– Папа, – выдавила Вайолет. Ее сердце бешено стучало. Она физически ощущала, что вокруг них падает давление, как это происходит перед разрушительным штормом.

Уильям Херст

В среду утром Уилл проснулся, когда его мать подбирала ему одежду на день. В изножье его кровати громоздился целый ворох одежды: фланелевые брюки, теплые жилеты, рубашки на пуговицах в оранжевую клетку. Слышался скрежет вешалок, которые мама передвигала в заполненном шкафу.

– Не могу решить, что нам стоит надеть, – сказала она. – Боюсь, если мы оденемся как обычно, эта Трина решит, что мы из кожи вон лезем, чтобы впечатлить ее. Но если мы оденемся, как одеваются нормальные люди, особенно те люди, к которым она ходит… Честно говоря, даже не думаю, что у нас найдется что-то подобное. – Она рассмеялась. – Я позволяю женщине из социальной службы, дорвавшейся до власти, лишить меня равновесия.

Несколько мгновений спустя она шагнула к Уиллу, держа в руках свитер с эмблемой какого-то колледжа (разумеется, подделка) и пару широких вельветовых брюк с крошечными скотчтерьерами, вышитыми на отворотах.

– Ты уверена?

– Уилл, пожалуйста, делай то, что тебе говорят. Мне действительно нужно напомнить тебе, в какой серьезной ситуации мы оказались? Ты действительно хочешь, чтобы тебя вырвали из рук рыдающей матери?

Натягивая вельветовые брюки, Уилл вдруг почувствовал, что хочет, чтобы Вайолет вернулась домой. Он осознал, что он понятия не имеет, когда мама просто разыгрывает драму.

– Отлично, – сказала Джозефина. – Теперь надо разобраться с волосами. Не с твоими волосами. С моими.

Он последовал за ней по коридору в их с отцом ванную, где она достала бигуди из ящика на своей стороне старинного трельяжа.

На мгновение Джозефина перестала взбивать волосы и пристально посмотрела на сына.

– Помнишь, что я рассказала тебе на днях в машине? О твоем отце? – Она не отвернулась от зеркала. Она разговаривала с отражением Уилла.

– Да? – Уилл почувствовал, что его желудок рухнул вниз, как пол в кабинке колеса обозрения в самый неудачный раз, когда он катался на карусели.

– Вероятно, мне не нужно говорить тебе, что не надо упоминать об этом сегодня.

Страшнее всего становилось, когда его мать начинала использовать двойные отрицания.

– Нет, не нужно, – отозвался Уилл.

– Я так и думала. – Ее голос стал жестче. Она изобразила на лице притворное замешательство, нахмурила брови и почесала затылок тупым концом карандаша для губ. – А могу я спросить, что ты вынес на днях с работы твоего отца?

– Что ты имеешь в виду? – Вынес. Он был обескуражен этим словом. Она отправляла его туда, надеясь, что он вернется с какими-то вещественными доказательствами?

– Я имею в виду, ты узнал что-нибудь новое? О том, чем занят твой отец?

Уилл по-прежнему не мог понять, подбирала мама слова специально, или в них не было никакого скрытого смысла. Она говорила о работе отца? Или о его личных делах?

Уилл знал, что это прекрасный момент, чтобы рассказать матери о подозрительных звонках Кэрри и спросить, знает ли она о частном детективе. Но ему хотелось, чтобы его окончательное разоблачение было крупным.

Он не хотел начинать этот разговор, пока не узнает больше о возвращении Розы и о том, кто такая Кэрри. Как говорят в детективных сериалах, сперва нужно выяснить ключевую информацию, которая прольет свет на оба дела.

– У отца прекрасная работа. Я имею в виду, для него. Они разрабатывают крутые программы. Пытаются создать компьютер, который будет разговаривать на человеческом языке, а не посредством нулей и единиц. Я написал обо всем в эссе, которое ты сказала мне подготовить. – Уилл вдруг задумался, читала ли она его так называемое домашнее задание. – Но я все-таки не думаю, что мне хотелось бы там работать.

На ее лице неожиданно появилась улыбка. Она была довольна его ответом.

– Почему нет?

В нем нарастал страх.

– Я бы предпочел стать писателем или художником, как ты. Кто угодно может выполнять работу, которую делает отец. Но только особенный человек способен видеть мир глазами художника.

Он говорил на ее языке. Он был превосходным учеником, который цитировал учителю самого учителя. Но даже произнеся эти слова, он не поверил в них. Они были приклеены к его губам. Джозефина все еще разглядывала его отражение. Что-то – вероятно, выражение скуки в бездонных глазах – говорило о том, что и она не верила Уиллу.

Чтобы сменить тему, он спросил ее об уроке естествознания.

– Ох, Уилл, – вздохнула она, – думаю, сегодня у нас есть заботы поважнее. Разве не так? – Она вытащила из коробки с золотой крышкой бумажную салфетку и принялась оттирать невидимое пятно на зеркале.

– Дом выглядит замечательно, – сказал он. Она вдруг фыркнула.

– Ну еще бы. Я вчера потратила на уборку целый день. Я так старалась, что сломала ручку швабры. Хочу, чтобы эти люди из органов опеки пришли сюда и были поражены. Нет, даже запуганы. Запомни, Уилл. Социальные работники такие же черствые, как юристы. Они завидуют таким семьям, как наша. Они хотят верить, что все растут в атмосфере насилия, как росли они. Они хотят верить, что каждая мать – монстр, а каждый ребенок – несчастная груша для битья. Это помогает им думать лучше о самих себе.

Мать Уилла выросла в атмосфере насилия. Он не знал деталей, потому что они были слишком ужасными; мать говорила, что ее детство было настолько жестоким, что она забыла большую его часть. Все, что знал Уилл, – что мать выгнала Джозефину из дома по непонятным причинам, когда ей исполнилось восемнадцать, и скоропостижно скончалась полгода спустя.

Джозефина раздраженно выдохнула, выдергивая последнюю салфетку из коробки.

– Уилл, милый. Передай, пожалуйста, туалетную бумагу.

И тут он заметил ее: незначительную, но неоспоримую деталь. Рулон был повернут концом к стене. Его мама каждый раз громогласно напоминала о том, что она предпочитала, чтобы бумага висела концом наружу (она аргументировала это еще и тем, что это замысел производителей: именно так видно «лицевую» сторону узора). По необъяснимым причинам вид конца рулона, касающегося стены, заставлял кровь Уилла стынуть в жилах. Могла ли Роуз переставлять вещи в доме только для того, чтобы дезориентировать его и немного свести с ума? Или так она пыталась оставить им послание? Или, запутав их, ими было проще манипулировать? Лазутчик. Это было еще одно слово, которое Уилл выписал в свою тетрадку. Существительное, обозначает лицо, тайно действующее в расположении противника. Это слово напомнило ему Роуз.



– Здравствуйте, Трина. Я бы хотела сказать, что рада вас видеть. Но я не сторонница фальшивых любезностей. Правда, Уилл?

– Я аплодирую вашей честности. – Даже когда Трина смеялась, ее лицо казалось созданным для сочувствия. Ее глаза были слишком влажными, а большие, мясистые щеки опускали вниз уголки губ.

– Это мой коллега, мистер Флорес.

Мистер Флорес. Было странно слышать, что его представляют так официально, учитывая, что он всего на пару лет старше Роуз. Это был худощавый латиноамериканец со стрижкой под машинку и галстуком, казавшимся чересчур широким на его узкой груди.

– Ради всего святого, – сказала Джозефина, отводя его значок рукой. – У меня, знаете ли, есть соседи.

Хмурый взгляд мистера Флореса говорил о том, что у него уже сложилось первое впечатление.

– Мы можем войти? – спросила Трина.

– Опять вы за свое… Делаете вид, будто у меня есть выбор. – Низкий театральный смех Джозефины выражал что угодно, кроме веселья.

– Проходите сюда. В духовке ждут булочки от Марты.

– Марты? – Трина бросила взгляд на свой планшет, словно ожидая там найти имя третьей дочери Херстов.

– Стюарт[7], – отозвалась Джозефина, сморщив нос. На ее лице играла полуулыбка, приберегаемая ей для форменных идиотов. – Пожалуйста, оставьте вашу обувь у двери.

В центре обеденного стола, рядом с льняными салфетками и многоярусным сервировочным подносом, на видном месте лежала компьютерная распечатка законов штата Нью-Йорк и федеральных законов, касающихся органов опеки. Верхняя страница гласила: «ЗНАЙТЕ СВОИ ПРАВА!» Уиллу вдруг стало страшно за Трину и Флореса. «Поворачивайтесь и бегите, – хотел сказать он. – Бегите и не останавливайтесь, пока не доберетесь до места, где подают крепкие напитки. После того, как моя мама с вами закончит, они вам понадобятся».

– Все это очень щедро, – сказала Трина. – Но, может быть, нам стоит сразу перейти к делу, чтобы не отнимать у вас целый день.

– Я ожидала, что вы так скажете. – Еще одна хищная улыбка. – В таком случае, Уилл, ты не мог бы включить видеокамеру? Я совершенно беспомощна с техникой.

Уилл вздрогнул. Действительно, рядом с миской взбитых сливок лежала цифровая камера его отца. Он почувствовал ужас Трины, когда взял в руки холодный кусок металла и открыл боковую панель с экраном.

– Ты моя умница. Просто нажми кнопку «Запись» и поставь камеру туда, на шкафчик с фарфором.

– Миссис Херст. – Голос Трины дрожал от неуверенности. – Я хочу заверить вас, что мы на вашей стороне.

– Разумеется. Уверена, именно поэтому вы здесь. Чтобы доказать, что в каждой истории есть две правды. – Джозефина поправила складки своего платья. – Думаю, мы все понимаем, что вы пришли сюда, чтобы составить дело против нас, а не за нас. И у меня есть полное право защищаться. Документировать каждый ваш шаг и убедиться, что вы не перевернете мои слова так, чтобы они отвечали вашим целям.

Трина и мистер Флорес смотрели друг на друга поверх дымящегося чайника. Уиллу вдруг пришло в голову, что они напоминали хорошо смазанный механизм, как напарники-копы. Уилл практически читал их мысли: «Энергичная. Враждебно настроенная. Будет сопротивляться».

Трина передумала и уронила булочку себе на тарелку.

– Что ж… Как я сказала во время нашей последней встречи, больница уведомила органы опеки о последнем обращении Уилла. Его лечащий врач выразил обеспокоенность характером его травмы.

– Еще бы он не выразил. Учитывая, что моего сына поранила его сестра.

– Да, нам сообщили об этом. Но прежде чем мы перейдем к разговору о травме Уилла, может быть, вы покажете нам дом? Это стандартная процедура, одна из многих глупостей, которые мы обязаны делать. – Наконец-то Трина заговорила на языке его матери. Узел в груди Уилла немного ослаб. Скоро это закончится. Скоро он сможет вернуться к своему расследованию.

Мистер Флорес согласно хмыкнул.

– Нам просто нужно посмотреть, чем Уилл питается. Убедиться, что у него есть своя кровать.

– Своя кровать! – воскликнула Джозефина. – У Уилла есть своя игровая комната. У него есть своя ванная комната. – В ее голосе звенело высокомерие. Взгляд, которым она наградила Флореса, напоминал пощечину.

Уилл плелся за ними по всему дому, согласно кивая (хотя никто не смотрел на него), поскольку считал, что хоть кто-то должен демонстрировать готовность к сотрудничеству.

– Очень круто. Ты сам расписал стены? – спросил мистер Флорес, когда они дошли до комнаты Уилла. Тот посмотрел на изображения подъемных кранов и бульдозеров и покачал головой.

– Я расписала стены, – сказала Джозефина.

– Очень круто, – повторил Флорес. – Итак, может быть, я поболтаю тут с Уиллом, пока вы покажете Трине остальную часть дома?

– Я с удовольствием позволю вам поговорить с Уиллом наедине, когда вы принесете предписание суда, – улыбнулась Джозефина. – Но до тех пор Уилл имеет законное право разговаривать с вами в присутствии меня или адвоката.

И они обошли остальные комнаты вместе.



Мистер Флорес продолжал наблюдать за Уиллом внимательными кошачьими глазами.

– Слушай, приятель… Почему бы нам не сесть вместе за этим столом и не поговорить пару минут, как мужчина с мужчиной? Не волнуйся, твоя мама останется на кухне. Она будет стоять у плиты рядом с Триной.

Трина улыбнулась и помахала ему рукой со своего места между Джозефиной и хлебницей. У Уилла было чувство, что Трина вытянет руку вперед, если Джозефина попытается шагнуть к нему, точно так же, как в машине его мать иногда перекидывала руку через пассажирское сиденье, если резко тормозила на светофоре.

Мистер Флорес полез в свой кожаный рюкзак и достал блокнот и пачку цветных карандашей. Уилл чувствовал его покровительство, похожее на то, что он ощущал в ресторане, когда официантка приносила ему кофе в непроливаемой кружке и головоломку со словами.

– Итак, Уилл… Кто-нибудь в твоей семье курит?

Уилл не был готов к такой серии вопросов. Ему мучительно хотелось обернуться на мать. Вместо этого он начал изучать мистера Флореса, пытаясь угадать, какого ответа он ждет.

– Только Вайолет.

– Твоя сестра. Почему бы тебе не взять эти карандаши и не нарисовать мне, что курит Вайолет?

Желудок Уилла сжался. Он понятия не имел, сможет ли изобразить, что прятала Вайолет в одном из подвальных шкафов, которые их мать использовала для хранения вещей. «Пожалуйста, не говори никому, – взмолилась Вайолет, когда он ее застукал. – Здесь это никто не найдет. Мама роется в чужих вещах, но совершенно не желает смотреть на свой собственный склад».

Уилл никому ничего не рассказал. Но сейчас он вытащил зеленый карандаш и нарисовал несколько сморщенных зеленых комочков, напоминающих птичьи экскременты, на дне старой банки из-под каперсов. Марихуана. Откуда-то он знал это. Твоя сестра-наркоманка. Так называли Вайолет мучители Уилла из его старой школы.

Мать бросила на него косой взгляд. Уилл не был уверен, что разозлило ее сильнее: то, что он запятнал их прекрасную добропорядочную семью, или то, что после всех занятий по рисунку, которые она провела для него, его техника не сильно улучшилась. Карандаш скользил в его неуклюжих толстых пальцах.

– Все в порядке, приятель?

Уилл обнаружил, что сильно дергает ногой по полу. На столе чайные ложки дребезжали в блюдцах.

– В порядке.

Мистер Флорес налил себе чаю, но не сделал ни глотка.

– Давай поговорим о том, как ты ушел из школы.

– В школе не было ковровых покрытий, – вмешалась Джозефина. – Мы не хотели, чтобы в случае припадка Уилл ударился головой о твердый пол.

– Это вполне можно понять, – сказал мистер Флорес, делая пометки.

– К тому же, с синдромом Аспергера… Государственная школа была слишком травмирующим местом. Уиллу не слишком комфортно в многолюдных, шумных местах.

– Миссис Херст, дело в том, что я предпочел бы услышать обо всем от самого Уилла. – Флорес слегка придвинулся к нему. – Уилл, как ты чувствуешь себя в толпе?

– Мне не слишком комфортно в многолюдных местах, – отозвался Уилл. Эхолалия: неконтролируемое автоматическое повторение чужих слов. Голос матери вернул его к действительности:

– Дорогой, нужно смотреть в глаза мистеру Флоресу, когда ты разговариваешь с ним.

– Я не возражаю, – поддержал Флорес, но Уилл уже устремил на него пристальный взгляд.

В этот раз первым отвел глаза мистер Флорес. Он занервничал так же, как большинство людей, которым Уилл смотрел в глаза дольше нескольких секунд. Эта напряженность и была настоящей причиной, по которой Уилл избегал пристально смотреть на окружающих. Зрительный контакт не вызывал особых эмоций у Уилла, но, похоже, он беспокоил других людей, так что всем было проще, когда взгляд Уилла опускался ниже уровня моря.

– Должен сказать, – начал Флорес, – мне всегда казалось, что домашнее обучение – ужасно одинокая штука. У тебя есть возможность проводить время с твоими ровесниками?

– Да, конечно. Постоянно, – автоматически отозвался Уилл. Его пульс зашкаливал. Он надеялся, что по его лицу не было очевидно, что он лжет.

– Где? – уточнил мистер Флорес.

– Где я провожу время с другими детьми?

– Да.

– В игровой группе, – громко ответил он. – В общественном центре Розендейла.

Его мать даже не постаралась скрыть свое одобрение.

На лице мистера Флореса отразилась жалость. Он провел ладонью по своему галстуку с эмблемой футбольной команды «Нью-Йорк Джетс». Уилл подумал, что эта деталь одежды, должно быть, располагала к нему других (спортивных, нормальных) двенадцатилетних мальчишек.

– Давай немного поговорим о твоей эпилепсии. Наверно, это полный отстой. Постоянно таскаться по врачам.

Уилл пожал плечами.

– Многим людям приходится куда хуже. Когда моя мама была маленькой, у нее была такая тяжелая астма, что она с трудом могла ходить по лестницам.

– Каково это? Я имею в виду припадки.

– Сначала я ощущаю это в груди. Это не боль. Просто тяжело дышать. А потом – ничего; пока я не очнусь, я ничего не помню и чувствую себя так, словно меня ударило летающей сковородкой. Иногда бывает кровь, если я прикусываю язык или щеку.

– У тебя часто бывают припадки?

Позже, размышляя о своей ошибке, Уилл пришел к выводу, что он отвечал на автопилоте. Он уже столько раз повторял одну и ту же речь перед врачами.

– Припадки случаются раз в два-три месяца. В этом месяце их было два, что является… – Уилл чуть было не сказал «аберрацией»: так выразилась бы его мама. Но потом он напомнил себе, что он должен вести себя как обычный двенадцатилетний малыш, – … странным.

– В этом месяце их было два?

– Да. Один на днях в машине, и второй – вечером, когда увезли Вайолет. – Сердце Уилла сжалось, едва он это произнес. В той версии событий, которую они проговаривали с мамой, припадка не было.

Мистер Флорес дернулся, как спящая собака. Он хотел было оглянуться на Трину, но вовремя справился с собой.

– Можешь рассказать мне о том вечере, когда Вайолет попала в больницу? – Мягкость в его взгляде и нежность в обращении напугали Уилла сильнее, чем что-либо до этого.

– Да, конечно. – Уилл лихорадочно перебирал пути к отступлению, но понял, что их не было. Все, что ему оставалось, – повторить слово в слово версию, которую они подготовили с матерью, и молиться, чтобы мистер Флорес забыл о маленькой детали – его припадке.

– Вайолет направила нож на маму. Мама назвала ее больной. Вайолет начала наступать на нее. Я встал между ними и вырвал лезвие. Она порезала меня несколько раз, но в итоге у меня получилось. – Уилл отвел взгляд. Он почувствовал тошноту, вспомнив кровотечение, которое, казалось, никогда не остановится. Он залил кровью весь кафель, упавшую кухонную рукавицу, свои лучшие брюки цвета хаки.

Мистер Флорес почесал бритый висок.

– Что-то я немного запутался. Объясни мне все так, будто я воспитатель в детском саду. Припадок случился до или после того, как ты отобрал нож у сестры?

Взгляд Уилла затуманился. Холодное оцепенение пробежало по его рукам, и он задался вопросом, видят ли все, как колотится его сердце под свитером.

– После, – ответил он. Внезапно он вспомнил резкую боль в руке и сердитое лицо матери, зажимавшей его рану. Она не выносила, когда он причинял себе боль, даже если он делал это, пытаясь помочь.

– Ты уверен в этом? Ведь когда случается припадок, потом сложно вспомнить, что происходило до и после него.

– Угу, – солгал Уилл. – Все это я запомнил очень ярко.

Он не удержался и обернулся на мать, ища ее поддержки. Это была старая привычка, неизбежная, как вдох после выдоха. Но ее накрашенные губы, сжатые, как маленький красный кулачок, говорили о ее разочаровании и классическом наказании, которое она для него приготовила.

Мизодоктакледист – человек, ненавидящий играть на пианино.

Вайолет Херст

Сара, психотерапевт Вайолет, была устрашающего вида женщиной с прической как у Элеоноры Рузвельт. Подобно охотнику или рыбаку высшего класса, она была способна сидеть неподвижно часами, беззвучно дыша и не меняя положения скрещенных ног. Ее поджатые губы и прищуренные глаза откровенно предупреждали Вайолет: Я осуждаю тебя. Я определяю твое будущее.

– Я бы хотела поговорить о правде, – сказала Сара-певт.

– О правде, – повторила Вайолет, и на мгновение ей показалось, что кто-то снял с нее груз. Наконец-то кто-то хотя бы допустил идею, что Джозефина говорила неправду о том, что случилось вечером в пятницу.

– Да, о правде. Похоже, твои родители считают, что тебе непросто дается честность. Ты чувствуешь, что правда делает тебя слишком уязвимой? Она вызывает у тебя иррациональный страх?

– Нет, – отрезала Вайолет. Она любила правду. Она жаждала правды. Раз уж на то пошло, именно ее привычка говорить членам семьи неприятную правду и принесла ей столько проблем.

– Тогда давай поговорим о лжи. Что ты чувствуешь, когда лжешь? Ты когда-нибудь чувствуешь, что хочешь перестать лгать, но не можешь?

– Я не лгу! Так вот что сказали вам мои родители? Что я какая-то патологическая лгунья?

– Клинический термин – псевдология.

– Это моя мама постоянно лжет!

– Похоже, ты проецируешь, – сказала Сара-певт. – Вместо того чтобы замечать плохое в себе, ты видишь его в других. Это защитный механизм. Он позволяет людям продолжать верить, что они идеальны.

Ее кресло слегка скрипнуло, когда она откинулась на спинку.

– Это так, Вайолет? Ты считаешь себя идеальной?

– Конечно, нет! И это моя мама проецирует. Называет меня сумасшедшей, когда она сама больная…

– Верно. Отправив тебя сюда, твоя мать сделала тебя, как мы это называем, «идентифицированным пациентом». Возможно, в вашей семье ты проявляешь наиболее яркие симптомы, даже если у других ее членов тоже есть проблемы с психическим здоровьем.

– Тогда почему я здесь, а мои родители нет? – Это был такой плаксивый подростковый вопрос в духе «так нечестно!», что Вайолет возненавидела себя за то, что задала его.

– Ты здесь, Вайолет, потому что совершила насильственные действия. Я не смогу помочь тебе, и я определенно не смогу выпустить тебя, пока мы не доберемся до сути твоей лжи, твоих приступов жестокости и того, как ты поранила своего брата.

– Вы не собираетесь выпускать меня? – Вайолет испытывала странную смесь разочарования и облегчения. Ей хотелось вернуться к Имоджин и друзьям с фермы, но у нее все еще не был готов план побега. Она хотела получить ответ от Роуз, и ей необходимо было выяснить, что же произошло в ту ночь, когда пострадал Уилл.

– Я не могу. У меня есть отчет, что ты склонна к побегу. Ты пыталась сбежать во время вчерашнего собрания?

– Я вышла на пять минут. Да, я не спросила разрешения. Но мне нужно было на воздух. В вашем отчете не говорится, что мой отец был на собрании почетным гостем?

Вайолет наблюдала, как смысл ее слов медленно отражается на лице психолога.

– Твой отец выступал на собрании?

– Спросите его самого. Он придет сегодня в приемные часы.

Между ними с отцом определенно состоялся самый неловкий обмен репликами, в котором участвовала Вайолет. Что было еще хуже, он произошел на глазах у небольшой аудитории почтительно настроенных наркоманов, хваливших Дугласа за его «эмоциональную честность». Совершенно в духе их семьи оба сделали вид, хотя и неуклюже, что все в порядке. Дуглас притворился, будто пригласил ее, и Вайолет ни словом не обмолвилась о его недавнем срыве.

Сара-певт сняла очки и протерла стекла тканью мягкой, дорогой на вид блузки, которую носила под белым халатом.

– Мне бы очень хотелось увидеть твоего отца, пока он будет здесь. Я предупрежу регистратуру, чтобы они отправили его ко мне до того, как вы встретитесь. Ты знала до вчерашнего дня, что он лечится от алкоголизма?

– Я знала, что он вечно бормочет себе под нос, как алкаши у пивнушки. Это было сложно не заметить. Но я не знала, что он бросает пить. Он сам сказал, что был в отключке в тот вечер, когда привез меня сюда! Как могло случиться, что никто этого не заметил?

– Ты сама этого не заметила.

– Я была накачана наркотиками под завязку!

– Вот именно. В твоей семье есть склонность к зависимости. С одной стороны, такое больно принять. С другой стороны, это возможность наладить связь. У вас с отцом есть нечто общее.

Вайолет яростно замотала головой.

– Мой папа был слишком пьян, чтобы заступиться за меня и сказать, что я не трогала брата. Вот что больно принять.

– Послушай, Вайолет. Если ты думаешь, что кто-то заманил тебя в ловушку, – это и есть настоящая ловушка. Никто не заставлял тебя принимать наркотики. Никто не заставлял тебя хвататься за нож. Мне кажется, сейчас нам нужно сосредоточиться на тебе. Не на твоей матери, не на твоем отце. Я хочу, чтобы ты сделала глубокий вдох и сфокусировалась на тех вещах, которые ты можешь изменить. – Психолог взглянула на часы. – Прости, что обрываю сессию так резко. Уже пора.

Сара-певт была права. Действительно, уже пора. Вайолет пора было взяться за работу и составить себе план на ближайшие два года.

Приют для бездомных. Ячейка на складе. Работа в «Макдоналдсе». Что угодно. Она сбежит от жестокости своей матери, чего бы для этого ни потребовалось. Пора было перестать паниковать и начать действовать.

Уильям Херст

После того как Трина и мистер Флорес ушли, Уилл сел за фортепьяно, размышляя, как, черт возьми, он будет играть «Арктические ночи» Гилберта де Бенедетти одной рукой.

– Настоящий музыкант – это человек, создающий подлинную и оригинальную музыку с каждым выступлением. – Джозефина полулежала на обитой шелком тахте, которую Уилл всегда представлял водруженной на плечи толпы полуобнаженных слуг.

Колготки Джозефины зашуршали, когда она потерла ступни друг о друга.

– Настоящий музыкант играет в любых условиях, – продолжала она. – Он играет вопреки шуму в ушах и артриту. Если бы ты не использовал в качестве отговорки свою руку, ты бы ссылался на аутизм или эпилепсию. Перестань искать себе оправдания, малыш. – Тон был шутливым, но в нем ощущалась жесткость.

– Ты злишься? – После того как Трина и Флорес ушли, какое-то время Джозефина просто стояла у плиты, словно в трансе, молча прижимая ладони к холодным конфоркам. Очнувшись, она сразу отправилась за нотами. Она буквально усадила Уилла за фортепьяно, словно ему было гораздо меньше двенадцати.

– Играй, я сказала. Если ты заставишь меня попросить еще раз, ты пожалеешь.

Уилл старался играть одной левой рукой, но это был просто меланхоличный набор нот – совсем не то без громких, неистовых трелей правой руки. Улыбка Джозефины была колючей.

– Что-то я не помню, чтобы просила половину произведения. Это как заказывать бургер и получить одну булочку. Мне нужна вырезка.

Но как? Должен был быть способ сыграть пьесу с забинтованной рукой. Уилл был уверен в этом – иначе мама не стала бы этого требовать. В ушах звенело. Он был в прострации, его пошатывало на скамейке. Уилл попытался играть левой рукой партию правой руки. Он дошел лишь до середины пьесы, и она стала еще более порывистой, чем в начале. Агонофет, существительное. Неподкупный, беспристрастный судья.

– Достаточно, – сказала, наконец, Джозефина. – Для меня очевидно, что ты не практиковался. Вставай.

– Мама, не надо… – Как глупо с его стороны было думать, что наказанием будет игра на пианино. То, что она задумала, было гораздо хуже.

– Не говори мне, что надо и чего не надо. Это я мать, а ты ребенок.

Уилл неохотно последовал за ней на второй этаж. В кабинете матери стоял привычный запах лосьона для рук и дорогой бумаги для рисования. Шторы были задернуты. Джозефина включила настольную лампу, и Уилл направился прямо к тому месту у закрытой двери, о котором не знал никто, кроме них двоих. По той или иной причине он оказывался перед ним как минимум раз в неделю.

Джозефина открыла ящик стола и достала пачку поощрительных наклеек, которые купила в Кингстоне в магазине «Все для домашнего обучения». Уилл наблюдал, как она отклеивает красное яблоко с одобрительно поднятым большим пальцем и надписью «Отличная работа!». Это было так странно – быть наказанным похвалой. Он был уверен, что ему было бы не так больно, если бы она давала ему эмоционально честные стикеры с надписями вроде «Плохая работа», «Неудовлетворительно» или «Сплошное разочарование». Но ведь ни одна компания не выпускает наклейки, которые могут расстроить детей, верно?

Уилл наблюдал, как мама большим пальцем наклеивает стикер с яблоком высоко на двери. Слишком высоко. Он не был уверен, что сможет хотя бы дотянуться до него носом, не говоря уже о том, чтобы простоять так целый час или дольше.

– Я думал, что поступаю правильно! – взмолился Уилл, когда она подтолкнула его к двери. – Это же хорошо, что я рассказал им, что курит Вайолет? Я думал, ты будешь рада. – По его щекам текли слезы.

– Веди себя тихо, Уильям, – прошипела она. На ее лице была гримаса отвращения, резкая складка пролегала от крыльев носа к ее щедро нарумяненным скулам. В ожидании она удобно устроилась на стуле, обитом белым льном.

Уилл поднялся на цыпочки и прижался носом к наклейке «Отличная работа!». Когда прошло, по его ощущениям, полчаса, икры начало сводить судорогой. Бедра дрожали. Носки лоферов смялись и больно врезались в ступни. Казалось, что с каждой минутой наклейка поднимается все выше, но Уилл знал, что на самом деле его подводит сила воли. Гравитация была безжалостной. Боль пауком ползла по задней стороне коленей.

Еще более унизительным все это делал открывающийся перед Джозефиной вид на линию между его ягодицами. Штаны всегда начинали сползать, когда проходило, по его ощущениям, минут сорок, но он не мог пошевелиться, чтобы подтянуть их. Стеатопигия, существительное. Описывает тех, у кого задница размером с диван.

Пока он стоял у двери, мать держала на коленях раскрытую Библию. Впервые с тех пор, как ушли Трина и Флорес, ее голос звучал спокойно, утратив неестественную высоту. Джозефина читала второе послание к Тимофею:

– Ибо люди будут самолюбивы… горды, надменны, злоречивы, родителям непокорны…

Джозефина никогда не бывала более набожной, чем в моменты проступков собственных детей.

Спустя час или больше лодыжка Уилла окончательно отказала, и он, как всегда, уже почти надеялся, что Джозефина накажет его физически – шлепнет сзади по шее, ущипнет за руку – что угодно. Но физическая жестокость была ниже ее достоинства. А может, она просто вынуждала его делать эту работу за нее. Лежа на полу, куда он упал, Уилл снова заплакал и в отчаянии начал биться головой о дверь. Она продолжила чтение:

– Неблагодарны, нечестивы, недружелюбны, непримирительны, клеветники, невоздержанны…

Зрение Уилла на периферии стало черным, а на его лбу появились шишки, напоминающие растущие оленьи рога.

Пенек рога, подумал он. Костное образование на черепе, из которого вырастает рог. И он снова ударился головой.

В тот вечер, после того как позвонил Дуглас и сообщил, что допоздна задержится на работе, они ужинали глазированными пшеничными хлопьями. Так бывало всякий раз, когда им приходилось ужинать вдвоем. Если дома были Дуглас и Вайолет, на столе всегда было несколько блюд с причудливыми названиями: что-то там с волосами ангела, нечто в соевой глазури… Но когда Уилл с мамой оставались одни, ужин был незамысловатый, хрустящий, из яркой картонной коробки.

Это было вредное удовольствие, позволяющее ему чувствовать себя ближе к ней. Но в этот раз она оставила его есть в одиночестве. После длительного наказания в ее кабинете Джозефина с грохотом поставила на стол рядом с ним миску и коробку с хлопьями, а сама унесла свою порцию наверх.

Уединенно сидя за столом, Уилл ощущал запах шиповника и серы. Он слышал шум воды в ванной комнате родителей и знал, что мать ест хлопья, сидя в ванной с ножками в виде когтистых лап, зеркало запотело от пара, а парфюмированная соль хрустит под ее бедрами.

Уилл водил ложкой по размякшей сладкой каше, гадая, когда вернется отец. Был ли он с Кэрри? Уилл знал, как устроен секс. Когда ему было пять, мама весьма наглядно объяснила ему, что такое половой акт (указательный палец ее правой руки входил в колечко сложенных жестом «окей» пальцев левой руки). До сих пор было жутко представить, как какой-то мужчина делает это с женщиной, не говоря уже о его отце, делающем это с Кэрри.



Отрывки из Библии все еще звенели в его ушах, и он не мог есть – не тогда, когда в голове вертелись дурные мысли, и он знал, что Господь считает его вероломным, безрассудным и напыщенным.

Поднявшись из-за стола, Уилл несколько минут стоял у подножия лестницы, прислушиваясь к звукам наверху. Не было слышно ни шагов, ни хлопанья ящиков комода. Интуитивно Уилл знал, что мама еще даже не завернулась в полотенце.

Уилл пробрался в гостиную, свою самую нелюбимую комнату в доме. Нелюбимую, возможно, потому, что родители звали его туда лишь для того, чтобы сообщить ему плохие новости: «Роуз сбежала» или «Мы решили, что ты не годишься для общеобразовательной школы». Может быть, они выбрали это место для обсуждения плохих новостей, полагая, что тяжелые шторы и величественные кресла делают слова более весомыми. А может быть, они хотели ограничить плохие разговоры и плохие воспоминания той частью дома, в которой бывали реже всего.

Комната казалась безупречной и величественной, но Уилл знал, какой хаос его ожидает. Он потянул на себя дверцу высокого встроенного шкафа и увидел ужасающий беспорядок, напоминающий пораженный болезнью орган. Там были перевернутые вазы, спутанные рождественские ленты, мышиный помет, тарелки для устриц, многочисленные соусники, фарфоровые куклы с огромными глазами. Антиквариат, сказала бы его мать. Его количество умножилось – особенно за последний год. В дальнем углу Уилл обнаружил фотоальбомы в кожаных переплетах.

В семейном альбоме Херстов и правда оказалось множество пробелов – в точности как сообщил Дуглас частному детективу. Это был именно тот акт предательства, который Джозефина описывала своему собеседнику по телефону: «Она раздирает наш дом на части. Она уничтожает наше имущество». Все изображения Роуз, за исключением нескольких детских фотографий, пропали, а на немногих оставшихся ее ангельское личико было скрыто. На одной из фотографий Роуз была лишь комочком розового одеяла на больничной койке Джозефины. На другой Роуз была просто лысым затылком, выглядывающим из рюкзака-кенгуру на груди у отца.

На более поздних семейных снимках изображение Роуз было оторвано или вырезано ножницами. Зазубренные дыры зияли на рождественских застольях, школьных выпускных, каникулах в деревне Лейк-Джордж и на полуострове Кейп-Код. Рука Уилла слегка дрожала, когда он переворачивал пластиковые страницы.

Уилл закинул альбомы обратно в захламленный шкаф. Он снова остановился у подножия лестницы, прислушиваясь, нет ли признаков жизни наверху. Было по-прежнему тихо, как в могиле, не было слышно, как сливают воду из ванны.

Уилл снова подумал о письме отца детективу: пропали несколько личных вещей. За чем же еще возвращалась Роуз? Она была намного старше Уилла – десять непреодолимых лет. Он понятия не имел, что было для нее важным. Уехав, она забрала свой ноутбук, телефон и приличную часть своего гардероба. Конечно, это все, что может понадобиться двадцатилетней девчонке.

Если только она не вернулась за деньгами. Но, насколько было известно Уиллу, его родители не из тех, кто прячет купюры в банках из-под печенья. Черт возьми, его родители почти и не пользовались наличными.

Уилл перебирал в памяти эпизоды телешоу о работе правоохранительных органов – его единственное окно в логику преступников. В них постоянно показывали людей, крадущих ювелирные украшения с целью сдать их в ломбард, но Уилл непременно услышал бы, если бы у матери пропал один из бриллиантовых браслетов. В одной из передач то и дело показывали спецвыпуски о молодых людях и девушках, крадущих у родителей рецептурные препараты. Но Уиллу было известно скудное содержимое родительской аптечки: аспирин, слабительное, рыбий жир, и, конечно, его лекарства от эпилепсии.

С минуту Уилл раздумывал, не подняться ли в спальню к сестрам и не покопаться ли в ящиках Роуз. Но затем он вспомнил Вайолет и ее банку из-под каперсов: «Мама роется в чужих вещах, но совершенно не желает смотреть на свой собственный склад». А что, если эта мысль пришла в голову и Роуз? Может быть, она тоже использовала кладовку матери в качестве сейфа. Может быть, подвал и был тем местом, куда делись пропавшие вещи?



В подвале пахло сыростью и кошачьим наполнителем, рассыпанным Джозефиной впитывать влагу. Там всегда было темно, сколько бы лампочек ни свисало с потолка стараниями отца. Уилл начал с поцарапанного дубового шкафа. Банка Вайолет (наполовину полная) все еще лежала в кармане соболиной шубы матери – вместе с шестьюдесятью долларами и зловещей на вид небольшой металлической трубкой. Но карманы прочих пальто, плащей и курток матери оказались пустыми.

Уилл перешел к следующему гардеробу. Он беспокоился о времени: не начала ли мама искать его наверху. Вайолет была права. Количество одежды было немыслимым, большую часть ни разу не надевали, бирки с ценниками болтались на манжетах. Слишком много чехлов, чтобы расстегнуть, слишком много кармашков с сатиновой подкладкой, чтобы обшарить. Уилл уже готов был сдаться, когда заметил шляпные коробки под длинным платьем в пластиковой упаковке из химчистки.

Идиот, мысленно сказал он себе, открыв крышку и обнаружив там всего лишь круглую меховую шапку. Она была в русском стиле и заставляла вспомнить о злодейках из фильмов про Бонда. Уилл не смог удержаться и взял ее в руки. Серебристый мех под его пальцами казался таким живым. Уилл почти ждал, что от его поглаживаний шапка начнет урчать. Он уже почти надел ее себе на голову, когда, взглянув вниз, обнаружил книгу, которую кто-то спрятал на дне коробки: «Девять месяцев ожидания: Дневник будущей мамы».

Уилл снова прислушался к тому, что происходило наверху. Его дыхание внезапно стало тяжелым, как на уроках физкультуры в обычной школе. Каждый сдавленный вдох обжигал легкие, а ноги сводило судорогой. Он слегка передвинулся, и раздался перезвон маленьких колокольчиков. Ему потребовались полторы секунды и угроза сердечного приступа, чтобы понять, что он всего лишь задел большую коробку с надписью «Рождество».

Уилл осторожно поднял книгу за края лавандовой обложки. Он надеялся, что она принадлежала его матери, хотя и понимал, что книга была слишком новой. Уголки не начали загибаться, на корешке почти не было заломов. А прямо на первой странице, на пунктирной линии в поле «имя матери», твердой рукой его сестры было выведено: «Роуз Херст».

Читать дневник было больно. Содержание было таким эмоциональным – полным сумбурных деталей и радостного ожидания, – что было очевидно, что Роуз вела эти записи не для Уилла, а для кого-то еще. Первые несколько недель содержали разрозненные факты из биографии Роуз. В поле «увлечения» она вписала: «Ходить в походы, ночевать в палатке. А еще – готовить; но готовить я могу только в гостях у друзей из колледжа. Дома мама жалуется на беспорядок и на то, что я перевожу ее специи». Там, где было задание описать себя тремя словами, Роуз ответила: «В розовых очках!»

«Самым ранним воспоминанием» Роуз оказалась «Игра в банк в доме соседей. Повсюду валялись мелкие монеты и фальшивые купюры. Такой беспорядок моя мама ни за что бы не позволила устроить у нас дома». И она добавляла: «Я клянусь, что буду терпеть беспорядок, который устраивают нормальные дети. Так что приноси мне эту книгу каждый раз, когда я буду к тебе несправедлива. Я не возражаю, если ты будешь болтуном, грязнулей и немного дикарем. Это гораздо веселее, чем быть как я – лучшим наемным работником собственной мамы».

Прочитав последнюю фразу, Уилл слегка вздрогнул. Вел ли он себя так, словно работал на мать? Он утешил себя мыслью о том, что никогда не походил на малыша с упаковки пюре «Гербер». Да и сейчас он был недостаточно милым, чтобы покорить модельное агентство, как это сделала Роуз в начальной школе.

А ведь это что-то значило. За исключением завуалированного комментария о наемном работнике в дневнике ни разу не упоминались ее актерские, модельные или вокальные успехи. Уилл всегда считал, что именно эти занятия определяют его старшую сестру. Но теперь он задумался, а не принял ли он за нее лишь фасад, который их родители демонстрировали своим друзьям.

В дневнике подозрительно отсутствовал отец ребенка. В отличие от раздела «генеалогическое древо», где Роуз оставила пустым пространство после заголовков вроде «теплые воспоминания о моих родителях» или «мои любимые каникулы с семьей», она все же вписала что-то, пусть и неясное, в поле «качества, которые я люблю в твоем отце»: «Если ты читаешь это, надеюсь, у нас было много разговоров о твоем отце, и у тебя не осталось вопросов без ответов. Как бы мне хотелось дать тебе отца, который будет с тобой рядом!»

Ребенок из дневника Роуз казался реальным, словно родственник из плоти и крови, с которым Уилл мог бы играть в «Блокус» или «Уно» в День благодарения. У него даже было имя! Точнее, Роуз нацарапала несколько вариантов – София, Одри, Оливер – в разделе «детские имена, которые всегда мне нравились».

Внезапно Уиллу пришло в голову, что он может быть дядей. Дядя Уильям. Ему понравилось, как это звучит: не тот дядя, который научит тебя обращаться с пистолетом или наливать пиво из бочонка, а тот, что расскажет об этимологии и покажет, как профессионально заворачивать подарки.

Уилл продолжал листать страницы.

«Я впервые заподозрила, что беременна, потому что… меня вырвало на собственные колени, пока я вела машину по магистрали I-87!»

«Я узнала об этом точно… 25 апреля 2006 года»

«Моей реакцией был (а) … недолгий ужас, сменившийся радостью!»

На странице, посвященной девятой неделе, Роуз наклеила нечеткий ультразвуковой снимок, сделанный у врача – «Твое сердцебиение выглядело как светлячок!». На этой же странице она сообщила, что поделилась секретом со своей матерью.

«Когда я сообщила семье о своей беременности, их реакция была… Сегодня мне пришлось рассказать все матери… Она как-то узнала, что я была в центре планирования семьи. Наверно, просмотрела исходящие вызовы на моем телефоне. Знаешь, малыш, она считает, что я ломаю ее жизнь. Не свою жизнь, прошу заметить. Не твою. ЕЁ. Она на несколько часов заперла меня в своем кабинете, пытаясь заставить меня рассказать о твоем отце (я не собиралась) и давя на меня, чтобы я сделала аборт. Черт подери, я, должно быть, действительно схожу с ума… Как я могу писать «аборт» и «черт подери» в твоем детском альбоме? Я не сделаю аборт. Ты часть меня. Да, мама права, ты будешь поглощать все мое внимание, время, силы и деньги (это твоя работа). Ты будешь какаться и орать круглые сутки, и ЕСЛИ я когда-то была у себя на первом месте (а я даже не уверена, что была!), так уже не сможет продолжаться, едва ты родишься. Ты изменишь мою жизнь. Но я рада этому! На данный момент любые изменения будут к лучшему. P.S. Не бойся, я НЕ БУДУ растить тебя в доме моей матери!»

Дальше было еще хуже.

«Какую роль будет играть твоя семья в жизни твоего ребенка? На данный момент, пожалуй, никакую. Мама угрожает вышвырнуть меня из дома (прекрасно) и перестать оплачивать мою учебу (проблема!). Она продолжает давать мне распечатки исследований о том, что у одиноких матерей в дальнейшем появляются серьезные проблемы со здоровьем. На днях я была на паре по социологии, и из моей тетрадки выпала статья с заголовком «Почему педофилы любят одиноких мамочек». Очевидно, мама засунула ее туда, где я ее точно найду. Слава богу, я увидела вырезку до того, как сдала ее вместе со своей исследовательской работой!»

Это была последняя запись. Недели одиннадцать, двенадцать, тринадцать были пусты.

Уилл решил поговорить с матерью. Он уже простил ее за то, что она наказала его днем (он действительно запустил фортепиано), и он был на ее стороне в истории с посетителями из органов опеки. (Трина и ее напарник в самом деле, как выражалась Джозефина, походили на зомби-клонов, обученных «красть детей» и «пожирать средства федерального бюджета»).

Джозефине как минимум следовало знать о том, что Роуз имеет на нее зуб.

Уилл поднимался по лестнице с львиным сердцем. Все его тело подобралось. Его мысли подкреплялись эмоцией, которую ему нечасто приходилось испытывать, – может быть, гневом.

Теперь он больше всего на свете хотел, чтобы Роуз вернулась.

Уилл мечтал поймать ее с поличным в тот момент, когда она будет прокалывать покрышки, натягивать полиэтиленовую пленку на сиденья унитазов или устраивать еще какую-то пакость, которая была у нее на уме.

Это мерцающее чувство, заставившее скрежетать его зубы и дрожать его челюсть, было не просто гневом. В нем была и тревога. Он боялся. Как далеко готова зайти Роуз, чтобы отомстить им? Натереть их зубные щетки сырым мясом? Пропитать их простыни ядовитым плющом? Перерезать тормоза в машине матери? В голове Уилла без остановки проносились ужасающие сценарии мести.

Он не знал, что пугало его сильнее: месть Роуз или мысль о том, что она может забросить свои пакости и слежку и по-настоящему возвратиться в дом Херстов. Если Роуз вернется, простит ли ее мать? Если Роуз вернется, заменит ли она Уилла в роли любимого ребенка? Он просто не смог бы жить со своей дьявольской сестрой. Он не смог бы вернуться к тому, чтобы тихонько сидеть в углу, не привлекая внимания. Уилл почувствовал укол отчаяния, а за ним – желание юного принца защитить свое королевство. Подвал, как и весь дом, был неподвижен, но над их головами кружила угроза возвращения негодяйки Роуз.

Вайолет Херст

– Вайолет, – рявкнула облаченная в больничную униформу фигура в дверном проеме. Вайолет, красившая ногти вместе с Эди, ожидала услышать предупреждение, чтобы они вели себя тише, но вместе этого медсестра сказала: – Тебе письмо. – Она бросила конверт адресом вниз, и взгляд Вайолет упал на дымчато-розовую восковую печать. Она почувствовала странное возбуждение. Может быть, ее действительно согревала мысль о том, чтобы жить вместе с Роуз.

– Открой его, – поторопила Эди.



Моя дорогая Виви,

Мне так жаль узнать про лечебницу…



– Лечебницу? – переспросила Эди. – Это что, фильм «Долина кукол», а ты героиня Патти Дьюк? Или она думает, что у нас тут лекари борются с чахоткой?

Вайолет закатила глаза так сильно, что они чуть не выпали из глазниц. Она продолжила читать.



…Большое спасибо за понимание!

Мне очень понравились твои вопросы. Ты, должно быть, готовишься к выпускным экзаменами, раз написала даже их в форме теста. Я помню, каково это. Где-то полгода я могла мыслить только аналогиями. «Мстительный» по отношению к «возмездию» как «бессовестный» по отношению к «__________». Гадость, не хотела бы я поменяться с тобой местами.

В любом случае, вот мои ответы.

а) Я определенно не поддерживаю связи с мамой и папой.

Хотя мне любопытно узнать о них! Ты ненавидишь их так же сильно, как я, когда жила там?

б) Сейчас у меня временная работа. Переезжаю из офиса в офис, везде скучно. Актерская работа – моя настоящая работа. Или, лучше сказать, попытки получить актерскую работу – моя настоящая работа. Я действительно стараюсь изменить свой подход к прослушиваниям. Я действую смелее, чем раньше. Режиссеру может не нравиться то, что я делаю, он может думать: «Это все не то», но он точно не скажет «Эта девчонка, Роуз, не делает ничего!». Пусть меня лучше ненавидят, чем забудут.

в) Да, мы с Дэмиеном живем вместе. Я все еще иногда беспокоюсь, что сожительство – «убийца отношений», как любит говорить мама. Но рано или поздно мы планируем пожениться. Ты должна обязательно познакомиться с ним и сказать, одобряешь ли ты его! А что насчет тебя? У тебя есть парень? Ты так и не ответила в своем письме!

г) Так ты знаешь про ту фотографию, да? Сейчас все в порядке. Я со всем смирилась… Ты можешь в это поверить? Что там, я сама иногда в это не верю.

А как там Уилл? Когда я уехала, он был таким невинным маленьким мальчиком, но, вероятно, это уже не так.

Расскажи обо всем. Мне нужны подробности!

Все еще скучаю по тебе,

Роуз



P. S. Пиши мне по этому адресу. У отца Дэмиена проблемы со здоровьем, так что мы какое-то время поживем в загородном доме его родителей. Да, ты все правильно поняла, я снова в Гудзон-Вэлли!



– Тебя так же, как меня, беспокоит эта аналогия с местью? – спросила Вайолет.

– Хммм, – отозвалась Эди, задумчиво дуя на сохнущие ногти. – Может быть, этот пример – просто совпадение?

– Мне казалось, Фрейд говорил, что совпадений не бывает.

– В этом есть пассивная агрессия, – согласилась Эди.

– В ком есть пассивная агрессия? – спросила Коринна, входя в комнату и плюхаясь на кровать Вайолет. – Мне тоже расскажите. Я говорила по телефону с тем парнем в коже. Он лечится в рехабе «MARC», у него неограниченный доступ к телефону и куча времени, чтобы описывать свой толстый, пульсирующий…

– Фуууу, секс по телефону. – Эди зажала уши. – Я тебя не слышу. Ла-ла-ла-ла-ла.

– Осторожно, как бы он не заразил тебя СПИДом по телефону, – сказала Вайолет.

Коринна рассмеялась.

– Хорошая шутка, – сказала она и приступила к чтению письма Роуз. Закончив, она заявила:

– Видите, я была права. Загородный дом, о-ля-ля. Большая сестра нашла себе богатенького папика, который всегда купит ей кофейку из «Старбакса».

– Папика, который купит ей НЕ ТОЛЬКО кофейку из «Старбакса», – уточнила Эди.

– Не могу перестать думать о «Старбаксе», – сказала Коринна. – Я бы убила за кофе с яблочной карамелью. Когда на улице холодно, а ты под кайфом, он на вкус как яблочный пирог. Так по какому адресу стоит роскошный дом большой сестры?

Вайолет бросила ей конверт.

– Ньюберг. – Коринна подняла подбородок и отставила мизинец. – Да, дорогуша, это не какой-то там старый берг. Это нооовый берг.