Тропы, тропы…
Перед моим чуть расфокусированным взглядом проплывали стены с черными прямоугольниками вентиляционных решеток, яркие пятна экранов.
Странно… я чувствую себя не гоблином, шагающим по тропе. Я ощущаю себя куском мусора, плывущим по дырявой сточной трубе…
Редкая морось, что беззвучно появлялась, скапливалась в ямках пластиковой материи и крупными мутными каплями скатывалась по дождевику, набрала силу и превратилась в мелкий дождик. Дождевики часто застучали от ударов капелек, по капюшону побежали ручейки. По гладкой стали пола побежала широкая рифленая дорожка, сразу перестали скользить ботинки. Над нашими головами частые сегменты пластикового потолка. Потолок похож на огромную змею с яркой мозаичной окраской. На скелет змеи с кусками сохранившейся шкуры — многие сегменты декоративного и защищающего от вечного дождя потолка отсутствуют, в коридор с шумом изливаются небольшие шумные водопады.
Наш путь лежит через них — нагнув головы, мы пробиваем мутную гладь водяных штор, принимаем на прикрытые пластиком плечи тяжесть льющейся воды и делаем шаг дальше, оставляя преграду за спиной. Уж лучше так, чем шаг в сторону, к стене, где льющиеся потоки не так сильны — пол вдоль стен залит бурлящей грязной водой, не успевающей уходить в частые сточные решетки.
В паре мест решетки по периметру закрыты невысокими мелкими ситами, рядом сидят сгорбленные фигуры прикрытые дождевиками или большими зонтами. Изредка фигуры оживают. Подобно больным черепахам они медленно вытягивают из рукавов кисти рук, окунают их в воду и проводят по ситам, что-то проверяя, собирая, выгружая мелкие крошки и комочки черно-зеленой слизи в небольшие пакеты или банки. Облепленные мокрыми снаружи и потными изнутри перчатками распухшие и покрытые багровыми язвами кисти рук снова скрываются в рукавах, фигура затихает, превращаясь в уличное украшение. У некоторых под прозрачными дождевиками мигают разноцветные скорбные огоньки, расположенные в явно символичных местах — гроздь мигающих красных огоньков в левой части груди, паутина разноцветных огоньков покрывающих окунающиеся в грязную воду ладони, серые или белые огоньки в пустых глазницах под капюшонами, алые и желтые огоньки пульсирующие за щеками, в ушах, на макушке. Мигающий и тухнущий зыбкий свет освещает изможденные лица и сбегающие по щеке длинные ниточки татуировок, показывающих долгие изломанные судьбы неудачников.
Дренажтаун… город широких возможностей, город забитый липким дерьмом и едкой мочой, город с живыми уличными статуями с огоньками в пустых глазницах…
Еще через двести метров коридор уперся в огромную арку. Тут дежурило целое звено крепких бойцов в серых дождевиках и высоких черных сапогах. Над каждым по огромному черному зонтику, звено стоит так, что зонты образуют над их головами единую округлую крышу, вода бессильно стучит по гудящей преграде. С локтей свисает оружие. Увидев его, я едва заметно замедляю шаг, идущий рядом Рэк вроде как случайно задевает меня плечом. Он тоже увидел их — свисающие с локтей и запястий пистолеты. Дизайн знаком — вырезанный ребенком из тонкой дощечки игрушечный пистолет с едва заметной нашлепкой утопленного картриджа с иглами. С виду не слишком удобная рукоять, но при этом габариты оружия гордо заявляют — нас легче легко спрятать за поясом штанов и прикрыть краем футболки.
Увидев нас, группа в сером осталась недвижима. Мы беспрепятственно прошли мимо и нырнули в огромную стальную арку.
Зеленые буквы сообщения?
Системный запрос?
Хоть что-то?
Нет.
Мы буднично прошли под аркой и двинулись дальше по широкой и куда как ярче освещенной улице. Позабыв про раны и боль тихо ахнула Йорка, лихорадочно что-то зашептала на ухо Баска.
Фонари. Тут имелись выходящие из стены и стилизованные под старину уличные фонари. Болтающиеся на стальных цепях хрустальные шары налитые белым светом. Многие фонари увиты сетью разноцветных огоньков, что во многих местах накрывали собой целые участки стен, обрамляли светящейся и мигающей паутиной входы в боковые коридоры, окружали огромные экраны.
Экраны…
Тут они светились постоянно, выбрасывая в коридор, а оттуда прямиком в мозг яркие и сочные картинки. Гуляющие по коридорам группы радостно смеющихся горожан. Сидящие на скамейках парочки. Пожилая чета дремлющая в удобных с виду пластиковых креслах перед тускло светящимся экраном. С улыбкой работающие сварочными аппаратами рабочие — их улыбки по яркости могли легко соперничать со вспышками сварки. Девушка выгуливающая на поводке странное механическое создание — передняя часть от щенка, а задняя от сороконожки. Разинув набитую разноцветными огоньками пасть, подняв прозрачные пластиковые уши, домашний монстр изо всех сил налегал на поводок, тяня за собой широко улыбающуюся девушку в бордовой миниюбке и широком белом топе.
Музыка…
Она показалась слуховой галлюцинацией. Понадобилась минута, чтобы я и остальные поверили — в наши уши щедро вливали огромные порции едва слышной музыки. Играл оркестр. К классическим звукам не менее классических инструментов вполне органично добавлялся звук электрогитары. Что-то жутко позитивное и энергичное. Я глянул на Баска — подавшись вперед, наклонив голову, слепой зомби буквально впитывал в себя новое жизненное удовольствие. Доступное ему жизненное удовольствие. Зомби наслаждался музыкой… Какое щедрое и невиданное удовольствие для окраинных гоблинов.
Дождь…
Здесь его почти не было. Но в одном месте в накрывающем улицу пластиковом потолке имелся пролом и оттуда низвергался настоящий ревущий водопад, собирающийся в самодельном бассейне с решетчатым дном. Едва не перехлестывая вибрирующие бортики подсвеченная изнутри вода медленно и неохотно утекала вниз.
К ведущей нас зеленой гейше подошла еще одна — розовая. С тремя зонтиками в руках — раскрытый розовый над головой, зеленый на сгибе правой руки и красный на сгибе левой. За розовой гейшей, склонив голову, стоит еще одна девушка — изящная, стройная, ее наготу под прозрачным дождевиком прикрывают лишь гирлянды зеленых мелких огоньков, обвивающие упругую плоть, сбегающие к бедрам… В вытянутых руках она держит прикрытую зеленым пластиком пару странной обуви на удивительной высокой подошве. Тут никак не меньше пятнадцати сантиметров. Могучие ножные платформы с логичным предназначением — чем выше от покрытого дерьмом и мочой вечно влажного пола, тем лучше. Девушка в зеленых огоньках — наверняка напрямую связанная с зеленой гейшей странными и прочными узами — опустилась на корточки, помогла зеленой переобуться. Мягко скользнула в сторону, сделала мелкий шажок и оказалась за спиной зеленой гейши. Чувствуется, что заняла привычное для нее место. Только тогда встречающая нас гейша с полупоклоном передала зеленый зонтик. Легким и явно многократно повторенным заученным движением зеленная изящно повела рукой, над ее головой с щелчком раскрылся зеленый и хитро украшенный зонт — снаружи ровная зелень, а вот изнутри сложный белый рисунок.
Передавшая зонтик гейша глянула на сопровождающего нас голого громилу-девочку с зеленым огоньком в заднице, и они неспешно зашагали обратно к арке. Закрытый красный зонтик продолжал сиротливо покачиваться на сгибе левой руки. С частым стуком чудовищно высокой обуви из подсвеченной мягким золотым светом арки выскочило две девушки — гирлянды красных огоньков под красноватыми дождевиками. С плачем они промчались мимо нас подобно потусторонним красноватым облачкам, под взлетевшими полами мелькали обнаженные бедра. Служанки спешат встретить умершую госпожу? Красные сегодня осиротели?
Сколько искреннего горя в их рыдающих голосах.
Равнодушно отвернувшись, я двинулся за зелеными фигурами, ведущими нас к светящейся золотой арке. Особого воодушевления или ощущения причастности к чему-то действительно важному или даже великому я не ощущал. Трудновато ощущать что-то такое, когда видишь, как в паре шагов от золотой арки, прикрывшись от дождя и взглядов дождевиком, со стонами совокупляются сразу трое. Над аркой же горит яркая красная стилизованная надпись «КОПУЛА», где каждая нечетная буква представлена мужиком, а четная девушкой. Какая интересная надпись… нечетные трахают четных, тела безумно изогнуты, лица искажены сладким оргазмом. Почему широко расставившая ноги буква «А» держит в руке тесак с небрежно наброшенной на него сетью алых огоньков, имитирующих льющуюся кровь?
И, само собой, я заметил еще пару мелочей.
Общие очертания «КОПУЛА» сводятся к до предела эрегированному фаллосу.
И каждые несколько секунд красная надпись меняет цвет, каждая буква окрашивается в свой цвет, превращая гигантский член в веселенькую радугу. Ну почти веселенькую — буква «П» почти не светится, она кажется темным скорбным пятном на общем ярком фоне.
К — зеленая.
О — синяя.
П — красная.
У — желтая.
Л — розовая.
А — оранжевая с красным тесаком.
Вроде бы в радуге семь цветов? А тут только шесть. Но я еще не видел владычицу радуги — нимфу Копулу. Прямо хочется познакомиться с женщиной умудрившейся начертать свое имя в форме члена с тесаком. В этом ей было не обойтись без вдохновенной и несколько извращенной фантазии. Явно незаурядная нимфа…
— Добро пожаловать — склонила голову зеленая нимфа, указав на вход — Добро пожаловать в дом Копулы — обитель боли и удовольствия.
— Это еще что? — прошептала Йорка.
— Бордель — буркнул я, не понижая голоса — По члену над аркой золотой непонятно?
— О-о-о…
Зеленая гейша растворилась в золотом свечении. Мы последовали за ней, войдя в дом боли и удовольствия нимфы Копулы.
Глава пятая
Многочисленная придверная охрана из двенадцати отлично вооруженных и экипированных бойцов пропустила нас без единого звука. Мимо моего внимания не могло пройти незамеченным то, что тут каждой «твари по паре» — два розовых, две зеленых, два синих, два оранжевых, желтые… Профессиональная радужная охрана украшенная однотонными огоньками. Сверкают все кроме красных — огни на двух мрачных мужиках потушены. Они уже знают о нелепой гибели красной нимфы и скорбят. А заодно размышляют о том, кто будет назначен на ее место.
На следующем шаге нам пришлось войти, а следом и пересечь бурную и широкую, но мелкую реку наполненную искрящейся пенной водой, что мгновенно смыла с нашей обуви каждую частицу грязи, а неслышный мощный поток теплого воздуха согнал влагу с дождевиков. Зеленая гейша прошла реку «посуху» — высокие платформы гордо пронесли ее изящные ступни над водой.
Спец ли я по борделям?
Был ли их завсегдатаем в свои прежние времена до гребанного этапа «добровольно-низший-стертые-нахрен-любимые-нелюбимые-вообще-сука-все-воспоминания»?
Попробуй тут теперь угадай.
Но, войдя внутрь, я не ощутил ровным счетом никакого волнения. А по моим бойцам такого не скажешь. Йорка вела себя как… как школьница в борделе. Смущенно чуть отстала, но при этом широко-широко раскрыла глаза и старательно тянула шею, стараясь увидеть как можно больше грязного разврата.
Баск…
А что Баск?
Остались ли в наших вычищенных стальными терками и серной кислотой мозгах хоть какие-то смешные истории?
Нет отыщется ли у меня в голове истории начинающейся с: «Слепой заходит в бордель и просит самую красивую и обязательно черную девочку…».
Рэк… орк превратился в громко фыркающего и часто переступающего с копыта на копыта быка унюхавшего пасущихся неподалеку горячих телочек. Но он пока держится, хотя и не скрывает жгучего интереса.
Я равнодушен. Хотя невольно ищу взглядом врезавшуюся в памяти фигурку незнакомки с пронзительными и до безумия зелеными глазами. Скучно… осторожно подцепив кончиками пальцев серединку таблетки с отломанными краями, подсунул под маску и забросил ее незаметно в рот. Не разжевывая, запихнул под язык. Продолжил осматриваться.
Но рассматривать тут особо пока нечего.
Я вряд ли особо сведущ в вопросах планировки борделей, но в одном уверен — это место изначально являлось подготовленным для отдыха и долгого времяпрепровождения. Через пару минут я в этом окончательно убедился. И заодно поразился фантазии тех, кто планировал эту кляксу — а это КЛУКС, тут не может быть никаких сомнений. Забравшим это место себе не пришлось переделывать его.
Если присмотреться, то все, что им пришлось сделать — развесить повсюду никак не меньше миллиона разноцветных огоньков, погасить парочку излишне ярких фонарей, поставить длинную барную стойку, разделившую огромный зал на две неравные части и размалевать стены множеством далеко не всегда эротичных картин. Про художества можно уверенно заявить — их рисовал профи с ограненным талантом. Все невероятно реалистично и порой до отвращения болезненно.
На картинах освещенных сетями светодиодов и одновременно ими же прикрытых корчились в агонии женщины со вспоротыми животами, запуская себе в раны руки по локоть и что-то пытаясь там нашарить.
Дети… множество фигурок в шортиках и платьицах, без единой раны, царапинки или даже пятнышка крови на одежде, присутствовали на краешке каждой картины. Они ничего не делали — просто стояли поодиночке, парами и группками, держа в руках красные и зеленые шарики, прижимая к груди кукол и плюшевых мишек. Обычные дети… но ни у одного из них не было лица. Просто белесые размытые пятна на месте лиц. Безликие любопытные дети стоящие на краю и неотрывно глядящие на очередную мастерски нарисованную сцену.
Немало замерших в танце пар. Красиво и ярко одетые, они кружатся на зеленых лужайках, паркетных и мраморных полах, отплясывают на столах и барных стойках. Широко раскрыв рты, запрокинув лица, они безудержно хохочут, их переполняет веселье, они по полной наслаждаются жизнью. И при этом в каждой из танцующих пар женщина держит в руке нож с тонким красным лезвием, зачастую уже погруженным в тело мужчины или же только занесенным для грядущего удара. Даже пронзенные ножом мужчины, даже те, у кого на белых рубахах и камзолах растекаются по несколько кровавых пятен, продолжают хохотать и отплясывать, продолжают вести партнершу в смертельном для них танце.
Секс…
Он на стенах повсюду.
Обнаженные и полураздетые фигуры переплелись в экстазе. Кровавые борозды от ногтей на спинах мужчин, запрокинутые лица женщин переживающих сокрушительный оргазм, взлетающая вверх одежда, оседлавшие двух совокупляющихся рыб мужчина и женщина держащихся за руки, косматое чудовище бережно уносящее в лес не протестующую нагую красотку, стискивающий обеими руками вставший дыбом пах старик, жадно наблюдающий за раскинувшейся на кровати парой — покрытый красной шерстью демон лежит на спине, его оседлала расправившая белоснежные крылья ангел…
Пейзажи…
Дождливые пейзажи, где дома, деревья, вспаханные поля, зеленые луга, горы и величественные голубые башни на горизонте нарисованы мастерски, но небрежно, с нарочито затушеванными неясными очертаниями. Зато дождь… дождь всегда на первом плане, прорисована каждая капелька — и среди этих капель и растянутых косых росчерков часто встречаются капли алые и бурые. А еще, я увидел это лишь в паре мест, в струях дождя танцуют сорванные ветром изумрудные древесные листья…
Я невольно задрал голову — вдруг надо мной колышут ветвями хотя бы и нарисованные деревья?
Но нет.
Над нашими головами едва заметно покачивались подвешенные на цепях огромные стеклянные шары и кубы. Каждое такое «украшение» не меньше пяти метров в поперечнике. С каждого свешивается по две металлические лестницы не достигающие пола на пару метров с небольшим. Таких штук подвешено немало, но это еще не все — лестницы тянутся выше, туда, где образуется второй, а затем и третий ярус стеклянных с виду шаров и кубов. Каждая из этих махин едва заметно светится. Но это не фонари. Не источник освещения. Прозрачный материл очень толст, но сквозь него прекрасно все видно — внутри кубов и шаров расположены жилые капсулы. И они не пустуют — в некоторых спят, в других занимаются сексом, в третьих удовлетворяют себя самостоятельно. Светящиеся и окутанные разноцветными огнями шары заполненные нескрываемой похотью и жаждой плывут над нашими глазами, едва слышно маняще позвякивают лестницы, что буквально приглашают — давай! Возьмись! Поднимись к той рыжеволосой нагой красотке, что прижалась грудями к прозрачному полу и смотрит прямо на тебя расширенными от наркотического удара глазами. Она ждет тебя! Возьми ее!
— Стоять, Рэк! — буркнул я, осаживая потянувшегося к лестнице орка.
Мне показалось или зеленая гейша взглянула на меня с неким разочарованием?
А чего ты ожидала?
Что я, распихивая остальных из группы, рванусь к лестнице? С гоготанием взлечу вверх и пристроюсь позади рыжей красотки? Может у вас так здесь так и заведено, раз уж пустили внутрь, но публичный трах с обезумевшей от наркоты шлюхой внутри подвешенного стеклянного кувшина… проклятье, не могу назвать себя гоблином с твердыми принципами и суровыми пуританином, но это как-то слишком.
Я запоздало стащил с лица маску, поднял на лоб очки, стянул капюшон. И картины разом стали ярче, в ноздри ворвался запах… еды, пота, самогона, крови и дерьма. Но последним попахивало привычно. Так свыкаешься с запахом собственных подмышек после тяжелого и изнурительного рабочего дня. А гоблины Окраины других дней и не знают. Еще тут ощущался терпкий цветочный аромат. Казалось, что он спускался сверху, давил на плечи, забивал сладкой терпкостью ноздри. Почему-то хотелось сделать глубокий вдох ртом.
Подниматься мы не стали. Нас провели к центру зала и показали на проход в барной стойке — охраняемый еще одной дюжиной разноцветных охранников. Внутренняя часть зала была поделена на полупрозрачные закутки — и здесь уже постарались относительно недавно, сделав все красиво, но вынужденно использовав подручные материалы. Пластиковые сегменты потолка, какие-то панно и прочий хлам. Входы в закутки закрыты разноцветными шторами. Я едва слышно хмыкнул, поняв систему. Именно систему. Тут ни намека на хаос, все разноцветье упорядочено.
Мы стояли на перекрестке семи дорог, что веером разбегались в стороны от пройденной нами барной стойки. И тут уже имелось не шесть цветов, а положенные семь — и седьмая дорога лежала прямо перед нами. Фиолетовые дверные шторы, фиолетовые фонарики и светящиеся панно… на этой дороге все было фиолетовым и упиралась она в высокие фиолетовые шторы украшенные золотыми веревками и фонариками.
Теперь я знаю цвет нимфы Копулы.
Нет ни тени сомнения — нас ведут именно этой тропой, центральной из веера путеводных развратных дорожек. Почти за каждой шторой раздаются долгие прерывистый стон, слышится шепот, отзвуки смеха, звон бокалов, женское и мужское воркование. Где-то громче, где-то тише и все это как-то связано с цветами. Да тут каждой нимфе доверено свое направление похотливых предпочтений?
И кем же была красная нимфа? Вроде как именно из-за красной шторы видимой с пройденного нами перекрестка донеслись щелкающие удары хлыста и сдавленное мычание преисполненное множеством эмоций.
Инкубы и сукки прямо-таки горят на работе…
Последняя остановка случилась в ожидаемом месте — фиолетовые шторы. Украшенный дюжиной бойцов в фиолетовых цветах и почти незаметной крохотной полусферой наблюдения висящей над входом. Коротенький рельс длиной метра в три почти смешон. Его будто ради традиции добавили. И чтобы не подчеркивать тот факт, что полусфера всемогущей системы приглядывает за входом в покои нимфы Копулы, покровительницы Дерьмотауна и заодно хозяйки знатного борделя.
Опередив столь же ожидаемые слова провожатой, я снял с плеча игстрел, затем поясную сумку вместе с остальным оружием, уложив все на скромный узкий стол приткнувшийся у стены. Очнувшиеся от созерцательной оторопи бойцы последовали моему примеру. Уловив взгляд на мою верхнюю одежду, добавил к оружию дождевик, очки и прочую защиту от здешних ароматов. Остался в штанах, футболке и ботинках. Оставил даже бейсболку. Раз уж пригласили на обед… ради такого я даже волосы приглажу на затылке.
Фиолетовые шторы торжественно и приглашающе приоткрылись.
Ну ладно…
Я вошел первым. Ну как первым — дыша в затылок зеленой гейше, что так смешно шагала на своих высоченных каблуках-платформах.
Пара шагов и… все фиолетовое волшебство полностью исчезло, сменившись безликим и даже бесцветным антуражем довольно большого, но, несомненно, сугубо рабочего офисного помещения.
Квадратная комната, в дальней стене пара ведущих куда-то дверей, в центре невысокий столик, вокруг три кресла и диванчик, приткнувшийся в углу рабочий стол, заваленный стопками пластиковых карточек, разноцветных маркеров, кучками губок.
Но все это мгновенно вылетело из головы, стоило мне только ощутить запах.
Нет. Не так.
ЗАПАХ.
В комнате оглушающе сильно пахло жареной рыбой.
Стоящий к стене спиной высоченный седой мулат ловко орудовал блестящей лопаткой, переворачивая шкворчащие на большой металлической пластине куски рыбы.
— Нимфа Копула? — осведомился я, глядя не на повара, а на жарящуюся рыбу.
— А похож? — с легким интересом спросил в ответ мулат, глядя на меня темными глазами.
Мускулистое телосложение, множество шрамов, на левой руке белый мизинец, перевязанные обычной веревкой седые дреды копной стоят над головой.
— Да мне как-то — признался я — Рыба…
— Рыба — согласился со мной хрипловатый женский голос, донесшийся сзади — Ну что? Рыбку под беседу?
— В сраку беседу — чистосердечно признался я, поворачиваясь — Сожру и так!
— Ничуть не осуждаю — рассмеялась нимфа Копула, делая шаг ближе и позволяя себя рассмотреть.
Высокая. Пышные формы только-только начали оплывать, но сохранили немало привлекательности. Для ее возраста — а выглядит она на прилизанные шестьдесят — все сохранилось более чем хорошо. Чуть мешковатая простая одежда — обыденные футболка и штаны — делают нимфу чуть моложе. Длинные фиолетовые волосы забраны в длинный пук на макушке, мудрые пронзительные глаза древней старухи смотрят пристально, изучающе.
Не только я ее — и она рассматривает мня, подмечая каждую деталь.
Я первым нарушил тишину:
— Сделаю шаг ближе — и твой повар метнет мне лопатку в спину?
— Ну почему же — чарующе улыбнулась Копула, грациозно опускаясь за рабочий стол и указывая нам на кресла — А зачем ты хочешь подойти ближе?
— Что за хрень у тебя в голове? — сделав небольшой шаг ближе, я всмотрелся в голову нимфы — Это хрень ведь не приклеена?
— Оди! — зло зашипела Йорка, едва успев сглотнуть набежавшую голодную слюну — Заткнись, гоблин! Обалдел?
Откинув голову, Копула рассмеялась, взмахнула рукой, успокаивая Йорку:
— Не переживай за меня, милая. Если я что-то и ценю в мужчинах — так это бесцеремонную прямоту. А чего не люблю — так это ненужных церемоний и расшаркиваний.
Ткнув пальцем в ведущую в общий зал дверь, я сообщил:
— Вон там целая куча церемоний и расшаркиваний.
— Я сказала — ненужных церемоний.
— Так что за хрень у тебя в голове, нимфа?
— Посмотри и сюда — нимфа приподняла футболку.
На сохранившем упругость животе торчала такая же штука, что и на голове — разве только чуть больше в размерах.
Пластиковая фиолетовая округлая нашлепка с тремя углублениями — как раз под пальцы. Одна нашлепка утоплена в животе, другая с левой стороны головы, сразу за виском и ближе к макушке. Фиолетовая хреновина на голове сразу бросилась в глаза — вокруг нее не растут волосы. Кольцо гладкой кожи. Стоит распустить волосы — и ничего не видно. Но нимфа явно не пыталась скрыть уродующего ее «украшения».
— Милая — нимфа снова обратилась к Йорке — Усади своих мужланов. И помоги Эллу переложить рыбу на тарелки. Справишься?
Йорка едва не растаяла от новой чарующей улыбки и часто закивала. После чего принялась действовать. Больно ткнула меня в плечо и с короткой усмешкой уселся в кресло. Следующими уселись молчаливый зомби и ворчащий орк, бросающий взгляды на источающую умопомрачительный запах жарящуюся рыбу.
— Это заглушка — Копула щелкнула ногтем по пластиковой нашлепке на голове — Она прикрывает фистулу. Дыру, если говорить проще.
— Сквозная дыра в коже и черепе? — уточнил я.
— Все верно. Открути крышку — и увидишь мой мозг.
— Это хирургическая операция — медленно произнес я — И не слишком простая.
— Ага — безмятежно улыбнулась нимфа, не отрывая взгляда от исписанной карточки, изредка делая какие-то пометки красным маркером — Такой уж я родилась неподалеку от семнадцатой окраинной кляксы. Много-много лет назад.
И она не играла на публику, не изображала из себя поглощенную делами хозяйку борделя — она на самом деле работала, разгребая скопившиеся завалы.
— Окраина! — едва не подпрыгнула Йорка, изумленно вытаращившись на нимфу — Вы…
— С Окраины — кивнула Копула — Рождена орком, сползла до гоблина, стала зомби, превратилась в червя и радостно давала всем желающим попользоваться остатками своего тела в обмен на глоток воды и кусочек пищевого брикета. Жила грязным беспомощным животным. Но меня спасла она — и снова нимфа щелкнула ногтем по заглушке на голове.
На этом Копула сделала нарочитую паузу. И Йорка ее не подвела. Плюхнув разложенные по пластиковым тарелкам куски рыбы на стол, она подалась к нимфе:
— Как? Крышка в голове спасла?
— Верно, милая. Это случилось прекрасным ранним утром, когда очнувшись от забытья, я поняла, что добродушный щедрый полурослик, угостивший меня целым брикетом, литром воды и пятью вот честно большими глотками алкоголя, завис над моей головой и, натужно пыхтя, нервно хихикая, пристраивает свой член вот сюда — и опять щелчок ногтем по пластиковой крышке — Щедрый полурослик решил трахнуть пьяную бедолажку особым способом — прямо в мозг. Как тебе?
— Лопнуть и сдохнуть — выдавила Йорка…
— Твою мать — добавил обычно сдержанный зомби.
— Да — ослепительно улыбнулась Копула — Это стало переломным моментом. И началось все с того, что я изрядно изгрызла хрен щедрого полурослика, после чего он схватил меня за волосы, вырвал член из моего окровавленного рта и ударил меня головой о пол. Когда я пришла в себя — была одна в том закутке. В голове открытая дыра, дикая головная боль, крышка валяется рядом. Меня спас старый и никчемный безрукий мулат, наткнувшийся на меня и с помощью пальцев ног сумевший вкрутить крышку обратно.
Нимфа лениво взглянула на седоволосого повара-мулата и перевела взгляд на Йорку:
— Такая вот обыденная жизненная история, милая. Вижу, ты хочешь что-то спросить?
— Тот ублюдок полурослик…
— Он здесь. У двери. Под черной тряпочкой — длинный фиолетовый ноготь указал на небольшой холмик у двери. Холмик прикрытый черной тряпкой — Если хочешь — посмотри.
Йорка хотела. Еще как хотела. Подойдя к тряпке, помедлила лишь миг и решительно сдернула ее. К тому времени я вовсю пожирал рыбу, пожирал с такой жадностью, что даже не чувствовал вкуса. Поверх тарелки я глянул на скрывавшееся под тряпкой и, хмыкнув, отвернулся. Отбросил опустевшую тарелку, подхватил новую — ее Йорка отложила для себя. Хитрая гоблинша выбрала себе самые жирные куски! И вот теперь, утолив первый голод, я почувствовал вкус и зажмурился от удовольствия. Вкусно… просто вкусно…
А у двери…
Там был уродливый холмик из прозрачного материала — литров под сто чего-то похожего на застывший медицинский клей. Внутри несколько огоньков и дохлый человеческий обрубок. Изрезанное тело, кое-где не хватает кусков, срезаны щеки, между стиснутых зубов зажат отрезанный вместе с мошонкой член.
Поймав взгляд Копулы, понял, что она ждет комментариев. Неохотно оторвавшись от еды, прочавкал:
— Так себе. Но посыл понятен. И еще кое-что понятно.
— Что же?
— Еще рыба есть?
— Сколько угодно.
Будто в доказательство, мулат вытащил из небольшого ящика и бросил на небольшой разделочный столик еще живую бьющуюся рыбу. Серебряная крупная чешуя, немалый размер рыбины… удар тесака прервал мучения серебряного красавца. Отрубленная голова проехала по столику, а с моих губ неожиданно сорвалось:
— Одно доброе начало дня, байтуо…
— Что это? — удивленно приподняла бровь Копула.
— Жирный пряный острый суп из рыбьих голов и утиных яиц — без промедления ответил я и помотал головой — Просто всплыло в памяти вдруг…
Остро захотелось отгрызть кусочек от новой серой таблетки, бережно хранимой в кармане. Но я сдержал порыв руки.
Прикрывшая останки «щедрого полурослика» застывшего в вечном самоублажении, Йорка вернулась к креслам и обнаружила исчезновение своей тарелки. В ответ на ее злобный взгляд, я невозмутимо произнес:
— Урок тебе.
— Это какой?!
— Если есть шанс сожрать вкусную жареную рыбу — жри вкусную жареную рыбу, а не бегай трупами в клее любоваться!
— Да пошел ты! — прошипела девушка и с надеждой направилась к повару.
— Так что тебе еще понятно, гоблин Оди?
— Что долгое время ты жила местью — ответил я, ткнув жирным пальцем в прикрытые тряпкой останки — Представляла себе как и зачем будешь мстить, как ты поймаешь этого больного упыря, как лишишь его ног и рук, заставишь молить о прощении, а потом, после долгих пыток, прикончишь. Почти наверняка в ходе пыток ты услышала немало откровений о нехороших вещах, что он творил с другими бедными девушками.
— Верно. Как ты это понял?
— Да как-то не верится, что нормальный мужик ни с того ни с сего вдруг решит воткнуть член в чей-то мозг — и неважно живой или мертвый. Думаю, ты была его особой сексуальной фантазией. Столько сладких дырочек… а одна особо сладкая и манящая…
— Верно… эта тварь поиздевалась над многими женщинами.
— Ну да. А ты поиздевалась над ним. После чего, когда он сдох, напоследок попробовав на вкус собственные причиндалы, ты замариновала его в корыте с клеем и лампочками. Получившееся убожество поставила на самое видное место. В центр. Чтобы ходить и любоваться. Но так как долго этой хренью даже не совсем нормальный человек любоваться не сможет, изрезанное убожество начало ерзать по этому залу. Из центра в угол, затем в другой, потом в третий. И вот наконец дохлый ублюдок у самой двери. Как приготовленный к выбросу мусор. Под эту тряпку ты не заглядывала очень долго. Хотя историю знают все. Великая история поднявшейся с самого дна нимфы Копулой, превратившейся из черведевы в повелительницу Дренажтауна. А этот мусор в клеевом кляре… Еще пару месяцев, может лет — и ты наконец-то соберешься с силами и выбросишь прошлое из своей жизни.
Повисшую тишину нарушил безудержный хохот седого мулата.
— Заткнись, Элл! — зло рявкнула Нимфа.
Ее приказ не подействовал. Мулат продолжал хохотать. Рядом с ним стояла Йорка поглощенная созерцанием процесса только брошенной на плиту жарящейся рыбы. Встрепенувшись, я спросил:
— А можно мне рыбную голову?
Мулат коротко кивнул. Внимание нимфы переключилось на меня:
— Все верно, умник. Угадал в каждой мелочи. Кроме последней.
— Это какой?
— Дерьмо в клеевом кляре я выброшу уже сегодня.
— Тебе решать — улыбнулся я — Зачем мы здесь, Копула?
— Убьешь Понта Сердцееда?
— Убью — без малейшей паузы ответил я — Но я так и так собирался. Если собиралась как-то уговаривать и что-то обещать — не старайся.
— Вот как… — могущественная покровительница и владыка Дренажтауна, хозяйка огромного борделя, выглядела неподдельно удивленной — И тебе…
— Ничего от тебя не надо — продолжил я.
— Ты убьешь Понта?
— Я убью гребанного Понта — подтвердил я.
— Я тут репетировала, подбирала нужные слова, приготовила звено податливых девушек на любой вкус и цвет, дабы полностью ублажить боевитую деревенщину. И что прикажешь делать с мотивированными распутницами?
— Уже прямо ждут?
— Уже прямо ждут — кивнула Копула.
— Рэк?
— Да! — в коротком хриплом ответе звучало… многое.
Даже я услышал немало. А Копула так и вовсе закатила глаза — видимо опытная жрица любви прочувствовала каждую из звучащих в голосе оголодавшего по женскому телу эмоций.
— Свободен до дальнейших указаний — кивнул я.
Нимфа отыскала среди пластиковых ведомостей и отчетов небольшой колокольчик и коротко позвонила. Звук просто чудесный… и колокольчик выглядит очень дорого… очень по… эльфийски…
Вошедшей зеленой гейше не пришлось задавать вопросов — ей навстречу размашисто шагал сгорающий от нетерпения Рэк. Я же тихо спросил Баска:
— А ты чего?
— Не — твердо и спокойно ответил слепой зомби — Не надо.
Его голова едва заметно повернулась к Йорке. Я заметил. И нимфа однозначно заметила — на ее губах появилась легкая понимающая усмешка.
— А что сам командир? — спросила Копула — Чресла не лопаются, гоблин? Грамм сто хорошей выпивки, податливая послушная девочка мечтающая выполнить любой твой каприз… А всего один грамм нашей фирменной смеси вдохнет новые силы в твоего переставшего гарцевать скакуна… ну или неспешного пони…
— Грамм сто выпью — с готовностью согласился я — Еще рыбы было бы неплохо. А чресла в кресле. И им нормально.
— Предложила бы и мальчиков. Отдельно и вперемешку с девочками. Но ведь вижу — ты самец старомодный.
— Старомодный — кивнул я — Самому от себя тошно — в такие ведь прогрессивные времена живу. Но упорной тошнотворностью обеими лапами держусь за сияющее женское лоно. Баск… у вас с Йоркой увольнение. Отдыхайте. Я вас сам найду…
— В роскошной тринадцатой фиолетовой комнате — тут же добавила Копула, бросив на зомби короткий взгляд — Рыбу можете прихватить с собой и вас уже дожидаются напитки и самая настоящая большая мягкая кровать.
— Спасибо — коротко сказал поднявшийся зомби и безошибочно устремился на шум жарящейся рыбы.
Вскоре в покоях нас осталось четверо. Четверо живых и один мертвый. Я, нимфа Копула, мулат Элл, бьющаяся новая рыбина и застывший в клею дохлый извращенец. А нет… рыбина уже не бьется…
— Я сварю тебе суп из рыбьих голов. Будет остро. Жидкий огонь. Я постараюсь изо всех сил, бвана — не скрывая насмешки, оповестил меня мулат, опуская на плиту подобие глубокого котелка.
— Я тоже люблю слово бвана — усмехнулся я в ответ.
С благодарностью принял от нимфы наполовину полный янтарной жидкости фужер. Пригубил — обалденно. Крепко и горько. Уделил должное внимание фужеру — конической формы, длинная толстая ножка, массивное круглое основание. Элитной вещью бы не назвал. Где-то в глубоко в голове есть четкое осознание, что в жизни приходилось видеть куда более дорогую посуду. Но для здешних мест это несомненно предмет роскоши.
Роскоши… роскошной…
Нимфа сказала «в роскошной тринадцатой фиолетовой». Совпадение? Или показывает свою осведомленность?
Отхлебнув еще, покрутил головой по сторонам и спросил напрямую:
— Где?
— Кто?
— Внутреннее кольцо защиты. Любимый повар не успеет меня остановить даже игстрелом. Ты крутым бойцом не выглядишь. Так кто тебя прикрывает от наглого гоблина Оди?
— Не понимаю, о чем, гоблин.
— Еще раз солжешь столь явно — и наши добрые деловые отношения закончатся не начавшись. Я сожру супчик верного мулата, выпью с ним на брудершафт и свалю отсюда. Ну или сдохну в попытке.
— Не стоит так сразу выпускать коготки, милый — промурлыкала Копула — Ну что ты за мудак такой? Однажды котик может поплатиться за свою агрессивность и неумение вести хитрую беседу. Может я просто капризничаю и не хочу говорить? Я ведь девочка. А ты сразу такой весь из себя обиженный… весь такой ощетинившийся… Будь чуточку умнее — нимфа постучала ногтем по крышке, прикрывающей черепную фистулу — Напротив тебя не тролль сидит.
— Там прямо дыра? — поинтересовался я, глядя на фиолетовую хреновину.
— Нет. Сначала что-то вроде эластичной красной мембраны.
— Искусственной?
— Агась… именно искусственной. Тебя это удивляет? Много видел вокруг природного?
— Разве что рыбу и плуксов.
— Точно подмечено. Будешь спрашивать откуда рыба?
— Зачем мне это? Вопрос только в том откуда мальки — изначальное поколение. А так ясно, что вырастили сами. Искусственный — снова это слово — пруд создать несложно. Кормить пищевыми брикетами, следить за температурой и чистотой воды, поставить аэратор, обучить методом тыка и тюка пару трудолюбивых гоблинов, обеспечить охрану личного прудика, назвать каждую рыбку собственным именем и регулярно наведываться туда с умным видом для проверки личного рыбного стада. Ну и прогуляться заодно по стальному бережку, представляя, что бредешь по песочку…
— У тебя дерьмовый характер — заключила Копула и сделала большой глоток — От таких как ты рано или поздно избавляются. Не потому что ты можешь предать. Нет. Просто, потому что надоедает терпеть такого мудака.
— Всегда ценил откровенное мнение — признался я — Так что? Полусфера бдит за безопасностью первой леди Дренажтауна? Ну и за поваром заодно присматривает…
Я демонстративно смотрел на потолок — в центре висел большой светящийся шар. Довольно хорошо вписавшийся светильник. Функциональное украшение. Разве что размеры великоваты — как раз чтобы вместить среднюю полусферу наблюдения, несущую за стальным бортом пару игольников.
— Да — легко признала Копула — Мамочка приглядывает за мной. Она же сказала мне, что тебя можно не бояться. Ты верный и старательный. Мамочка сказала мне не бояться.
— Откуда у системы такая забота о блудной старушке? Дашь ответ?
— Я бесплатно не даю.
— А на платной основе? — заинтересованно подался я вперед — Как раз в чреслах зачесалось. Сколько за час?
Гулко захохотал мулат. Задумчиво изучившая меня нимфа, встала, сходила за бутылкой. Налила себе, плеснула меня, оставив бутылку на столике, ткнула в меня пальцем:
— У меня есть для тебя награда, гоблин. Она не слишком велика. Сочтем авансом за голову Понта, ладушки, милый?
— Я же сказал — так и так его убью.
— Ты хоть спроси, что за награда.
Вздохнув, вопросительно уставился на нимфу. Чуть помедлив, Копула широко улыбнулась и трижды позвонила в колокольчик. Едва затих третий чудесный звук, двери распахнулись и два голых амбала в прозрачных дождевиках затащили внутрь неистово бьющийся сверток. Уронили груз на пол, поклонились нимфе и вышли вон. Мычащий сверток продолжал трепыхаться на полу прямо как вытащенная из воды рыбина.
— Позволь представить его — Копула ткнула бокалом в сверток — Кровяш. Главный гребаный ирокез. Ну что? Отказываешься от подарка?
— Принимаю с благодарностью, нимфа Копула — я бросил это через плечо, с фужером в руке шагая к мычащему свертку — И не как аванс за Понта. Отныне я у тебя в небольшом долгу.
— На кой эльф мне деревенский гоблин в должниках?
— А хрен его знает.
— Ладно. Принимается. Как-нибудь попрошу почистить капсулы после групповых соитий. А то столько жалоб на липкость и запах…
Дальше я уже не слышал. Опустившись на корточки, дернул за тесемку, потом за другую, с неспешной радостью открывая нежданный, но, не скрою, приятный подарок.
— Привет — с веселым добродушием сказал я, заглянув в перепуганные глаза запакованного мужика со сломанным носом и заклеенным ртом.
Надо отдать должное — о пленнике позаботились, оставив в пластыре прорезь, чтобы он не задохнулся. Поэтому я начал с того, что прижал прорезь тычком кулака и, наблюдая, как Кровяш безуспешно пытается сделать вдох забитым кровью и соплями носом, сказал:
— Я Оди. Ты послал своих крыс убить нас, но они облажались. Ты, гнида, послал крыс отрубить руку одному из моих бойцов. И этих сук почти получилось…
Выждав еще неспешные тридцать секунд, убрал кулак.
Судорожный облегченный вдох. Но никакого выдоха — мой кулак вернулся на место вместе с ударом, вновь отрезая воздух.
— Ты расскажешь мне кто тебе заплатил за расписную руку — я не спрашивал, я утверждал, говоря спокойно и размеренно — Расскажешь в мельчайших подробностях. Не упустишь ни одной крохотной детали. Ты меня понял?
Часто замигавшие выпученные глаза отчетливо выразили полное согласие задыхающегося Кровяша. Из его ноздрей поползли кровавые сопли — он неистово пытался освободить дыхательные пути и сделать вдох. Хотя бы один мелкий вдох, дать мозгу и сердцу немного кислорода…
Я убрал кулак. Рывком содрал пластырь. Выжидательно уставился на пленника. Тот не подвел — заговорил. Вот только обратился не ко мне. Вывернул голову, он хрипло закричал, даже не пытаясь скрыть звучащий в голосе страх:
— Копула! Да ладно тебе, владыка! Никто не хотел трогать твою девочку! Случайно ее зацепили! К чему воевать? Моя бригада не желает войны с госпожой Копулой!
— Воевать с кем? — удивленно отозвалась Копула, медленно подходя с бутылкой к повару и наливая ему порцию спиртного — Вас больше нет, милый. Треть сегодня подохла и уже вовсю разбирается на части в медблоках. Две трети разбежались по темным углам. Кто-то рванул по Гиблому Мосту, кто-то поспешил к Улыбке Над Бездной, многие спрятались в Зловонке, другие забились в темные углы здесь, в Дренажтауне. Пока мы с тобой говорим, твоим оркам режут глотки.
— Остановись! Мы искупим! Замолим вину! Просто назови цену, госпожа!
Не пытаясь мешать не туда повернувшей беседе, я внимательно слушал. Уселся поудобней и слушал, делая мелкие глотки из фужера, любуясь янтарными волнами сквозь хрусталь, что оставляли на стенках маслянистые следы.
— Ты не понял, Кровяш — нимфа отвернулась — Мамочка списала тебя. Шестьдесят третий много чего рассказал в медблоке. Он ответил на каждый вопрос Матери, наблюдая, как она медленно разбирает его и не в силах солгать или промолчать. Оди… ты знаешь, как Мать проводит допрос тех, в чьей вине больше не сомневается и чью участь уже решила?
— Нет.
— Однажды я попросила. И любимая мамочка не отказала. На моих глазах она разобрала на мелкие кусочки одного ублюдка, вздумавшего изобразить какого-то снящегося ему психопата и взявшегося похищать и кромсать моих вышедших погулять девочек. Он резал им животы, уносил внутренние органы, оставлял странные кровавые письмена на стенах. Его выследил Элл. Оглушил и притащил сюда.
Мы все внимательно слушали — а Кровяш так с особым вниманием.
— Мы хотели решить все сами. Но не успели — Мать потребовала ответа, а узнав кто это, велела немедленно доставить в медблок. Тогда-то я и попросила. Элл тоже был там, пряча в кармане тайком отрезанный мизинец.
Мулат улыбнулся, показал темную руку с белым мизинцем.
— Мы уложили его на кресло. Один укол… и он замер. После чего Мать принялась за него всерьез. Сначала забрала комплект, начав с ног. Следом вскрыла живот и принялась бережно забирать один орган за другим. А он все видел, смотрел завороженно, неотрывно, стонал и плакал, отвечая на вопрос за вопросом и провожая взглядом уходящие прочь органы. Почка, селезенка, вторая почка. Все отрезанное заменялось трубками. Кожа срезалась широкими лоскутами и длинными лентами, выдираемые кости проверялись и исчезали в больших прозрачных контейнерах… Под конец от него осталась одна голова — и какое-то время она еще жила, болтаясь вверх тормашками на поднявшем ее пуке искусственных вен и воздушных каналов! Болталась, беззвучно шевеля губами, с освежеванного лица со срезанным носом и пустыми глазницами капала кровь… А потом голова соскользнула с трубок и рухнула в контейнер. Вот что такое допрос Матери, Оди. Ты уже догадался как его называют?
— Даже не задумывался.
— Последней Исповедью! Вот куда ты отправил шестьдесят третьего — исповедаться перед Матерью, одновременно очищаясь не только от грехов, но и от собственной плоти. И вот что ждет тебя, милый Кровяш. Шестьдесят третий немало сообщил про тебя. Ведь вы его любимые курьеры поросят и доставщики рубленой свинины. Поверь мне — тебе лучше попасть туда мертвым. Тебе конец. У меня персональное задание от Матери — доставить тебя к ней в медблок живым или мертвым.
— Тогда просто отпусти меня… дай темный дождевик, я проскользну по сумраку до Зловонки или Улыбки. Исчезну! Исчезну навсегда!
— Нет — чарующе улыбнулась нимфа — Я не могу подвести мамочку… ты сдохнешь, Кровяш.
— Сука! Старая сука! — заорал мужик, извернувшись и кусая стальной пол — Шлюха!
— Я знаю, милый — вздохнула, усаживаясь Копула — Я знаю…
Но тот уже опомнился и принялся пол не кусать, а торопливо вылизывать, часто вскидывая голову и пытаясь достучаться до сердца нимфы:
— Прости! Прости меня! Ты же знаешь — я много раз говорил о твоей красоте! И тебе говорил! Прости меня. Хочу… хочу и всегда хотел тебя. Только тебя! Ведь я…
— Достал! — буркнул я, допивая напиток и ломая ножку фужера о пол.
Ахнула с сожалением Копула — она жалела фужер, а не левое ухо Кровяша, куда я воткнул стеклянное толстое шило. Поддалось, фужер ушел глубже. Другой рукой прижав голову заоравшей жертвы к полу, наклонился и крикнул в фужер, будто это рупор:
— Ты меня слышишь, ушлепок? А? Слышишь хорошо?
— А-А-А-А-А! С-у-у-у-ка! Су-у-у-ка!
— Не слышит — подытожил я и нажал чуть сильнее.
— А-А-А-А!
Рывком вытащив стеклянный рупор, поднялся и подошел к столу, плеснул в фужер янтарного великолепия. Возвращаясь назад, отломал и незаметно бросил в бокал четвертушку таблетки мемваса. Присев на корточки перед дергающими в болевых спазмах ублюдку, дождался паузы в его воплях и спокойно заговорил:
— Живым тебе отсюда не выйти. Ты молишь не о том, придурок. Ты молишь о жизни. А должен молить о быстрой смерти. Давай так — пока я пью, ты мне быстро и правдиво отвечаешь на несколько вопросов. После чего я тебя убью.
Едва Кровяш разинул рот, остановил его коротким жестом и добавил:
— Других вариантов предложено не будет. Откажешься — все равно получу ответы. Вырву их из тебя вместе с мясом.
Молчание…
Долгое молчание…
Замерший Кровяш уставился в мокрый от крови и слюны пол и… медленно сдувался, будто из него выходил воздух. Да так и было — осознав, насколько глубоко дерьмо вокруг, он решил перестать барахтаться.
— Спрашивай.
— Кто и за сколько заказал расписную руку?