а угольная пыль была не просто ежедневной мукой, но постоянной причиной ранних смертей. Видимость в шахтах была крайне низкой, а смены долгими. Шахтеров прославляли как героев домашнего фронта и превозносили за неразлучную пару викторианских добродетелей – самодостаточность и солидарность. Уже этих причин хватило бы на большой вагон поддержки от общества в целом. Однако до 1972 года истинной бедственности их положения не понимал почти никто.

Первыми подняли головы йоркширцы, давно считавшиеся самыми политизированными среди горняков. В июле 1971 года их призыв поднять ставки на 47 % одобрил NUM (Национальный союз шахтеров). С учетом их долготерпения в предыдущее десятилетие, едва ли эти требования можно назвать завышенными, но они шли совершенно вразрез с политикой правительства. Администрация Хита поставила себе предел в 8 % для всех работников ручного труда. Считалось, что только так удастся сдержать инфляцию.

Джо Гормли, глава NUM, не одобрял такой стратегии, когда профсоюзы навязывают свое видение правительству, не говоря уж о его, правительства, смещении, и он на дух не переносил коммунистов, которые все более открыто клялись в преданности общему делу. Впрочем, те дни, когда лидер профсоюза мог рассчитывать на безоговорочную поддержку ближайших подчиненных, подходили к концу. Поколению младше Гормли надоели постоянные уступки, и в любом случае от него требовалось защищать интересы членов своего союза. После бесплодных пререканий с Управлением угольной промышленности решили наложить запрет на сверхурочную работу, а затем выйти на всеобщую забастовку 8 января 1972 года.

Пресса, общество и политики сходились по крайней мере в одном: забастовка обречена. Запасов угля достаточно, и вообще отрасль перестала быть незаменимой, как раньше. Кроме того, говорили многие, у страны точно есть запасы нефти. Правда, такие оптимисты слишком многое воспринимали как само собой разумеющееся. Поначалу сами шахтеры поддерживали забастовку без особого рвения, но когда бюллетени были заполнены, а решение принято, путь к отступлению оказался отрезан. И даже пресса, считавшая затею безнадежной, тем не менее признавала ее обоснованной. Угольные запасы были не так велики, как хотелось бы, а электростанции вполне уязвимы. Что до нефти, то, кажется, многие упустили из виду выросшие вчетверо цены на нее.

Добавим к этому, что у шахтеров появилось новое оружие. И закон, и традиция давно уже признали право бастующих окружать спорные рабочие территории и не пускать туда никого из своих коллег, готовых возобновить работу, но Артур Скаргилл, юный марксист из Барнсли, придумал новшество – «летучие пикеты». Если местных недоставало, чтобы перекрыть путь потенциальным штрейкбрехерам, на автобусе привозили шахтеров из соседних городков. Более того, Скаргилл понимал, что для эффективности забастовки нужно не просто закрыть все шахты, но и вообще застопорить всю энергетику. Он и не думал скрывать свои цели. «Мы вышли, чтобы одолеть Хита и его политику… Нам пришлось объявить им войну, а единственный способ объявить войну – это ударить по уязвимым местам… Мы хотели парализовать экономику страны».

Это одна из многих трагедий премьерства Хита – он вынужден был сражаться с группой людей, которыми глубоко восхищался. Известно его высказывание, дескать, проблема профсоюзов в том, что они «не слишком сильные, а слишком слабые», но эти угрызения совести не принесли ему никакого сочувствия в развернувшейся борьбе. Так что угольные шахты простаивали, и народ начал страдать. Неофициально ввели трехдневную рабочую неделю. С магазинных полок смели свечи, и настроения в обществе становились все мрачнее. Шахтеры все еще могли рассчитывать на поддержку людей. А правительство впало в растерянность и отчаяние. Роберт Карр, министр занятости, признавался: «Никаких сомнений, наши представления о крепости намерений профсоюза были куда более смутными, чем необходимо. Мы просто не знали шахтеров».

В пригороде Бирмингема Солтли все еще действовал один довольно большой коксовый комбинат. Грузовики, невзирая на забастовку, каждый день беспрепятственно выезжали из ворот завода – и тут Артур Скаргилл увидел счастливый случай. Полиция, разумеется, дежурила у предприятия, но прошло совсем немного времени – и стражи закона остались в безнадежном меньшинстве. Тем не менее так называемая битва за Солтли 10 февраля 1972 года произошла в мирном ключе, и все насилие свелось к потасовкам между водителями грузовиков и шахтерами.

Но Скаргиллу все еще не хватало людей. И он обратился к рабочим самого Бирмингема со следующим призывом: «Нам не нужны ваши фунты… Но хотите ли вы войти в историю как рабочий класс Бирмингема, что остался в стороне, когда громили шахтеров, или же хотите обрести бессмертие?» Зов разошелся повсюду и проник в умы. Произошедшее дальше началось с плаката, развернутого на возвышенности неподалеку. За ним толпилась масса людей. А потом раздался «рев» с другой стороны холма: они явились, целые тысячи. К толпе в последние минуты подходили подкрепления – неуверенных воспламенил воинственный огонь. В результате битва за Солтли выглядела чем-то вроде крестьянского мятежа, раскрашенного рыцарскими цветами; да что там, Скаргилла будут помнить как «короля Артура».

К чему говорить, что победа оказалась в основном символичной; символ часто порождает священный ритуал, потрясающий тех, кто не видел происходящего собственными глазами. «Мы заглянули прямо в пропасть», – сказал Уилли Уайтлоу. В общем, забастовка, которой все предрекали смерть в течение нескольких дней, парализовала страну. Государственный совет объявил третью стадию чрезвычайного положения. Виктория Грэм в разговоре с другом передала настрой, понятный многим ее сверстникам: «Когда мы страдали ради спасения страны во время войны, задача была проста, а теперь мы, похоже, страдаем молча, глядя, как страну ставят на колени». Для нее, как и для многих других, борьба шахтеров вела к тирании. Дуглас Херд выразил царящее в кабинете пораженческое настроение: «Теперь правительство оглядывало поле боя в поисках тех, кому сдаться, но его все время продолжали громить».

На горизонте нарисовался новый блэкаут, полное отключение электричества. Суровая правда состояла в том, что стране требовалось топливо, но она не могла больше закупать нефть. Уголь не добывался, электростанции работали всего на 25 % мощностей, медсестры ухаживали за больными при свечах. Говорили, что страна останется вообще без электричества – это вопрос нескольких недель. Пора было сложить оружие и просить мира. Перемирие – а это было именно оно – оказалось унизительным. Лорд Уилберфорс, возглавлявший расследование забастовки, дал шахтерам практически все, чего они требовали. А чего не дал, то предоставил сам Хит, угрюмый и отчаявшийся. 19 февраля он гарантировал NUM все, чего профсоюз просил, уступив даже больше, чем рекомендовал отчет Уилберфорса.

По заведенному обычаю Хит обратился к народу. И, появившись на экранах телевизоров, он не признал ни одного требования своих противников. Никто не победил, утверждал премьер-министр. Все проиграли. Не называя профсоюзы прямо, он ясно дал понять, что мир изменился, причем в худшую сторону, и, если единству нации придет конец, нас ждут новые потрясения. Со своей стороны Артур Скаргилл усвоил урок: «объединенные союзы невозможно одолеть». Вероятно, он никогда не слышал о заблуждении стоиков: те ошибочно верили, что, преуспев однажды, будешь преуспевать всегда.

46

Первый выстрел

Видно, такая выпала судьба администрации Хита – не знать передышки. Даже самый укрепленный город падет, если постоянно атаковать его с разных сторон, а «Хит и К» все время находились под обстрелом. Главным из злоключений правительства явилась неутихающая борьба в Северной Ирландии. Годами северо-восток острова находился в феодальной зависимости от протестантского большинства. Католическое меньшинство терпело дискриминацию в таких формах, которые возмутили бы любых свободных граждан; это касалось поиска жилья, приема на работу и даже избирательных списков. До сих пор слова Мартина Макгиннеса о том, что Ольстер – «лоялистское государство для лоялистского населения», соответствовали действительности: границы были установлены таким образом, что лишь незначительно превосходящее количество протестантов имело решающий голос во всем.

Самим лоялистам тоже было на что пожаловаться. Глядя через границу на юг, они видели не благодушный народ, признанный англичанами, а хищное теократическое государство, жаждущее кнутами загнать их под сень Рима. Главным выразителем их чаяний в 1970-х служил преподобный Иэн Пейсли, член парламента. Многие на севере боялись его как фанатика и нетерпимого ревнителя веры, но в действительности он не был ни тем ни другим. Пусть он ненавидел папизм и боялся республики, его католические избиратели во всеуслышание превозносили его за беспристрастность и заботу о выборщиках. К тому же он никогда не вставал на сторону протестантских милитаризированных активистов и выступал против политики интернирования. Те, кто знал его близко, обычно списывали его публичные выступления скорее на безответственность, чем на фанатизм. Он в большей степени был позер, чем демагог, и в этом напоминал другого упертого защитника целостности Ольстера – Эноха Пауэлла.

«Смута» началась в конце 1960-х. Ряд инцидентов вызвал возмущение в среде лоялистов, и в итоге католики теперь жили в страхе за свои жизни. Сотни семей покинули свои горящие дома, и вскоре уже казалось, что не за горами настоящий погром. В 1969 году судорожные мольбы в адрес правительства как из Северной Ирландии, так и в самой Англии наконец принесли плоды: Каллагэн согласился отправить туда войска. Армию встречали чаем, пирожными и жареной картошкой, испытывая облегчение и благодарность, но медовый месяц вскоре закончился. Лоялисты пролили первую кровь, хоть это быстро забылось. Члены Ольстерских добровольческих сил убили бармена – по той лишь причине, что они были пьяны, а он – католик. ИРА бесчинствовала чаще и в больших масштабах, но лоялисты сразу проявили особую тягу к изощренному садизму. ИРА считала свои акции военными действиями, лоялисты – демонстрацией «лояльности». Обе стороны заявляли, что они защищают свои сообщества, и ни одна не питала уважения к полу, возрасту и гражданскому статусу людей. Невиновных убивали на основаниях предполагаемого сотрудничества с врагом, а погибшие гражданские лица выдавались за участников сражений. И вообще конфликт в Северной Ирландии характеризовался прежде всего тем, что на линии фронта оказалось гражданское население.

ИРА всегда настаивала, что виноваты во всем англичане. В некотором смысле так и было; по крайней мере одного англичанина можно обвинить в большой части бардака и горя, поразивших Ольстер в годы правления Хита. Жизнь Шона Макстивена – трагикомедия перевоплощения. Его крестили как Джона Стивенсона, отец его – английский юрист, а мать родилась в лондонском районе Бетнал-Грин, так что их сын получился куда меньшим ирландцем, чем большинство его противников. Однако мать довольно рано напитала его острым ощущением предполагаемой «ирландскости», что в конце концов породило яростный национализм. Это часто бывает: новые адепты с большей страстью защищают принятую веру, чем те, что родились в ней. Тут как раз такой случай.

До 1969 года существовала только официальная ИРА, но ее руководство постепенно дрейфовало от ирландского национализма к теоретическому марксизму. И пуля, и избирательный бюллетень считались буржуазными уловками. Теперь они объявили своей целью «обучить» рабочих Северной Ирландии – как католиков, так и протестантов – до такого уровня, когда они бы по собственной воле сбросили экономических угнетателей. Однако Макстивен и другие романтически настроенные националисты жаждали крови. В результате раскола образовалась Временная ИРА, сформированная для защиты и отмщения католиков, борьбы с британской армией и свержения британского правления. Их время скоро придет. Полюбовные отношения армии и католиков уже давно скисли – с тех пор, как летом 1970 года подразделение британских войск проследовало на Фоллс-роуд[109] в поисках укрываемого оружия. Выйдя обратно, солдаты обнаружили себя в окружении разгневанной толпы, наводнившей улицу. После всего, что вынесли эти мужчины и женщины, обыск явно был перебором. Отрядам пришлось защищаться и вскоре вызвать подкрепление. Добиться ничего не удалось, ситуация зашла в тупик. 3 июля 1970 года в районе Фоллс-роуд ввели комендантский час. Смута встала на крыло.

Англичане по большей части отнеслись к ней равнодушно. Учитывая, что шесть графств – проблема, которая все никак не уйдет сама, может, разумно ее отправить? Почему бы вообще не покинуть Северную Ирландию? В конце-то концов, террористы ведь нападают только там, за морем. А многие англичане и вовсе рассматривали насилие и страдания прирожденными правами ирландцев. Пусть они занимаются тем, что умеют лучше всего, лишь бы сюда со всем этим не лезли. Затем, в 1971 году, ИРА взорвала бомбу на военной базе в Олдершоте неподалеку от Лондона. Погибли пять человек, все гражданские. Среди жертв были две пожилые уборщицы и католический священник.

Теперь, когда в Белфасте то и дело взрывались бомбы, когда ежедневно поступали отчеты о смертях, когда дети теряли конечности из-за осколков, Брайан Фолкнер, премьер-министр Северной Ирландии и бастион лоялистского истеблишмента, умолял Хита дать ему полномочия для политики интернирования[110]. 5 августа Хит предоставил ему эти полномочия при условии, что они не будут использоваться исключительно против католиков. А 9 августа солдаты ворвались в дома почти четырех сотен католических семей, круша статуэтки святых и разрывая семейные фотографии – и все это на основании бессмысленных «наводок». Многие из угодивших в эту переделку почти или совсем не имели никаких связей с военным республиканизмом, а из тех, кто все же имел, один в последний раз принимал в нем участие во время Пасхального восстания. Истинных лидеров ИРА это все практически не коснулось, зато к ним валом повалили новые добровольцы.

И как будто одного этого не хватило, чтобы разрушить последние опоры доверия, само интернирование приобрело довольно уродливую природу. Использовались печально знаменитые «пять техник» допроса, когда интернированных подвергали, например, продолжительному воздействию «белого шума» или не давали спать. Избиения и насильственно вырванные признания стали общим местом. Эти методы словно бы лишний раз подтверждали центральный тезис ИРА: это и впрямь война против империализма. Интернирование обернулось катастрофой – и не в последнюю очередь потому, что, вопреки наказам правительства, большая часть «подозреваемых» принадлежала к католической церкви. Дело усугублялось тем, что всеми этими бесчинствами заправлял Реджинальд Модлинг, министр, не подходящий для выполнения задачи как в смысле темперамента, так и по своим моральным качествам.

Интернирование потерпело моральное и политическое поражение, социальные связи истекали кровью, два больших сообщества смертельно боялись друг друга – и на этом фоне в политический дискурс начал проникать новый вариант развития событий. Для его воплощения требовался всего лишь кризис. Многие месяцы армия с минимальными вмешательствами пыталась навести порядок в Дерри (или Лондондерри, как называли его британцы), втором по величине городе Северной Ирландии. Однако снайперские атаки на солдат происходили еженедельно, и протестанты потребовали введения комендантского часа. В августе 1972 года всевозможные шествия в защиту гражданских прав были запрещены, но одна группа, имея вполне мирные намерения, все-таки решила провести такую акцию. К месту проведения отправили десантников с приказом остановить или хотя бы перенаправить марш. Возможно, не лучшее решение – солдаты нервничали и злились, а за их спинами стояла весьма жесткая традиция.

Даже сегодня никому не известно, кто выстрелил первым и почему. Десантники утверждали, что они открыли огонь только после того, как обстреляли их. Как бы то ни было, мирная демонстрация превратилась в беспорядочное бегство – кричащие люди удирали от солдатских пуль. В конце дня тринадцать католиков лежали мертвыми. Прямое участие ИРА так никогда и не удалось доказать, а в домах, откуда, по словам бойцов, в них стреляли, не нашли ни снайперов, ни оружия. При этом сложно предположить, что хорошо обученные солдаты открыли огонь совсем без всяких провокаций. Возможно, мы так и не узнаем правды, однако тогда Кровавое воскресенье лишило британское правительство всяческого авторитета: католическое сообщество, Ирландская республика и многие в мире видели выжженное на нем клеймо империализма. Всего два года назад армией восхищались за проявляемые солдатами терпимость и благодушие. Теперь последние ошметки этой репутации рассеялись.

Парламенту Северной Ирландии пришел конец, было введено прямое управление. Правительство заявило, что ему не оставили «другой альтернативы, кроме как взять на себя полную и непосредственную ответственность за управление Северной Ирландией, пока не будет найдено политическое разрешение проблем Ольстера при участии всех заинтересованных сторон». О каких бы решениях ни шла речь, очевидно, что в процессе должна была как-то поучаствовать Ирландская республика. Подобное предложение ни за что не приняли бы лоялисты, и лишь один человек имел какие-то шансы убедить их – Уильям (Уилли) Уайтлоу. Мягкий, преданный и безгранично великодушный, своим обаянием он бы и тигра заставил спрятать когти.

В Саннингдейле, Беркшир, Уайтлоу и остальные создали общенациональный исполнительный орган, состоящий из представителей всех сторон, включая южную часть Ирландии. В более поздние годы его рассматривали как предтечу Англо-ирландских соглашений Страстной пятницы. Когда бы все проявили добрую волю, возможно, вышел бы толк, но на практике решение оказалось нежизнеспособным. Едва только удалось хоть немного развеять взаимную вражду, как Уайтлоу отозвали обратно в Англию разбираться со второй шахтерской забастовкой. Если бы только он остался и возглавил совет, если бы лоялисты оказались более сговорчивыми, если бы националисты увидели точку зрения другой стороны – но всего этого не произошло. В любом случае убежденные активисты протестантского сообщества увидели в соглашении только попытку пренебречь очевидными устремлениями большинства населения. Ольстер пал жертвой всеобщей забастовки, и худшее ждало впереди. Белфаст захватили лоялистские военизированные группировки, Королевская вспомогательная полиция Ольстера вступила с ними в сговор, а армия стояла в стороне. Верховенство закона сменилось верховенством фракции. Перед правительством встал выбор – введение военного положения или капитуляция. Оно предпочло второй вариант. Политическая цена затем еще возросла: лоялисты так и не простили Хита за Саннингдейлское соглашение, которое рассматривали исключительно как попытку отобрать у них то, что они считали своими древними правами, а их противники – несправедливыми привилегиями.

47

Падение Хита

Посреди этого леса белых флагов можно различить и несколько безусловных побед Хита. Например, дополнительные пособия для малоимущих семей. Закон, принятый в начале его правления, помог многим бедным парам создать семью. Да и других законов о помощи обездоленным было достаточно. Многие из недругов Хита никак не могли взять в толк, почему он направил свою энергию именно в это русло.

Но вероятно, больше всего его гуманистический порыв проявился в разрешении азиатам из Уганды[111] поселиться в Британии в качестве беженцев. Изгнанные Иди Амином, эти люди все еще владели британскими паспортами, предоставленными Макмилланом, и теперь обращались к матери-родине за помощью. Оглядываясь назад, трудно понять, как вообще могло возникнуть хоть малейшее возражение на такую просьбу, но беспокойство касательно иммигрантов никуда не делось. Разносчики мяса из Смитфилда явились к парламенту толпой в 500 человек, чтобы выразить поддержку Эноху Пауэллу. Он заявил, что паспорта – «надувательство», и настаивал, что владение паспортом не дает права на проживание. В тех обстоятельствах аргумент был уродливым и лицемерным, и правительство отвергло его. Сам Хит остался непоколебим; беженцы прибыли, и страна показала себя с лучшей стороны. Помимо правительства кров, пищу и помощь с готовностью предоставляли азиатские диаспоры и другие группы. Возможно, то был самый благородный момент в премьерстве Хита; а величайший ждал его впереди.

Своими ухаживаниями премьер-министр сумел добиться благосклонности французов, теперь ему предстояло убедить парламент. Тот уже дал согласие на вступление в Европейское сообщество, но надлежало еще изучить условия. До ушей уже доносился тревожный рокот будущих разногласий. Впрочем, первая сложность заключалась в самом количестве текста для изучения. Задачу сократить его до приемлемого объема возложили в числе прочих на будущего канцлера Джеффри Хау. Хау обладал скрупулезным, даже где-то угнетающе академическим умом, и, возможно, лучше всего умел упорядочивать и обобщать кучу мелких деталей. Он заслужил триумф: в результате его трудов бесконечная череда едва доступных для понимания директив урезалась до простого перечня пунктов. Однако в некотором смысле это имело обратный эффект, поскольку теперь, за вычетом всей «воды», полный масштаб новых полномочий ЕЭС представал предельно ясно. Особенно выделялся одиннадцатый пункт, где недвусмысленно утверждалось, что законы ЕЭС превалируют над британскими законами и будут «насаждаться, вводиться и соблюдаться как таковые».

Такое нельзя было проигнорировать, и Майкл Фут, к примеру, не собирался так поступать. Ему вообще не нравился сам процесс упрощения, он называл его «юридическим фокусом». Одиннадцатый пункт расстраивал его особенно. Они с Энохом Пауэллом сделали все возможное, чтобы затянуть обсуждение, но спикер палаты общин не поддался. Он принес извинения за то, что члены нижней палаты не могут ознакомиться с протоколами в большем объеме, но таков регламент. Членов парламента заверили, что «тысячелетие истории английского парламентаризма не будет заменено кодексом Наполеона». Несмотря на все это, сомнений в исходе дела не было ни у кого. При заметном дефиците «добровольного согласия» на условия вступления подавляющее большинство депутатов все-таки проголосовало за все пункты договора. Вслед за этим, 17 октября 1972 года, королева подписала документ. 1 января 1973 года Британия вступила в ЕЭС.

Родовые муки нового статуса страны только начались; уже через два с небольшим года вся затея будет поставлена под вопрос на первом из двух плебисцитов. Однако пока Хит, Хау, Уайтлоу и Помпиду могли поздравить себя с хорошо исполненным долгом. Кроме того, недовольные и невежественные, конечно же, увидят разумность этого шага, когда станут очевидны преимущества членства в ЕЭС. Прекрасно, что исполнилась заветная мечта Хита, потому что дальше в этом году его ждала новая встреча с повторяющимся кошмаром.

* * *

Больше миллиарда фунтов стерлингов влили в угледобывающую отрасль после первой шахтерской забастовки – очевидный разворот от предшествующей политики. Теперь шахтеры, рассуждали все, не пойдут на второй раунд. Их зарплаты, пусть выросшие, все-таки были недостаточными, чтобы привлечь больше молодых людей на работу; примерно 600 человек каждую неделю уходили из отрасли. Затем вновь встал вопрос о нефти. Цены держались на высоком уровне, а два года назад, после арабо-израильской войны, выросли вчетверо. В постепенном движении шахтеров ко второй забастовке не было ни злобы, ни жадности. Их требования были просты и даже в некотором смысле невинны. Они собирались просить о повышении жалованья на 35 %, будучи уверенными, что получат его. Так что переговорные шестеренки вновь пришли в движение и заскрипели. Хит твердо намеревался удержать горняков в рамках своей знаменитой «третьей стадии» (предел зарплат, установленный для около 4 миллионов работников ручного труда), тогда как сами шахтеры и их лидеры столь же твердо намеревались выйти за эти рамки.

Решающую роль сыграла нефть. Энергетика страны теперь на 50 % зависела от нее. Это, в свою очередь, заставило одного «маленького человека», болтавшегося в задних рядах во время одной из встреч переговорщиков, озвучить некое соображение. «Премьер-министр, – спросил он, – почему вы не можете заплатить нам за уголь столько, сколько платите арабам за нефть?» Это поставило Хита в неловкое положение. Друзья и коллеги замечали в главе кабинета какую-то непривычную вялость, какую-то утомленность в обычно ловких движениях. Мало кто знал, что ему приходится справляться не только с политическими, но и с физическими затруднениями. Вина за медлительность тела и мышления лежала на недостаточной функции щитовидной железы. Болезнь настигла его в самое неподходящее время.

И когда все, или почти все, казалось потерянным, Генеральный совет Конгресса тред-юнионов (TUC) опубликовал удивительный документ. «Генеральный совет признает, что в горной индустрии сложилась специфическая и исключительная ситуация. Если правительство готово дать гарантии, что оно сделает возможным урегулирование вопроса между шахтерами и Национальным управлением угольной промышленности, то другие профсоюзы не станут использовать этот конфликт как аргумент в урегулировании собственных проблем». Такое заявление означало доселе невообразимую уступку. TUC будто бы отдавал свою священную корову под нож. Многие задавались вопросом: не слишком ли это хорошо, чтобы быть правдой?

Увы, так и оказалось. По образцу, который стал удручающе знакомым, стороны обвинили друг друга в нарушении соглашения. С точки зрения профсоюзов, Хит отверг предложение, с точки зрения самого Хита, вина лежала на его подчиненном Тони Барбере. Так или иначе, вероятность достижения согласия была невелика: правительство испытывало слишком большие подозрения, а TUC в любом случае не придерживался своих же решений. Спустя много лет некоторые профсоюзные лидеры продолжали настаивать, что «мы бы все выполнили», но Гормли сомневался все время. Лен Мюррей, уже тогда путеводный свет профсоюзного движения, вообще утверждал, что правительство «прижало [союзы] к стене»: «Если бы [Хит] принял предложение, и оно не сработало бы, и другие профсоюзы присоединились бы, то он в полной безопасности мог бы реализовывать все свои антипрофсоюзные меры – Закон о производственных отношениях и политику ограничения доходов. А если бы сработало, то это был бы его большой политический триумф, демонстрирующий, что он может прижать тред-юнионы к ногтю».

Но Хит – не тот человек, который прибегает к подобному политиканству. Он очень вымотался, источники его оптимизма иссякали. Переговоры тянулись несколько месяцев, но после двух лет диаметральных разворотов в экономике и с не выветрившимся из памяти недавним поражением едва ли сейчас он мог сдаться. 13 декабря 1973 года он объявил о введении трехдневной рабочей недели. Это уже случалось два года назад (и повлекло за собой опустошительные набеги на запасы свечей), но в этот раз решение было официальным и вступило в силу 1 января 1974 года. Эта мера предсказуемо вызвала негодование, причем не только причиненными неудобствами, но и тем, что многие сочли ее преждевременной, а потому политически бессмысленной. Вопреки советам Уайтлоу, Хит решил, что тупиковая ситуация с шахтерами может разрешиться только обращением к народу. Уильям Рис-Могг из Times соглашался, хоть и по причинам, которые вряд ли понравились бы Хиту. «Политика правительства изменилась так сильно с 1970 года, – рассуждал Рис-Могг, – что у немедленного объявления выборов есть более чем достаточное конституционное основание». Однако Хит прибегал к выборам не ради победы над шахтерами; для него вопрос был и глубже, и шире. В одной политической передаче он изложил суть своей позиции. «Проблема, стоящая перед вами, проста… Хотите ли вы иметь сильное правительство, имеющее полномочия в будущем принимать необходимые решения? Хотите ли вы, чтобы парламент и избранное правительство продолжили ожесточенную борьбу с инфляцией? Или вы хотите, чтобы они бросили сражаться с растущими ценами под давлением одной отдельной группы рабочих?»

Как мы видели, Хит, выросший в весьма непривилегированной среде, очень симпатизировал профсоюзам. Всегда очень въедливый, он постарался разобраться в проблемах и трудностях рабочей реальности. Ему ни за что было не заставить себя принять принцип коллективных договоров, а без этого он не мог продвинуться в переговорах с тред-юнионами. Премьер высказался с характерной прямолинейностью: «Мы все видели, что происходит в этой ситуации. Сильнейший, как всегда, выигрывает, а слабейший терпит поражение».

В общем, ослабев духом и телом, Хит назначил выборы, и с самого начала стал заметен небольшой, но показательный перевес в сторону лейбористов. Однако Хит продолжил наступление с тем же императивом – предстоит много работы, нужно еще время. Тем временем неугомонный Вильсон вернулся в бой, жизнерадостный и уверенный друг профсоюзов и народный трибун. Когда объявили результаты февральских выборов, выяснилось, что старания Хита сбалансировать бюджет и при этом ублажить тред-юнионы оставили страну равнодушной.

Но победа Вильсона все же была неполной. Он формировал правительство меньшинства, и для окончательного прихода к власти потребуются еще одни выборы в октябре. Хит пытался выиграть время и вступить в коалицию с либералами Джереми Торпа. На его печальное и унизительное поражение Spectator налетел сразу как зловещий ворон и как задиристый петух. «Сквоттер наконец выехал с Даунинг-стрит, 10… Мономания мистера Эдварда Хита никогда еще не была так заметна, как в эти дни после всеобщих выборов, когда он, несуразный и сломленный человек, хватался грязными пальцами за рушащийся край пропасти власти». Очень говорящий и печальный факт о времени правления Хита – это то, что самые ядовитые нападки ему пришлось вытерпеть от консервативного журнала. Еще одно унижение обрушилось на него, откуда он совсем не ожидал: статью написала его протеже, и что совсем уж поразительно – женщина.

Возглавив правительство в июне 1970 года, Хит не подозревал, какие на него падут бедствия. Расшатанная экономика, дезинтеграция Северной Ирландии, две забастовки угольщиков и взрыв цен на нефть во время арабо-израильского конфликта – после всего этого он имел вид восковой фигуры. Его попытки коллегиальных действий в государственных вопросах провалились в основном по причине отказа профсоюзов от участия в них, но на этом разочарования его премьерства не заканчивались. В памяти историков остаются самые худшие из них. Перед жутким окончанием второй шахтерской забастовки он отрекся от своей политики невмешательства в дела производства и в результате потерял остатки авторитета. Во многих отношениях он оказался незадачливым человеком, многое потерявшим еще в первую забастовку. Шахтеры превосходно организовались ради максимального влияния, а «летучие пикеты» еще больше повысили эффективность акции. Горняки выиграли и поднялись по финансовой лестнице повыше, в то же время расталкивая локтями рабочих других специальностей. Профсоюзы побогаче (к примеру, работников энергетики или портовых рабочих) наступили на хилую правительственную политику ограничения доходов и низвели ее. Конфедерация британской промышленности (CBI), TUC и правительство не могли больше сосуществовать. Тяжелое положение в Северной Ирландии только усугубляло проблему.

Даже величайшее из достижений Хита – вступление Британии в ЕЭС – не вызвало такой уж сильной радости. Многие остались равнодушны, враждебны и без энтузиазма смотрели на более близкие отношения с огромной прилегающей территорией. Да, появились винные бары и пицца, но этого явно недоставало, чтобы изменить чей-то образ жизни. И этого явно не хватало, чтобы Лейбористская партия приветствовала Европейское сообщество. Да и в любом случае в среде лейбористов царил такой беспорядок, что было почти невозможно понять происходящее.

И все же закончить историю столь обширным перечнем неудач было бы и несправедливо, и бесчувственно. Хит возглавил кабинет, имея за плечами большинство в палате общин, а также теплые напутствия прессы и общества. Он отличался огромными способностями и выдающимся тщанием, нельзя отказать ему и в патриотизме. В отличие от экспансивного Вильсона он чувствовал неловкость перед микрофоном и камерой. Англичане любят аутсайдеров, а кроме того, рекомендацией ему служили пламенная искренность и чувство долга. Однако лидер должен вдохновлять других на мужественные поступки, Хит же этим качеством не обладал.

* * *

Гарольд Вильсон не ожидал, что вернется в дом номер 10 так скоро после недавнего выселения, и, кажется, не очень-то этого хотел. 10 октября 1974 года на ступенях резиденции премьер-министра он произнес: «Что ж, там меня ждет работа, так что я пойду и начну ее делать» (далеко от риторики Черчилля). Из одного этого заявления уже напрашивался вывод, что его «белое каление» превратилось в серый пепел.

Забастовку шахтеров быстро прекратили – к вящей выгоде шахтеров; особого выбора просто не было. Согласно традициям того времени, для остальных животрепещущих вопросов тоже нашлись решения. Лейбористы пообещали провести референдум по вопросу членства Британии в ЕЭС на основании того, что тори плохо провели переговоры, согласившись слишком быстро на слишком многое. За этой наглядной витриной скрывались более острые проблемы. Одна из них заключалась в том, что лейбористы как движение вообще не особо верили в преимущества вступления страны в сообщество. Ну а больше всего новому правительству требовался отвлекающий маневр от того, что сам Вильсон назвал «все те же старые решения все тех же старых проблем».

«Божественное право» королей Англии некогда сменилось «верховенством» парламента, но сторонники интеграции Британии в Европу хорошо понимали, что это верховенство теперь ограничено – ныне приходилось считаться с превалирующими полномочиями ЕЭС. Получалась демократическая аномалия: как парламентские законы могли быть одновременно и автономными, и соблюдающими ограничения? У правительства не было ответа, поэтому проблему переложили на народ. Из двух партий более рьяными защитниками продолжения членства в ЕЭС оставались консерваторы. Теперь, будучи оппозицией, они некоторое время не столкнутся напрямую с любыми неприятными последствиями такового. Более того, большинство тори считали, что Общий рынок означал ровно то, что заложено в его названии, – сестринский союз капиталистических стран, без контроля гувернантки.

* * *

До 1970-х по телевидению шло мало детских передач, а цветных не было вовсе. Потом цветные телевизоры становились все доступнее, и родители, казалось, могли рассчитывать на радужную россыпь здоровых семейных развлечений, однако жизнь показала иное. Дети 1970-х открыли кукольный домик и обнаружили там призраков. Именно на это десятилетие выпала золотая пора того, что потом назовут «шнурковыми ужасами», когда хоррор можно было снять с помощью прожекторов и картона. Они сумели достичь недостижимого в последующие годы уровня жути, хотя не все шоу отличались мрачностью и было много чего юмористического и фантазийного. «Доктор Кто» – наверное, и без того величайший из сольных кумиров этой новой аудитории – вступил в так называемую «готическую фазу».

В общем, в этот период дети, близкие к переходному возрасту, прятались за диванами. Жутковатая музыка из «Детей камней» (Children of the Stones) даже у взрослых отбивала желание зависать перед телевизором. В «Пернатом змее» (Feathered Serpent) показывали человеческие жертвоприношения и безобразные воскрешения. В сериале «Побег в ночь» (Escape into Night) попытки одной девочки перекроить реальность порождали только кошмары. Наблюдая за перипетиями «Перекрестков» (Crossroads), взрослые наверняка частенько испытывали тоскливую зависть.

Грядущие миры тоже не обещали ничего хорошего. В сериалах «Скачок во времени» (Timeslip) и «Люди будущего» (The Tomorrow People) воображаемый завтрашний мир представал одновременно авторитарным и апокалиптичным. В «Семерке Блейка» (Blake’s 7) (каковая стала несколько ограниченным вкладом Англии в жанр научной фантастики) есть «Федерация» – безжалостная, диктаторская олигархия, которая, как и Партия в «1984» (Nineteen Eighty-Four), стремится стереть память и деформировать личность. И затем зажатому меж этими клешнями детскому воображению предлагалась хоть и суровая, но простая и понятная версия реальности в «Грейндж-Хилл» (Grange Hill) – сериале, сюжет которого сводится к жизни обычной пригородной средней школы. Здесь мы встречаемся с благодушным анархистом «Такером» Дженкинсом, злобным «Гриппером» Стебсоном и многострадальной миссис Маккласки, благородной и действующей из лучших побуждений, но обреченной вечно бодаться с неподатливой порочностью пубертата.

По радио, более старому СМИ, транслировался комедийный сериал для взрослых, который только и мог зародиться в этот период, в процессе незаметного обрушения твердой породы, – «Автостопом по Галактике» (The Hitchhiker’s Guide to the Galaxy). Артур Дент предвкушает обычный день, пока не вспоминает, что его дом собираются снести. Его друг Форд Префект, в действительности пришелец с Бетельгейзе-Семь, доносит до него мысль: скоро уничтожению подвергнется нечто большее, чем его дом. Откуда-то сверху человечеству объявляют: «Люди Земли! Как вам, безусловно, известно, развитие отдаленных районов Галактики требует прокладки гиперпространственного экспресс-маршрута, проходящего через вашу звездную систему. К сожалению, ваша планета подлежит ликвидации»[112].

О боже…

48

Игровой автомат

Инопланетяне, явившиеся разрушить Землю, – садистически верные долгу вогоны, счастливые в злобе и раздражении, – могли зародиться только в уме англичанина 1970-х. Позже в книге мы встречаемся с двумя философами, собирающимися объявить забастовку в знак протеста против создания компьютера, призванного разрешить главный вопрос «Жизни, Вселенной и Всего Остального». С их точки зрения, компьютер незаконно вторгается на их территорию. «Еще узнаете, чем пахнет всеобщая забастовка философов!» – «И кому это доставит неудобства?» – спрашивает компьютер, Пронзительный Интеллектомат. «Неважно, кому это доставит неудобства, ты, ящик подлых бинарных битов! Вам достанется, парниша! Достанется!»[113]

Последнее утверждение, разумеется, маловероятно, в этом и соль сего злободневного опуса. Ибо, с одной стороны, забастовки сильно бьют по людям, но с другой – польза от отложенной на потом работы не всегда понятна. В любом случае между двумя выборами 1974 года лейбористы заключили мир с профсоюзами, но на условиях последних; другого выбора, казалось, и нет. Ведь то была эра Общественного договора, по которому парламент гарантировал права рабочих и в теории получал взамен благосклонность тред-юнионов. Все это никогда не оформлялось документально и законодательно, и парламент никогда не принимал акта с таким названием. Однако нашелся человек, разработавший законы, с которыми всегда будет связываться эта благородная, но размытая концепция. Майкл Фут, продукт фабианского идеализма, провозгласил: «Парламентская Лейбористская партия и профсоюзы еще никогда не были столь едины!»

Майкл Фут родился в Плимуте в откровенно политизированной семье либералов. Либералы естественным образом сохраняли тогда господство в Западных графствах. Поскольку его отец Айзек Фут дважды избирался в парламент, а затем стал лорд-мэром Плимута, то можно смело утверждать, что юный Фут фактически унаследовал мантию человека влиятельного. Он был умный мальчик (директор школы заявлял, что он «лидировал во всех школьных занятиях») и, разумеется, пошел по проторенной тропе в Оксфорд, вскоре став президентом Оксфордского союза. Стояли времена политических перемен, так как либералы постепенно уступали позиции расцветающей Лейбористской партии. Фут заделался социалистом, отчасти под влиянием Стаффорда Криппса, отца его близкого друга, а отчасти – увидев нищету Мерсисайда и Ливерпуля, о которой прежде не имел понятия, ибо в Плимуте подобного не наблюдалось. Сразу по окончании университета он устроился на работу экспедитором в Биркенхеде, где и познал реальную жизнь. К тому же, чтобы подкрепить свои новообретенные верования, он жадно читал. В его свежем учебном плане фигурировали Арнольд Беннетт, Уэллс, Шоу, Рассел и другие.

Фут начал политическую карьеру как журналист, переходя из New Statesman в Tribune и затем в Evening Standard, где получил должность редактора в возрасте 28 лет. Затем он поступил на службу в газету Daily Herald, полностью спонсируемую лейбористами, а после, в январе 1937-го, вернулся в Tribune. Он прекрасно понимал устройство левой прессы в Англии, а также знал не понаслышке враждебность и предрассудки газетных магнатов вроде Нортклиффа, доминировавших в политических дебатах той эпохи.

Вместе с двумя коллегами он сочинил памфлет под названием «Виновные люди», критикуя политику умиротворения правительства Чемберлена, а вскоре стал одним из самых известных антивоенных журналистов. Он был неотъемлемой частью диссидентствующих левых в Англии и близким соратником Энайрина Бевана, величайшего и красноречивейшего из политиков рабочего происхождения. Политическая карьера Фута достигла первой вершины в 1945 году, когда его избрали в парламент от Девонпорта.

На выборах 1955 года он проиграл, уступив всего сотню голосов, и вновь вернулся на редакторскую должность в Tribune как раз во время Суэцкого кризиса. По вопросу об охватывающей всех ядерной угрозе Фут и Беван придерживались противоположных взглядов; Беван склонялся к тому, что можно использовать ядерную опцию, дабы не «являться голышом в аудиторию». А Фут выступал заодно с убежденными унилатералистами[114] вроде Фрэнка Казинса[115]. Вернувшись в парламент в 1960 году как представитель старого электората Бевана, он вступил в новый период своей жизни, став членом Кампании за ядерное разоружение (Campaign for Nuclear Disarmament, CND). В первые годы она пользовалась широчайшей поддержкой в стране, но постепенно начала ее терять. Гейтскелл клялся «бороться, бороться и еще раз бороться, чтобы спасти партию, которую мы любим» от унилатерализма, и разношерстные шествия активистов перестали приходиться ко двору в меняющемся мире. В CND состояло много людей, ненавидевших лейбористов, а многим лейбористам было плевать на ядерное разоружение. Так что его возвращение в партию оказалось нервозным и трудным, но одно неизменное удовольствие сохранилось – он представлял городок Эбб Вейл, а это все равно что вернуться домой.

В 1974 году в возрасте 61 года Фут вошел в правительство Гарольда Вильсона. Как министр занятости первой целью он считал обеспечение Общественного договора и выдвинул целых шесть законопроектов, призванных воссоединить профсоюзы и Лейбористскую партию. Два его главных предложения – это создание ACAS (Advisory, Conciliation and Arbitration Service, Консультативной, согласительной и арбитражной службы) и Закон о защите занятости для отстаивания прав рабочих. Он был самым заметным социалистом в кабинете министров и считал, что после отставки Гарольда Вильсона имеет полное право претендовать на должность лидера как кандидат от левого крыла. Он не выиграл эту гонку, но выступил в ней настолько хорошо, что фактически стал заместителем премьер-министра Джеймса Каллагэна. В то время заключалось много пактов и союзов, и как раз Фут добился соглашения с либералами весной 1977 года, хотя альянс и распался через год.

После поражения Каллагэна в 1979 году Фут вернулся в оппозицию. А затем, после политической кончины Каллагэна, вновь открылась вакансия руководителя партии. На сцену вышли три кандидата – Дэнис Хили, Питер Шор и Джон Силкин, однако у каждого из них обнаружилась своя ахиллесова пята, и в конце 1980-х Фут все-таки оказался на руководящем посту. Нельзя сказать, чтобы он был прирожденным лидером, и ему также порядком помешал раскол между лейбористами и СДП (Социал-демократической партией) в 1981 году.

Фут всегда оставался стойким приверженцем и уверенным глашатаем социалистического учения. Он стал живым воплощением левых ценностей XX века, сравнимым с Расселом или Оруэллом. Как написал его биограф Кеннет О. Морган, он был «в высшей степени верным символом постоянной оппозиции, бунтарь, вольнодумец, в вечном противостоянии с властью». Оратор, а не политик, он поддерживал значение общественно-политической культуры и гражданский дискурс в те времена, когда они, казалось, уходили в небытие. И это, наверно, важнее всего. Он был во многих отношениях последним из титанов лейбористской интеллектуальной элиты и заслуживает почетного места в истории XX века.

Общественный договор между TUC и правительством лейбористов оформился в 1974–1977 годах. Идея, лежавшая в основании этого контракта, сейчас представляется донкихотской: профсоюзы не станут выходить за рамки, если правительство будет сотрудничать с ними, – иными словами, если оно примет все до единого требования союзов по защите своих членов. «Пожалуйста, не играйте грязно», – как бы увещевало правительство с надеждой. В общем, эксперимент оказался корпоративистским и куда более радикальным, чем послевоенный политический консенсус, с которым его иногда путают.

В основе Общественного договора лежала базовая двойственность властных отношений между работниками и работодателями, а позже – между работниками и правительством. Он также исходил из предпосылки, что все профсоюзы заодно, хотя в действительности они вечно соперничали друг с другом. В общем, наблюдался только один эффект: по словам Тома Джексона, лидера почтовых работников, к 1976 году профсоюзы обнаружили «гигантский игровой автомат, как в Лас-Вегасе, который внезапно заело в положении, благоприятном для клиента».

Тред-юнионы зачастую возглавляли люди, которые не только исповедовали старомодный социализм рабочего класса, но и сражались с фашизмом. В начале их крестового похода все еще стояла цель добиться базовых прав для рабочих, но новое поколение выросло уже на другом уровне благосостояния. Однако лидеры профсоюзов зачастую переносили свой «уличный» менталитет на современные условия: капитал по-прежнему числился врагом, а член профсоюза по умолчанию являлся аутсайдером и потенциально проигравшей стороной. К концу 1970-х даже самые ревностные лидеры начали опасаться, что требования членов их организаций стали совсем уж невыполнимыми. Джек Джонс заговорил о «справедливости для всех, а не бесплатности для всех», а Хью Сканлон открыто выражал сомнения в том, что страна справится с такой нагрузкой. Однако на этой стадии начались очень медленные, почти незаметные подвижки: старая гвардия постепенно теряла контроль над все более «индивидуалистскими» членами. Так что конец 1970-х был отмечен мелкими разногласиями скорее капиталистической, нежели социалистической природы.

Но пока дело до этого не дошло. К 1976 году производственные конфликты случались лишь изредка. В конце-то концов, профсоюзы получили почти все, чего просили. Однако на фоне растущих цен и падающего фунта Вильсон решил, что сейчас подходящий момент выполнить предвыборное обещание и провести референдум по европейскому вопросу. Ранее опросы показывали, что членство в сообществе поддерживает меньшинство граждан. Сторонники варианта «да» в плебисците, назначенном на 1975 год, по идее не имели оснований для излишней самоуверенности, однако их кампанию пронизывал приподнятый дух. Сложились неожиданные союзы: консерваторы предложили свои агитационные навыки лейбористам, а те одолжили тори свои автобусы. Атмосфера стояла праздничная.

А вот настроения в среде защитников «нет» отличались. Хотя правительство выделило одинаковые средства той и другой стороне, «да»-кампания могла рассчитывать на поддержку крупного бизнеса, так что «нет»-кампания выглядела как скромная горстка людей, вооруженных трубочками для стрельбы горохом, рядом с пушками своих противников. Как и в случае оппонентов, «нет»-команда состояла из, казалось бы, несовместимых групп; но, в отличие от оппонентов, все эти группы отличались радикализмом. Так, например, Национальный фронт[116] и Британская коммунистическая партия выступали в лагере евроскептиков. Так что, хотя Энох Пауэлл и Тони Бенн вели агитацию с одной платформы, многие колеблющиеся наблюдали только разногласия и демагогию. Как вообще могла нация, явно глядящая на Европу косо, с такой теплотой встречать еврофильские речи? За Ла-Маншем лежал континент, где обычная британская семья теперь могла провести отпуск; Общий рынок давал возможность заработать на этот отпуск; и кроме того, никто не считал, что ЕЭС (которое уж точно не имело отношения к отпускам и рынку) злоумышляет против английской свободы.

Подход премьер-министра к ЕЭС базировался на беззаботном невежестве. Вильсон мало что знал о Европе и еще меньше – хотел знать. Его любимым местом отдыха оставался небольшой архипелаг Силли к западу от Корнуолла, и шампанское никогда не заменило бы ему пива. Вильсон рассматривал референдум как способ отвлечь внимание народа от непосредственных, близких проблем, и не более того. Что до Каллагэна, то он никак не мог определиться. Его безучастность явно проявилась в одном телеинтервью, когда он отказался прямо ответить на вопрос, за что же, по его мнению, следует голосовать людям, хотя его собственная партия вроде бы поддерживала членство Британии в Общем рынке. Вообще, даже безразличие правительства скорее работало на «да»-сторону. Итоги референдума показали, что более 60 % проголосовавших высказались за продолжение членства в ЕЭС. На некоторое время вопрос был закрыт. Теперь на повестке дня стоял ослабевший экспорт и прочие задачи, которые ни одно отдельно взятое правительство не могло бы охватить, не говоря уж про разрешить.

* * *

Гарольд Вильсон планировал уйти в отставку в 60 лет, но внешне ничто не предвещало его грядущего отказа от власти. Однако на горизонте не нарисовалось никаких политических стратегий, которые могли бы принести плоды, и никаких призов, за которые стоило бы бороться. Один чиновник вспоминал, что Вильсон будто бы просто «проживал один день за другим», и к этому добавлялись другие тревожные звоночки. По ходу 1970-х усилилась его паранойя, ему повсюду мерещились шпионы. Он так боялся предположительного могущества BOSS (Bureau of State Security), печально знаменитого Бюро госбезопасности ЮАР, что, когда до него дошли слухи о некоем заговоре с целью убийства Джереми Торпа, его друга и конкурента, он умудрился убедить даже парламент: за этим стоит BOSS. Премьер пребывал в убеждении, что Даунинг-стрит, 10 прослушивается.

В процессе одного примечательного интервью он зашел еще дальше, на самый край безумия. «Я представляю себя большим жирным пауком в углу комнаты, – сообщил он двум журналистам. – Иногда я разговариваю во сне. Вам обоим следует прислушаться. Порой при встрече я могу послать вас на Черинг-Кросс и попросить пнуть слепого человека на углу. Этот слепой может рассказать вам кое-что, может привести вас кое-куда». Вильсон все больше делегировал и пил. Когда-то безупречная память стала подводить его. Кабинет ничего не знал о его планах уйти в отставку, и, когда об этом объявили, новость застигла врасплох всех – даже Каллагэна, а шок перекрывал чувство облегчения и сожаления. Фотография уходящего главы правительства, сделанная на прощальном приеме в марте 1976 года в Чекерс-Корт[117], изображает маленького старика с отсутствующим взглядом и рассеянной улыбкой.

49

Да привнесем гармонию!

Когда утихло потрясение от ухода Вильсона, его в целом забыли. Однако он заслуживал лучшего. С точки зрения электоральных достижений он был самым успешным премьер-министром в истории. Он объединил партию, в которой разнородные составляющие ее элементы плохо ладили между собой; он возглавлял страну в золотой век социального государства и показал себя как непревзойденный политический тактик. Впрочем, он слишком задержался на посту.

В предыдущие годы фаворитом в борьбе за пост будущего лидера казался Рой Дженкинс, по крайней мере, так считала пресса. Правда, будучи страстным еврофилом с соответствующими вкусами, он никогда не смог бы добиться авторитета у левого крыла партии, а Майкл Фут никогда не смог бы умаслить правых. Дэнис Хили, несмотря на блестящий ум, был попросту слишком неприятным человеком. И в любом случае Вильсон сам выбрал преемника. В конечном счете «Большой Джим» Каллагэн победил, набрав 176 голосов против 137 за Фута. Результат очевидно подтверждал решение бывшего руководителя, но правые увидели здесь и тревожное предзнаменование: когда-нибудь настанет время Фута. Каллагэн уже давно мечтал о том моменте, когда припадет к монаршей руке. Окружающие слышали, как он пробормотал себе под нос: «Премьер-министр, а ведь даже не учился в университете». Королева и сама была несколько озадачена и обеспокоена выбором Вильсона, но приняла назначение с присущим ей самообладанием.

Все 1960-е лейбористская администрация отчаянно билась за полную занятость и сдерживание инфляции. Вильсон попробовал на полгода заморозить цены и зарплаты, но это не сработало. В период с 1964 года по 1979-й правительство перепробовало восемь различных стратегий контроля доходов, и ни одна не принесла плодов. Центр не мог устоять, когда атаковали периферию. Попытка Хили спасти экономику говорила о его выдающейся сообразительности и настойчивости: благодаря его усилиям по ограничению общественных расходов (хоть эти меры и не пользовались популярностью) инфляция за девять месяцев сократилась с 29 до 13 %. Однако зыбкое положение фунта оставалось проблемой, которую нельзя было больше игнорировать. Правительство привлекло все ресурсы, чтобы предотвратить коллапс национальной валюты, однако в глазах остального мира это выглядело неубедительно: внешние проявления свидетельствовали против английских денег. Банк Англии истратил почти все свои резервы, чтобы подтолкнуть фунт вверх, но он застрял на одном уровне с долларом. Что тут можно предпринять? Поступило эксцентричное предложение от Тони Бенна: Британии надо ввести «осадную экономику», облагая пошлинами импортные товары, но при этом как-то продолжая свободно экспортировать свои. Остальные члены кабинета понимали, что есть только один выход – обратиться к высшей финансовой организации мира, Международному валютному фонду. Кризис разразился как раз в тот момент, когда Дэнис Хили прибыл в аэропорт Хитроу, чтобы вылететь в США. Тут ему сообщили об обрушении фунта, и он, решив, что его место дома, направился обратно в Вестминстер. Так Соединенному Королевству, некогда мировому банкиру, пришлось отбросить гордость и выпрашивать денег у своих союзников.

Ведь именно к этому все и сводилось. МВФ финансировался преимущественно Соединенными Штатами и Германией, что делало абсурдным предложение Энтони Кросленда шантажировать фонд угрозами об отказе Британии от своих военных обязательств. Британия была не в том положении, чтобы выдвигать требования. Делегация МВФ, прибывшая 1 ноября 1976 года, состояла из представителей разных стран, но никто не скрывал сугубо американского духа миссии. Фонд исходил из концепции, что Британии не просто понадобится большая весенняя уборка, ей еще придется выкинуть на помойку множество милых сентиментальных безделушек. Подобные займы обычно продлевались снова и снова, но незадачливым британцам в этой поблажке отказали, назначив дату в декабре и потребовав к этой дате суровый план сокращения расходов. МВФ едва ли считал это требование неразумным, ведь речь шла о займе в почти 4 миллиарда. Однако у британцев еще нашелся порох в пороховницах. Когда возникла патовая ситуация, Каллагэн поднял трубку телефона прямо перед главой делегации и пригрозил позвонить президенту, если Британии не предоставят хоть какое-то пространство для маневра. Был ли этот шаг чистой воды бравадой? Возможно, но правительство достигло цели и получило заем.

Несмотря на удивительно хороший расклад событий, на съезде Лейбористской партии в 1976 году к однопартийцам обратился весьма мрачный премьер-министр. В нем происходила перемена, едва уловимая и слишком постепенная, чтобы назвать ее обращением в другую веру, но делегатам в Блэкпуле показавшаяся тектоническим сдвигом. Воздав почести Гарольду Вильсону (тот встрепенулся от полусонного забытья, услышав свое имя), Каллагэн принялся развенчивать послевоенный консенсус. «Господин председатель и товарищи, – сказал он, – никто не обязан содержать Британию… а мы до сих пор не зарабатываем на те стандарты жизни, которыми наслаждаемся. Мы поддерживаем эти стандарты, влезая в долги, и это не может продолжаться бесконечно».

Во всей этой агонии касательно инфляции, дефляции и дизинфляции Каллагэн нащупал главную болячку. Левые лейбористы, к примеру, молодой Деннис Скиннер, пришли в ужас от того, что вопрос о «продуктивности» обсуждается в принципе, но Каллагэн бестрепетно продолжал: до сих пор Британия скорее пела за ужин, чем зарабатывала себе на еду. Эту речь произносил старый социалист, его раздражала беспомощность и безалаберность. Привычная для британского народа жизнь больше не имела оправданий: «Этого уютного мирка больше нет». Каллагэн говорил глухо и сипло; звучавшие слова нравились ему самому не больше, чем слушателям.

Трудно представить, как инфляция измучила даже лучшие умы. В Британии 1970-х увеличивались зарплаты, росла покупательная способность, повышались цены. Нация, находившаяся под большим влиянием профсоюзов, просила еще больших зарплат; работодатели, покрывая расходы, увеличивали цены, что приводило к новым требованиям о повышении жалованья. Если вы член профсоюза, вся эта спираль не причиняет вам неудобств, но если вы не связаны с профсоюзом или вообще не на зарплате, то внезапно может оказаться, что вы не можете позволить себе ничего сверх самого необходимого. Были и другие факторы. К примеру, проблема усугублялась пристрастием профсоюзов к «свободным коллективным переговорам» о зарплате, но этот метод работает, только если у всех схожие традиции, если интересы союзов не пересекаются, если у страны нет иных обязательств и если есть деньги в общем котле. Эти условия не соблюдались. Неудивительно, что Рой Дженкинс сравнил правительство этого периода с альпинистом, оказавшимся в глухих и непредсказуемых горах. «Большие [звери] – лидеры профсоюзов, звери поменьше – партии, участвующие в выборах. И когда они приходят, их ни в коем случае нельзя злить».

* * *

Американский обозреватель Джим Брайсон на деле убедился в правдивости этого тезиса. Работая в одной английской газете, он должен был взаимодействовать с корректором. Этот человек просматривал гранки только время от времени, если вообще просматривал, и не стеснялся прибегать к насильственным действиям, перекрывая доступ в свой кабинет всем, неважно насколько важным, – тут проходила «демаркационная» линия. Когда Брайсон сам принес гранки, сотрудник отчитал его: «Вы что, не видите? Я вообще-то тут пиццу ем!» Внутреннее устройство профсоюзов печатников напоминало средневековые гильдии или масонские ложи: у каждого из них была «часовня», возглавляемая «отцом часовни». Если шахтеры организовывались в «шахтовые деревни», то типографские рабочие – во что-то вроде «печатных семей»: все это больше напоминало семейное дело, чем картель. Другие профсоюзы тоже могли похвастаться подобными традициями.

То был дальний отголосок мира, наступление которого некогда предвидела Барбара Касл. В феврале 1975 года она записала у себя в дневнике: «Для меня социализм – это не просто воинствующий тред-юнионизм. Это спокойное общество, где каждый производитель в курсе, что он также и потребитель». В 1978 году даже сам Каллагэн не удержался от ремарки, дескать, «общество теперь устроено таким образом, что любая отдельная группа людей по факту обладает силой подорвать его. Как направить эту мощь в конструктивное русло?». За время его политической жизни вопрос так и не разрешится.

1976 год оказался самым жарким из задокументированных и одним из самых выжигающих в мире британской политики, так что правительство и народ с облегчением отвлеклись на празднование серебряного юбилея королевы в 1977-м. Казалось, украшен каждый дом, а на всякой улице – вечеринка. Каллагэн, твердо верящий в монархию, как и в другие традиционные институты, с радостью принял предложение королевы разделить с ней почести. Однако когда украшения сняли, нация опять предстала бедной, потрепанной и, что особенно важно, недовольной. Панк-группа Sex Pistols выпустила песню «Боже, храни королеву», с совершенно непочтительными словами о монаршей роли, употребив слово «дубина». Все радиостанции, достаточно популярные, чтобы позволить себе это, запретили трек, но он все равно возглавил чарты.

Для сдерживания инфляции Каллагэн установил ограничение на рост зарплат в 5 %. По тем временам шаг был дерзкий, но он более или менее помогал до 25 сентября 1978 года, когда забастовку объявили рабочие Ford. При инфляции в 8 % этого мало, утверждали они. Их акция возымела немедленный эффект. С этих пор забастовки возникали как поганки после дождя. Особенно большой ущерб экономике наносило участие профсоюзов общественного сектора, зачастую наименее состоятельных и чувствующих необходимость примкнуть к общему делу. Каллагэн наблюдал, как день за днем его платежная политика рушится, а Майкл Фут, сделавший так много для защиты союзов и потому по праву ощущавший себя преданным, произнес беспрецедентно яростную речь на конференции лейбористов. Делегатам с едким сарказмом напомнили, какой платежной политики они могут ожидать от консерваторов – называется «безработица».

Но профсоюзы упрямо стояли на своем, да и выбора у них не было, ведь перед членами организаций маячили столь большие выгоды. Поздней осенью 1978 года выражение «зима недовольства» было у всех на устах. Тела людей лежали в гробах незахороненными, понесшим утрату семьям отказывали в ритуальных услугах. Совершались нападения на грузовики, доставляющие товары первой необходимости, перед больницами дежурили пикеты, а на Лейстер-Сквер выросли огромные вонючие горы мусора. Пикетчики провозглашали: «Вопрос не в том, может ли страна позволить себе заплатить нам, вопрос в том, может ли она себе позволить не заплатить». Из-за всего этого и многого другого складывалось впечатление, что профсоюзы стремительно превращаются во врагов нации. Конечно, эти брожения так и не переросли во всеобщую забастовку – большинство тред-юнионов не участвовало в акциях, но общество страдало в материальном и эмоциональном смысле, а за границей забастовки стали называть «английским недугом».

Ближе к концу кризиса Каллагэн согласился на телеинтервью политическому обозревателю Лею Гарднеру. Голос премьер-министра, как всегда, звучал уверенно и здраво, и в мягком хемпширском диалекте лишь изредка проскальзывали заносчивые нотки. Однако взгляд за стеклами очков был холоден и скрытен, а палец тыкал в воображаемую грудь противника, когда он озвучил послание к профсоюзам: «Вы не можете взять из банка больше, чем там есть!» На вопрос, что же так ужасно испортило эти отношения, он ответил: «Слишком много ответственности было передано из центра продавцам местных лавок, которые не вполне понимают основы тред-юнионизма». «Так были ли 5 % нереалистичной цифрой?» – спросил Гарднер. «Реалистичная цифра та, – рявкнул премьер-министр, – которую страна может себе позволить! Ни один народ не добывает ничего из воздуха». Его осторожно подтолкнули к вопросу об обсуждении проблемы с профсоюзами, и Каллагэн сказал: «Бывает время для безмолвия».

Безмолвие и скрытность оставались ключевыми вопросами и в другом отношении. Маргарет Тэтчер уже озвучила идею тайного голосования: разумеется, настаивала она, у членов профсоюза должно быть право выражать свою волю без страха перед возмездием. Каллагэн встретил предложение одобрительно, но, подчеркнул он, только если это не станет требованием закона. В этом-то и была загвоздка. В представлении Каллагэна, все еще человека профсоюзного, закон должен держаться на расстоянии от трудовых организаций. Кроме того, намекнул он, профсоюзы стоят выше закона, и у них есть способы удержать эту позицию. Мосс Эванс, новый глава TGWU, сделал не меньше других для смещения Каллагэна, но понимал его затруднительное положение. Само обращение Эванса к правительству представляло собой смесь самооправдания и беспомощности: «Я не могу и не буду сдерживать профоргов». Среди народа в целом выражение «общественный договор» приобрело ругательный оттенок. «Да и положил я общественный договор на это!» – слышалось тут и там.

Ясно, что политический курс консерваторов и профсоюзов сильно отличался, но разные повестки были даже и у лейбористов с профсоюзами, несмотря на их симбиоз. Люди считали лейбористов парламентским крылом тред-юнионизма, просто первые должны были править, а вторые – защищать права своих членов, что выливалось в две совершенно разные программы, которым рано или поздно предстояло войти в конфликт друг с другом. И хотя самые значительные свары происходили между лейбористами и консерваторами, самое острое соперничество наблюдалось между отдельными профсоюзами. Британские тред-юнионы были старейшими и самыми разнообразными в Европе. В 1960-х их все еще насчитывалось 180. Профсоюзные традиции отличались местечковостью и всевозможными особенностями, что, по всей видимости, уходило корнями в наследие средневековых гильдий и различных дружественных обществ. У всякой профессии, даже самой мелкой, был свой профсоюз, и проблема заключалась в том, что они неизбежно начинали конкурировать друг с другом. Так и вышло, что установленный при Эттли и расширенный при Вильсоне консенсус позволил разномастным тред-юнионам соревноваться без всякого установленного законом контроля.

Советник Хита Дуглас Херд во время шахтерской забастовки сформулировал проблему следующим образом: «В конфликтах бюджетного сектора наемный работник страдает редко. Любое временное прекращение дохода покрывается профсоюзом и в любом случае быстро компенсируется в результате урегулирования. Работодатель, истинный организатор общественных работ, не страдает вовсе – его зарплата гарантирована. Страдают сами люди, и только они – сначала как потребители, а затем, когда выставлен счет, – как налогоплательщики. Народ платит и за тех и за других». Пол Джонсон, историк и журналист, еще ярче описал ситуацию: «[Профсоюзы] не рассчитывали на победу… [и] теперь, добившись ее, они не знают, что с ней делать. Ошалевшие и запутавшиеся, они словно средневековые крестьяне, сжигающие усадьбу лорда».

Но ведь доводить до этого было необязательно, правда? Разве впереди не маячила разработка нефтяного месторождения в Северном море, разведанного в конце 1960-х? Эти многообещающие перспективы станут камнем преткновения для левого крыла Лейбористской партии. В преддверии займа у МВФ они вопрошали, почему правительству необходимо урезать зарплаты, когда северная нефть, по выражению Тони Бенна, «текла к нашим берегам». Под этим предлогом крайние левые обвинили МВФ в экономическом крахе конца 1970-х. Как бы то ни было, Каллагэн столкнулся с угрозой вотума недоверия и потерпел поражение с крошечной разницей в голосах.

Итак, партии вышли на выборы. У Каллагэна имелась личная репутация, но больше ему нечего было предложить. Тэтчер нравилась меньше, но она выдвинула план. Вероятно, никто на ее месте не проиграл бы. Позже она воздаст должное Каллагэну, сказав, что в более счастливые времена «из него вышел бы очень успешный премьер-министр». Она даже признала, что он часто одерживал верх над ней в палате общин. В любом случае страна устала, и к власти пришли консерваторы, хотя и выиграли с удивительно скромным перевесом. По дороге в Букингемский дворец Маргарет Тэтчер обратилась к нации со словами, приписываемыми св. Франциску: «Да сможем мы привнести гармонию туда, где есть раздор». В последующие годы станет ясно, что отнюдь не буржуазия, но рабочий класс разжег тэтчеровскую революцию. Членство в профсоюзе сулило деньги; но предпринимательство сулило больше денег.

50

И вот идет она

Дочь бакалейщика переиграла плотницкого сына; и что важнее – владелица лавки одержала триумф над приказчиком. Никакого больше самоуправства профсоюзов. Несмотря на все показное благолепие, процитированная Тэтчер молитва св. Франциска мало кого из слышавших ввела в заблуждение. Нация хорошо понимала, что избрала в качестве главы государства терьера с горящим факелом в пасти. «Упорядоченное управление упадком», предложенное сэром Уильямом Армстронгом, – не для Тэтчер, не так представляла она себе властные функции в XX веке.

Она принадлежала к методистской церкви, но перешла в англиканство – весьма говорящая перемена, повлиявшая в том числе на ее политическую идентичность. Ее произношение, в моменты злости или стресса выдававшее линкольнширское происхождение, сначала стало жестче, а потом сменилось благовоспитанным щебетом пригородной няни. Корни ее теоретически уходили в низы среднего класса, но она сумела завуалировать это, выйдя замуж за крайне успешного бизнесмена Дэниса Тэтчера. Ее личность формировалась частично в слиянии с другими, частично через имитацию.

Тэтчер вошла в парламент в 1959 году, через три года после Суэцкого кризиса, но все равно тяжело переживала этот провал. Согласно одному историку, английская правящая верхушка «прошла путь от убежденности в том, что Британия может все, до почти невротической убежденности в том, что Британия не может ничего». Если в голову Тэтчер иногда и приходили подобные мысли, она быстро отбрасывала их. Переезд из Грэнтема в Оксфорд был первым шагом к политической зрелости. Затем она яростно боролась за депутатское место от округа Финчли, а добившись его, подкрепила результаты упорным трудом и начала медленное восхождение к вершине. Сперва стала парламентским заместителем министра, затем вошла в теневой кабинет Хита как министр энергетики. В октябре 1969 года Тэтчер совершила очередной скачок, став теневым министром образования. После победы консерваторов в 1970 году заняла этот пост в действующем кабинете. Однако сторонники Тэтчер из либералов и защитников свободного рынка, возможно, не так уж сильно приветствовали ее пребывание в этой должности, где она утвердила 3286 средних школ и отказала 328. Можно сказать, она выполняла государственный долг, но делала это мстительно.

Затем в 1971 году случился новый раунд противостояния правительства и профсоюзов госсектора, Хит шел на уступки заводу Rolls-Royce и судостроителям Верхнего Клайда, потом объявился Национальный союз шахтеров. В этих условиях миссис Тэтчер неотвратимо возвышалась. Во время кампании за место руководителя Консервативной партии она вела себя сдержанно, но в ее безжалостном наступлении чувствовалась большая доля амбиций. Никто из ее коллег пока не подозревал, из какого теста она на самом деле слеплена, но некоторые черты начинали проявляться. Пораженчество она рассматривала как чуму и вела с ним непримиримую борьбу. Другим проклятьем считала пессимизм. А Тед Хит в ее глазах был живым воплощением и того и другого.

После двух проигранных выборов стало ясно, что Хит не может больше возглавлять партию, и Тэтчер ожидала, что ее коллега и друг Кит Джозеф выдвинет свою кандидатуру. Однако вечно стеснительный Джозеф отказался, предоставив ей самой поддерживать и защищать новую идею под названием «монетаризм». Осталось лишь сообщить Хиту о принятом решении. Легенда гласит, что премьер отреагировал на ее заявление грубым восклицанием «Вы проиграете!». В реальности он выслушал ее и просто сказал «спасибо». О своей победе в борьбе (она обошла Хита, Уайтлоу, Прайора и Пейтона) Тэтчер высказалась так: «Я почти заплакала, когда мне сообщили. Да и правда заплакала». Впереди будет еще немало слез.

4 мая 1979 года Тэтчер отправилась в Букингемский дворец, и здесь начинается один из самых необычных периодов английской истории. Экономику потряхивало, но премьер-министр инстинктивно чувствовала, что ее финансовая политика верна. Она находила подтверждения этому и источник вдохновения в своем более или менее постоянном недовольстве и недоверии в отношении молодого Европейского сообщества. «Они намного умнее нас, – говорила она, – и заткнут нас за пояс». Впрочем, многие люди считали, что ей руководил, кроме того, старомодный национализм. Она вполне охотно поддерживала Общий рынок, когда речь шла только о нем, но медленно надвигающийся федерализм внутри Европы беспокоил и даже возмущал ее, а НДС, выплачиваемый сообществу, она называла не иначе как «наши деньги» или «мои деньги».

Кроме всего прочего, Тэтчер видела в консерватизме как таковом некий идеал, а не просто политическую позицию. Мысль, что консерватизм может быть чем-то вульгарным наподобие крестового похода, сильно отвращала патрицианскую часть тори, но таков был вклад нового лидера в партию, которая слишком во многом соглашалась с лейбористами в послевоенные годы. Другим ее особенным даром было чутье на настроения народа, по крайней мере в первые годы. «Полагаю, – сказала она в одном телевизионном интервью 1978 года, – люди весьма опасаются, что эту страну захлестнет волна представителей чужеродной культуры». Это замечание вызвало бурую негодования в медиа, но не среди населения в целом.

Тэтчер имела дело с нацией, направляемой колебаниями фондовой биржи и неустанной жаждой потребления, энергией поп-музыки и цветной панорамой телевидения. Благодаря последнему новости и комментарии теперь оказывали мгновенный видимый эффект, вытесняя анализ и рефлексию. По всей стране светились экраны, картинки сменялись каждые несколько секунд. Тэтчер служила идеальным символом такого мира: если какой начинающий премьер и желал вести себя как хамелеон, то это была она. По совету пиар-консультанта Гордона Риса она отказалась от слегка нелепых шляпок, напоминавших слишком многим Союз матерей, и прошла ораторский курс. Драматург Рональд Миллар сочинял для нее мантры-лозунги. «Да будем мы хладнокровны, спокойны – и избраны!» – таков был первый из них. Сам Лоуренс Оливье помогал ей с постановкой голоса. Певица Лулу, актеры Кенни Эверетт и Кен Додд радовались контактам с новым премьер-министром. Вскоре тенденция изменится, и ни один уважающий себя человек искусства не захочет помогать леди из Грэнтема.

* * *

Вопрос занятости в 1980-х приобрел важнейшее значение, и списки самых серьезных сокращений зачитывались в теленовостях, словно военные сводки. В глазах Тэтчер эти жертвы были оправданны, если страна хотела победить инфляцию. Ей в наследство досталась налоговая система, которую – в зависимости от личных убеждений – можно было назвать или «конфискационной», или «перераспределительной». Высшая граница налогов шла по отметке 83 %, начиная с доходов в 20 000 фунтов, то есть таким налогом облагались не одни только миллионеры. В общем, складывалось впечатление, что лейбористы обложили налогами богатых для прокорма бедных, но в итоге сделали бедными всех. Именно в этом контексте надо понимать «францисканскую» проповедь Тэтчер.

Лейбористы не смогли сдержать раскол в обществе, зато консервативному правительству не придется жонглировать несовместимыми приоритетами – вот в чем заключалась настоящая «революция Тэтчер», по крайней мере принципиально. Инфляция представляла огромную опасность, и сначала следовало устранить ее, а уж потом проводить какие-то реформы. С точки зрения Тэтчер и ее канцлера Джеффри Хау, проблема решалась с помощью контроля над притоком денег, а уровень цен отдавался на откуп рынку. Монетаристская теория базировалась на простом тезисе: правительству нельзя тратить то, чего у него нет, а то, что оно тратит, должно быть чем-то обеспечено. Тэтчер и Хау следовало просто проявить бережливость, однако «безотрадная наука», как тогда прозвали экономику, была молода и не отличалась точностью. Вскоре они оба обнаружили, что находятся в стесненных и спутанных обстоятельствах, в положении, удручающе близком к положению их предшественников. Монетаристский задор в первом бюджете Хау шел вразрез с предвыборными обещаниями, которые не так-то легко было отбросить. Чтобы соблюсти последние и поддержать сотни тысяч безработных жертв новой политики, правительство по факту вливало на миллионы фунтов больше в социальные пособия, чем это допускалось монетаризмом. В результате последовал экономический спад.

Было ли все это ужасной и дорогостоящей ошибкой? Человеческая цена уже стала очевидна: к 1980 году безработица достигла двух миллионов и продолжала расти. 364 экономиста написали в прессу письмо, где утверждали, что для этой революции нет оснований в практической экономике. Многие предрекали радикальный поворот, но на этот вызов Тэтчер ответила на съезде Консервативной партии знаменитой отповедью: «Поворачивайте, если хотите; а леди не поворачивают». Когда на тот съезд неожиданно заявились активисты, протестующие против сокращений рабочих, она не растерялась и прокомментировала: «На улице мокро, видимо, они хотели погреться… Всегда лучше там, где тори». Лишенная чувства юмора, она тем не менее вполне могла выдавать остроумные реплики.

Естественно, никакого кардинального разворота не последовало. В других сферах дела выглядели более обнадеживающе. «Право на покупку» – мера, дающая съемщикам муниципального жилья право на выкуп, – считалось бриллиантом в манифесте партии, и закон приняли. Манифест также содержал обещания запретить вспомогательные пикеты и установить тайное голосование, но для этих шагов время пока не пришло. Верхний порог подоходного налога опустился с 83 до 60 % (средняя цифра для Европы). В глазах многих прежний уровень налогообложения был одной из причин относительно вялого развития экономики страны. Состоятельные люди всегда могли найти места получше.

Тем временем стоимость войны с инфляцией все увеличивалась, и ее жертвы начали протестовать. В начале 1980-х произошли первые мятежи, вызванные отчасти оскорбительными «подозрительными» законами, а отчасти массовой безработицей в сообществах чернокожих людей. Все началось в переживающем упадок районе Бристоля Сент-Пол в апреле 1980 года и распространилось на лондонский Брикстон в следующем году: горящие здания, слезоточивый газ, полицейские атаки и бесчинства толпы. Безумие оказалось заразным, и беспорядки прокатились как минимум по 58 британским большим и малым городам. Газета Times писала, что иностранные правительства – без сомнения, со злорадством – широко выражают опасения о возможном низведении закона и нарушении порядка. Некоторые комментаторы, возможно, заходили слишком далеко. «Прекращение цивилизованной жизни на этом острове, – писал историк и публицист Э. П. Томпсон, – вполне вероятно». То был самый подходящий момент для внезапно грянувшего переполоха: в конце марта 1982 года пришли надежные данные, что Аргентинский флот собирается вторгнуться на суверенную территорию Фолклендских островов.

51

Фолклендская вспышка

Будущий лидер лейбористов Нил Киннок сказал о Тэтчер, что ей достался «величайший дар: у нее были правильные враги». Аргентинский генерал Леопольдо Галтьери определенно годился на роль идеального врага. Получив власть в ходе государственного переворота, он позаботился об «исчезновении» около 20 000 своих соотечественников. Теперь в его списке нежелательных элементов значились жители Фолклендских островов.

Здесь были все предпосылки для хорошей морской авантюры, однако она разворачивалась на глазах мира, жаждущего катастроф. Многие хотели отставки Тэтчер и радостно приветствовали аргентинцев. Другие желали сохранить роль сильной державы и поддерживали британский военный контингент. Это была небольшая война за сферы влияния, но для Британии она имела исключительно важные последствия. Опустится ли страна до положения третьеразрядного государства? Нешуточный страх поражения проник в армию, охватил дипломатов, Вестминстер и общество в целом.

Уже в 1976 году прошли аргентино-британские переговоры о суверенитете островов. В начале 1982 года аргентинское правительство сформировало планы по военному разрешению спора; а когда поступило предложение прекратить гидрографические работы, которые вел неподалеку корабль ее величества Endurance, возможность столкновения стала еще ощутимей, – Аргентине это показалось прелюдией к принципиальному уходу Британии из региона.

Аргентинский флот вторжения приступил к операции 28 марта с приказом сохранять жизни жителей островов. Британская администрация узнала об этом 2 апреля, а пять дней спустя «оперативная группа» уже отбыла к месту конфликта. Жизненно важную и актуальную роль приобрели дипломатические инициативы, по большей части американские. Британский МИД предположил, что операция не оправданна с финансовой и военной точек зрения, что лучше было бы отступить и прийти к какому-то компромиссу. Однако Тэтчер и слышать об этом не хотела: «Они хотели вести с нами переговоры. Но нельзя вести переговоры в условиях вторжения! Нельзя вести переговоры, когда свобода твоего народа отнята… жестоким диктатором. Нужно сопротивляться и нужно иметь для этого хребет!»

Что касается рядовых британцев, то они свели свои протесты к швырянию жестянок с солониной в окна посольства Аргентины. Диктор BBC передал царивший тогда дух, закончив передачу фразой «Будем просто надеяться, что мы победим», сказанной с интонацией, выражающей одновременно мягкий патриотизм и мрачные сожаления. BBC далеко не всегда дружелюбно относилась к Тэтчер, но здесь (быть может, в последний раз) премьер нашла в лице компании союзника.

Соединенное Королевство отнюдь не было одиноким волком, как это рисовало журналистское воображение. Американские ракеты Sidewinder сыграли ключевую роль в борьбе за воздушное превосходство, а сотрудничество с Францией – в разведке. И тем не менее расклад был не в пользу Британии. После нескольких неудачных миссий 1 мая началась британская военная операция, вокруг островов объявили «полную зону отчуждения». Одной из главных целей атаки считался аргентинский крейсер General Belgrano, представлявший большую угрозу для британцев. Королевская подводная лодка в итоге подбила его, и корабль затонул, погибло более 300 человек. Ликование еще больше усилилось, когда выяснилось, что крейсер подбили на пути из зоны отчуждения, то есть, видимо, Аргентина решила отвести свой флот. Однако возмездие не заставило себя ждать: в эсминец Sheffield прилетела аргентинская ракета Exocet, а орудия ПВО повредили три британских самолета Harrier. Последовал новый этап переговоров при посредничестве Перу, но и он ни к чему не привел. В самой Британии Тони Бенн говорил, что выпущенные с атомной субмарины торпеды потопили не только General Belgrano, но и всякую надежду на мирное урегулирование. Вряд ли он знал, что Галтьери мог позволить себе отступление не в большей степени, чем Тэтчер. На кону стоял его режим.

Выхода не было – оставалось только предпринять вооруженный захват островов, со всеми вытекающими рисками. Сама высадка десанта прошла успешно. В ставке высшего командования Аргентины творилась некоторая неразбериха, и это значило, что атаки ее войск на британский гарнизон происходили лишь спорадически. Однако морская разведка Аргентины работала эффективно, и в итоге были подбиты грузовой корабль Atlantic Conveyor, шесть вертолетов Wessex, один Lynx и три Chinook. Британия испытывала шок и не могла поверить в происходящее. Неужели этот кошмар происходил наяву и могуществу Британии реально кто-то угрожал? Многие, во всяком случае, считали, что страна стала неспокойной, нерешительной и вообще слабой. Могло ли статься, что этот апокалипсис совсем разрушит ее репутацию? Для премьер-министра то было испытание огнем, и оно могло иметь лишь один финал. В народных настроениях хоть и не появилось желания строиться под барабанный бой, все-таки обнаруживались некоторые оттенки гнева.

Британские части выиграли битву при Гуз-Грин и с воодушевлением двинулись на столицу островов Стэнли. Последнюю атаку начали 13 июня, а через два дня аргентинские войска сложили оружие. Победа далась непросто и сильно зависела от счастливых случайностей. Другое время года, другая международная обстановка, более надежные аргентинские снаряды – и все могло поменяться. Однако можно было смело утверждать, что английская храбрость никуда не делась. Полковника Герберта Джонса посмертно наградили Крестом Виктории: будучи загнанным в угол аргентинскими пулеметчиками, он прокричал своим солдатам: «Вперед, ребята, скидывайте ваши юбки!» – и бросился один на вражескую позицию под градом пуль. Его гибель пробудила отвагу в солдатах и привела в смятение аргентинцев, которые вскоре сдались. Впрочем, война продемонстрировала нации и самой Тэтчер и другие стороны конфликта. Она написала письма с соболезнованиями семье каждого погибшего британского солдата, но рассердилась, услышав, как архиепископ Кентерберийский упоминает в числе тех, за кого нужно помолиться, аргентинцев, потерявших родных. Ее способность к сочувствию зачастую тормозилась недостатком воображения.

Для Тэтчер то было время вечно натянутых нервов, споров и слез. Она смотрела в глаза национальному унижению и не сморгнула. Ее воля не дрогнула, и она посрамила тех, кто предрекал неудачу. Она одержала большую личную и государственную победу. А если и ожесточилась в процессе, то это только на пользу ее политическому будущему.

52

Большой взрыв

Премьер-министр понимала, что сейчас, на волне победы в Фолклендской войне, самый подходящий момент объявить выборы, но существуют и другие способы воспользоваться ситуацией. По словам своего нового канцлера Найджела Лоусона, «она пришла к тому, что поверила в СМИ и стала действовать в квазипрезидентской манере». Норман Теббит, ее очень преданный соратник, признавался, что она «может быть безжалостной». Проявилась ее способность к травле, причем главной жертвой оказался кроткий Хау. Когда-то они были союзниками – оба методичные, строгие и жадные до работы. Вероятно, как раз по работоспособности она видела в нем истинно равного соперника. Ей же приписывали почти сверхъестественные возможности. Ходили слухи, что она питается только кофе и витаминами и моется в электрической ванне. Писатель Иэн Синклер не то в шутку, не то всерьез предположил, что она этакая современная ведьма.

Именно в тот период Тэтчер загорелась расплывчатой идеей «викторианских ценностей». На горизонте уже появились предвестники каких-то интриг против нее. Утечка информации из Центрального штаба политического анализа[118] говорила о предполагаемых крупных сокращениях бюджетных расходов, но блестящая победа на выборах 1983 года нисколько не уменьшила ее рвение. Приватизация неуклонно шла без особых комментариев, распродавали British Telecom, внимательно проверяли траты местных властей. Победа на Фолклендах лишь укрепила ее уверенность. Ее оппонент, Майкл Фут, выдал настолько радикальную социалистическую программу экономии, что ее назвали «самой длинной в истории предсмертной запиской самоубийцы». В начале 1984 года в Правительственном коммуникационном штабе она отобрала у профсоюзов их права, навязав им тайное голосование и запретив вспомогательные пикеты.

В том же году развернулся новый конфликт. Три года назад ей пришлось отступить перед угрозой шахтерской забастовки. Теперь эта угроза нависла снова, и Национальный союз шахтеров (NUM) не видел причин, почему бы ему снова не одержать верх. Более того, во главе профсоюза теперь стоял Артур Скаргилл, с таким триумфом одолевший Эдварда Хита. С точки зрения Тэтчер, борьба шла между демократией и воинственным тред-юнионизмом, и цель ее состояла в том, чтобы «заменить власть толпы властью закона». Артур Скаргилл считал своей задачей не просто победить, но «повернуть вспять годы тэтчеризма». Тони Бенн – возможно, единственный лейбористский политик, всей душой поддерживающий шахтеров, – видел здесь войну Тэтчер против сильнейшего из профсоюзов: если не выстоит он, то прижмут и все остальные.

Сражение разворачивалось по привычному сценарию. NUM отказался проводить голосование по вопросу об общенациональной забастовке, и горняки Ноттингемшира продолжили работу. Они входили в другой профсоюз и таким образом оказались невольными и вынужденными союзниками Тэтчер – теперь она смело могла утверждать, что шахтер идет на шахтера. Кроме того, учтя ошибки своих предшественников, она сделала такие запасы угля, с которыми могла пережить любую забастовку. В так называемой «битве при Оргриве» конная полиция разогнала «летучие пикеты» Скаргилла, на которые он возлагал большие надежды. Нация, наблюдая за событиями, пришла к выводу, что дело это пустое, только показавшее худшие черты всех участников. Забастовка закончилась 13 марта 1985 года, хотя большая часть рабочих вернулась на свои места намного раньше. В воздухе развевались знамена профсоюзов, играли духовые оркестры, шахтеры вливались в ряды бывших штрейкбрехеров, которых обзывали «коростой». И пусть результат не рассматривался как поражение, но предвещал его. Ноттингемские шахтеры, которых Тэтчер лично поблагодарила в письме, вскоре потеряют все, за что боролись при ее предшественнике. Консервативное правительство все равно со временем закроет их шахты.

Тэтчер обратилась к самым базовым принципам приватизации. Ее канцлер Найджел Лоусон в 1983 году письменно предупредил ее, что новая жизнь частных компаний ущемит права «гигантских ресурсоснабжающих и неприбыльных предприятий», но ее уже ничто не могло остановить. Двадцать три предприятия, включая British Gas Corporation (Британскую газовую корпорацию), British Telecom и National Coal Board (Национальное управление угольной промышленности) решили продать. Половину активов British Telecom выставили на продажу в ноябре 1984 года по низкой цене; в первый же день акции выросли на 43 пенса и никогда не опускались ниже. Впервые в истории фондовая биржа оказалась благоволящей организацией, и таким блеском расцветила она поздний период капитализма, что социалистам не под силу было его превзойти. По сути, изменился вообще экономический подход страны: частное и общественное благосостояние теперь шли рука об руку. В продажу поступили первые мобильные телефоны, а доля собственников жилья выросла с 55 до 67 %. Метаморфоза произошла невероятная, хотя для современников и не сильно очевидная. Однако 27 октября 1986 года финансовый вулкан пошел трещинами, что в итоге привело к гигантскому извержению – «Большому взрыву».