– Ах, отчего же?!

– Подожди! Не сейчас! Нет, я подарю тебе не любовь. Другое. Вот, возьми: это перстень. Эта печатка принадлежала самому Пушкину – теперь она по праву твоя. Нет никого другого, кому по плечу было б это кольцо носить – и вынести! Всех прочих оно раздавит; даже поэтов; тем более поэтов. Но не тебя. Ты ему – впору. Возьми.

– Кольцо самого Пушкина?! Это такая ценность! Я не могу! Откуда оно у тебя?

– Я купила у антиквара; он уверял меня, что это тот самый перстень: я сделала его оттиск и сличила с теми отпечатками, что делал в сургуче Пушкин; они опубликованы. Все совпадает. Это то самое кольцо. Оно принесет тебе удачу и вдохновение.

– О как ты щедра! Как ты прекрасна!

Поэт упал к ее ногам и стал покрывать поцелуями бледные, узкие холодные руки.

– Идем же. Встань. Не будем мучить твою жену.

– Она все знает о нас. И одобряет. Я не могу жить без того, чтобы не преклоняться перед Прекрасной Девой. Не могу жить, кого-то не любя. Но сейчас это не она. Сейчас это ты. И ты – единственная, кто достоин этого.

– Нет-нет, идем. Мы исчезли из общества слишком надолго.

И Блок покорно дал себя увести в другую комнату, к остальным гостям.

Жена его, Любовь Дмитриевна, сидела рядом с Чулковым; разговор между ними был мил; но, когда она увидела возвращавшихся из уединенной комнаты своего мужа и Волохову, она оборвала беседу, подошла к актрисе, сняла с себя ожерелье и надела ей на шею.

– Это теперь твое, – молвила она, – ведь мы условились, что сегодня здесь все на «ты»? Возьми, это твое теперь.



Наши дни

В Театре на Маросейке давали «Восьмую любовницу» – современную американскую бродвейскую пьесу, явно антрепризную, с минимумом декораций, веселую, пошловатую, с переодеваниями. У Грузинцева была главная роль.

Кристинка опоздала, но слегка, минут на десять. Она округлилась, остепенилась, поплотнела – мало уже осталось от той девочки-припевочки, что сопровождала его когда-то в Питер и Казань. Но манкость, сексапильность сохранились – а может, это он высекал в ней эту искру? Ему хотелось бы в это верить. А еще Кристинка нашла время и сделала укладочку.

– Ой, как же я, оказывается, соскучилась по тебе, – сразу пропела она и погладила его по плечу. – Это мне? – кивнула она на букет, который он держал в руке.

– Ты разве не видишь, что он мужской, – проворчал Богоявленский.

– Довольно странно! Мы ждем вдобавок какого-то мужчину? Которого ты хочешь порадовать букетом? Зачем тогда тебе я?

– Нет; пойдем, я тебе потом все объясню.

В буфете он заказал бутылку шампанского («водевиль без игристого смотреть – даром время тратить») и целую гору бутербродов.

– Как твоя дочка? – спросил поэт. Перед свиданием он сверился с записной книжкой в телефоне и убедился, что помнит правильно: у Кристинки действительно девочка.

– Спасибо. Поступила.

– Поступила?! – поразился он. – Куда?

– Эх, не надо было говорить! Теперь ты будешь думать, какая я старая. А поступила она, можешь себе представить, в театральный! В «Щуку». Прикинь, я просто в шоке! Поэтому все, финита ля комедиа: свою миссию я выполнила – выкормила дитятку, воспитала. Теперь могу пожить для себя.

– Что ж, поздравляю. Не ожидал. В моем представлении она все та пятилетняя девчушка, которая фломастерами твое платье изрисовала для домашнего театра.

– О, ты это помнишь! Да, чужие дети быстро растут. Представляешь, безо всяких связей, блата и репетиторов, сама пошла, сдала экзамены – и поступила! Конкурс – сто двадцать человек на место. Читала, кстати, на конкурсе твои стихи.

– Я польщен. А как твой муж?

– Муж объелся груш, – кратко ответствовала она, и лицо ее закаменело. Больше пояснять ничего не стала, но, видать, у них в семье продолжался очередной тур охлаждения, если не расставания, – что ж, ему только на руку.

Они выпили по бокалу, закусили бутербродами с икрой, и девушка, расслабившись и развеселившись, спросила:

– Так кому все-таки букет?

– Я попрошу тебя подарить его после спектакля одному человеку. Артисту. От тебя ему получить его будет особенно приятно.

– Да, а кому?

– Грузинцеву.

– Грузинцеву? Андрею? Ты для этого меня пригласил?

– Пригласил, потому что захотелось мне тебя видеть. А цветы дарить – считай, это моя прихоть. Почему не сделать человеку приятное – тем паче, актеры так падки на любое проявление внимания.

– Нет, – безапелляционно отрезала молодая женщина. – Никаких цветов я Грузинцеву дарить не буду.

– Да? Почему?

– Нипочему. Не буду, и все.

– Ну и ладно. Пожалуйста. Сам подарю. Надеюсь, не скомпрометирую его перед залом: типа, что это мужик ему цветуечки преподносит. Давай-ка мы лучше еще по бокальчику выпьем.

* * *

Пьеса оказалась быстрой, легкой, пошлой – комедия с переодеваниями. Зал ухохатывался, принимал тепло. Грузинцев на сцене царил.

Действующих лиц было всего пятеро, и одна актриса оказалась тоже лично знакомой Богоявленскому – звали ее Ольгой, со странной фамилией Красная, и в программке она значилась «заслуженной артисткой РФ». Она исполняла роль престарелой любовницы молодого героя, то есть Грузинцева.

Лет двадцать назад, когда Богоявленский вместе с режиссером Александром Борисовичем Славичем трудился над сценарием сериала, она числилась любовницей последнего. Иногда Красная наведывалась к режиссеру в гости, когда они писали вместе, ревниво выспрашивала, какую роль в будущем сериале ей уготовили. Соавтор вдохновенно врал напропалую, что главную, а актриса, в ту пору тридцатилетняя, с вожделением посматривала на своего ровесника Богоявленского, который, разумеется, выглядел тогда в ее очах предпочтительнее, чем престарелый Александр Борисович – хотя режиссер был, конечно, ей гораздо нужнее в видах карьеры.

Однажды поэт подстроил (деклассированные пацаны, желающие подзаработать, нашлись даже на Патриарших), чтобы во дворе у «Вольво» режиссера раз за разом срабатывала сигнализация. Славич бросился разбираться с любимой машинкой, оплошно оставив литератора тет-а-тет с красоткой. Тот немедленно пригласил ее поужинать с ним. Она со вздохом отвечала: «Это решительно невозможно, категорически». И впрямь – коль актриса станет изменять, об этом непременно узнает Славич, и не видать ей роли в сериале, ни главной, ни какой-либо другой.

Тогда Богоявленский попросил разрешения ее поцеловать. «Ну, попробуйте», – равнодушно позволила она, и они целовались вплоть до того момента, когда пришел от своей машинки режиссер и стал ревниво в них всматриваться.

«Так никакого романа меж нами и не случилось. А сколько воды утекло! – думал во время действия поэт. – Вот и Славича уже нет с нами, двадцать лет пронеслись незаметно. Мне теперь столько, сколько ему было тогда, моей ровеснице Ольге тоже за пятьдесят, и это, несмотря на грим и пластику, заметно… Нет, не надо обманывать ее надежды и выходить к рампе с цветами – думаю, актриса меня помнит и решит, что это я ей несу букет, выйдет неловкость». И тогда он решил поступить по-другому.

Едва закрылся занавес и актеров стали вызывать на поклоны, он схватил за руку Кристинку и потащил в фойе. Потом нашел служебный вход и отправился в сторону грим-уборных. Их никто не останавливал.

– Куда ты влачишь меня, змей? – похохатывала девушка.

Из трансляции слышались громовые овации и даже крики «браво» от непритязательной публики. И вот гримерка Грузинцева; Богоявленский остановился.

– Ах вот оно что! – усмехнулась спутница. – Ты решил встретить предмет своего обожания в интимной обстановке. – Лицо ее закаменело. Почему-то очень ей не по нраву пришлась идея вручать цветы актеру. – Слушай, может, я вообще пойду отсюда? Оставлю тебя с твоим дружком наедине?

– Да перестань! Что за странная ревность! Клянусь, я не переменил свои жизненные ориентиры и готов тебе это доказать прямо сегодня вечером.

– Неужели ты не понимаешь, – взорвалась она, – насколько это пошло выглядит: дарить артисту цветы, особенно со стороны столь уважаемого и взрослого человека, как ты!

– Хорошо, что ты говоришь «взрослого», – посмеивался он, – щадишь меня, используешь эвфемизмы. Другая бы сразу сказала «старого».

– Другая бы сказала «глупого», – припечатала Кристинка.

И тут, слава богу, в коридоре появился Грузинцев: довольный, с охапкой разномастных цветов и даже с плюшевым медведем, явно подаренным какой-то поклонницей. Перстня на руке его не было – как и все представление. «Интересно, где он его держит? – промелькнуло у поэта. – Вряд ли в грим-уборной у него имеется сейф. Неужели просто кладет в ящик стола? Ужас, так любой может его стащить, с безопасностью тут не слишком хорошо все поставлено, сам вижу. Или он отдает его на сохранение гримерше? А может, успел заскочить домой перед спектаклем и переодеться?»

– Спасибо за контрамарку. – Поэт подал актеру цветы. Тот оказался явно впечатлен: и мужским, со вкусом подобранным букетом, и тем, что Богоявленский проник за кулисы. – Мы получили большое удовольствие. Вы прекрасно играли. Я еще раз убедился, что мой выбор относительно вашего участия в моем сериале абсолютно правилен.

– Большое вам спасибо за добрые слова! – со всей искренностью проговорил артист.

– А это Кристина Красавина, – представил он девушку.

Грузинцев отточенно, по-актерски поклонился молодой женщине и спросил, вглядываясь в нее:

– Мы с вами где-то встречались?

– Не думаю, – категорично помотала головой его спутница. – Я к актерской среде ни малейшего отношения не имею.

– Как, а дочка? – переспросил Богоявленский и только по испепеляющему взгляду, который бросила на него девушка, понял, что сморозил лишнее. Кристине пришлось объясняться, и она вымученно сказала:

– У меня дочь только что поступила на первый курс «Щуки».

– Как зовут дочурку? – галантно переспросил актер.

– Алиса.

– Алиса Красавина, я правильно понял? Буду следить за молодым дарованием.

Чтобы сменить тему, которая явно не по вкусу пришлась его спутнице (а он-то думал знакомством со знаменитостью на Кристинку впечатление произвесть!), поэт проговорил:

– Кристина, я уговариваю Андрея Павловича исполнить главную роль в моем новом сериале.

– Я очень рад, – промямлил актер и еще раз поклонился девушке, но, по впечатлению Богоявленского, встреча с Кристиной оказала на него странный, скорее неприятный эффект. «Что за чертовщина!» – промелькнуло у поэта.

В гримерку к себе актер их так и не пригласил, разговор продолжался в коридоре.

– Не будем вас больше задерживать, – кивнул поэт Грузинцеву, – и ждем с ответным визитом. Придете ко мне на презентацию новой книжки? Мне будет очень приятно.

– Да, да, я постараюсь! – с неискренним жаром воскликнул Актер Актерыч. – Спасибо за приглашение! Мне очень лестно!

* * *

По пути из театра Богоявленский с Кристиной поругались. Началось с ерунды, а потом пошло – слово за слово.

– Не понимаю, – неожиданно резко выговорила она, – какого черта ты отправился за кулисы и меня за собою потащил?!

Они сидели на заднем сиденье такси – он, разумеется, продолжал пускать пыль в глаза и по бизнес-тарифу вызвал «Мерседес». Он сжал ее ладонь, но она высвободилась, чуть не вырвала руку, и это показалось ему неприятным.

– А что за беда? Чем плохо повидать актера в его естественной среде обитания? – Он попытался обратить все в шутку.

– Надо предупреждать о таких вещах. Знала бы я, что ты намерен устроить, никогда бы с тобой ни в какой театр не пошла!

– Да у тебя, видать, какие-то особые отношения с Грузинцевым? – беззлобно подначил он.

Но девушка взорвалась:

– Да, особые! Да, отношения! И не тебе о том судить! – Она отвернулась к окну, и часть пути они проделали в молчании.

Богоявленский, откровенно говоря, приглашая Кристину, рассчитывал на продолжение свидания в более интимной обстановке, например у нее дома, – но теперь становилось ясно, что никакого «послесловия» не будет.

Потом, правда, девушка сменила гнев на милость, стала любезно болтать, но все равно натянутость осталась.

Доехали они по ночному времени быстро – Кристинка жила недалеко от центра, на «Алексеевской», в «сталинке», доставшейся ей от бабушки. Когда шофер выбежал открывать перед ней дверь, поэт проявил неучтивость и даже выходить не стал. Она в полутьме машины клюнула его в щеку, бросила: «Спасибо за театр», – вылезла и исчезла в подъезде.

Раздосадованный ухажер велел шоферу держать курс на дачу в поселок Красный Пахарь.

* * *

Богоявленский не любил людей.

Поэтому со всеми старался поддерживать хорошие, ровные отношения.

Слишком много чести: собачиться с ними, мериться силами или талантом. Он и без того знал – сам лучше и выше всех.

Поэтому, когда ему что-то от посторонних было нужно, всегда мог найти человека (группу), который (которые) сможет выполнить его запрос или желание. А потом с успехом втирался к нужному лицу (лицам) в доверие, очаровывал его (их) и получал искомое.

И теперь, когда ему потребовался ювелир, он не стал беспомощно рыскать по интернету, оставлять следы в компьютерной истории поисков. Кто знает, как все дальше обернется. Даже если он у себя с компа удалит, что и когда запрашивал, все равно в анналах поисковиков данные сохранятся. И если за «Гуглом» правоохранительным органам еще придется побегать в поисках инфы, то сервильный «Яндекс» с радостью выложит им весь компромат на блюдечке.

Вспомнилось: давным-давно – какой это курс был, второй, третий? – он работал на практике в подмосковной «районке» с парнем, чье хобби было изготовлять собственноручно ювелирные изделия. Тот чувак был лет на пять старше поэта и журналистикой занимался постольку-поскольку, чтобы официальная крыша была – ведь частному мастеру ювелирку при Советах делать запрещалось.

Умелец тот, вспомнилось, Богоявленскому с Алкой, его первой женой, делал на заказ обручальные кольца. Как же им тогда, двум юным поэтам, хотелось отличаться ото всех – даже в обручалках!

Богоявленский свое вскоре после свадьбы, быстро озверев от Алкиных измен, зашвырнул, помнится, в Москву-реку с Большого Каменного моста. Интересно, у Алки то кольцо живо? И не спросишь ведь – связь с ней давно потеряна, а проживает бывшая жена, кажется, в Канаде и даже стихов, как говорят, не пишет.

Тогда заказов у подпольного ювелира было много, руки у него оказались золотые – поэтому вполне возможно, сделал он сейчас неплохую карьеру. Если, конечно, не спился, не уехал за кордон и его не посадили. Все-таки больше тридцати лет прошло.

Да найдешь ли его? Столько воды утекло. Сменились политический режим, общественный строй и четыре президента.

Никаких мобильных телефонов в пору их короткого знакомства, в страшной временно́й дали, и в помине не было. Но вот она, старая записная книга – ободранная, затертая. Лежит, ждет своего часа в нижнем ящике стола. И в ней – телефон. Пожалуйста, на букву «Ю», потому что «ювелир».

В позднем Советском Союзе имелись граждане, кого не по именам в записнухи вносили, а по профессиям, потому что занятия те были полезными, нужными: мясник, автослесарь, репетитор, парикмахер. У отца такой кондуит имелся, а Богоявленский с него собезьянничал.

Ювелира, как вспомнилось благодаря старинной алфавитной книге, звали Ян Янович Ледницкий. Точно! Он еще хвастался, что поляк, да и выглядел, как шляхтич: прямой и гордый. А телефон записан домашний, с подмосковным кодом. И впрямь – какие давно позабытые вещи в памяти всплывают! – они тогда с Алкой ездили заказывать кольца (а потом примерять их) куда-то за город, то ли в Балашиху, то ли в Пушкино. Целовались еще в ночной электричке.

Шансов, конечно, страшно мало, что Ян Яныч живет все в той же подмосковной квартире: либо поднялся, либо опустился, либо уехал. Хотя бы даже в свою Польшу. Но попробовать надо.

Богоявленский набрал номер – и, подумать только, прозвучал голос с одышкой и в ответ на просьбу пригласить Ян Яныча ответил: «Это я».

– Ян, приветствую! Это Богоявленский, Юрий! Помнишь меня? Мы с тобой сто лет назад в «Рабочем маяке» вместе трудились!

– Да как же не помнить! Конечно, помню. Кто ж таких больших людей, как ты, забывает! У меня ведь твои стихи, что ты мне тогда написал, вроде эпиграммы на день рождения, в рамочке на стене висят.

Кто знает, может, и впрямь висят, или подольстился, а все равно приятно слышать. В тон старому товарищу поэт воскликнул:

– Как ты, мой дорогой? Как странно, что я тебя по домашнему телефону нашел! Я думал, что ты, может, давно в Америке или в Польше!

– Жил я и в Америке, и в Польше, и в Австралии даже! И в Москве на Чистопрудном, и в Питере на Марата! А теперь, вот видишь, пришлось снова припасть к корням. Мама умерла, надо вступать в права наследства, с квартирой что-то решать. Временно здесь проживаю, пока жена бизнесом в Петрограде рулит. А ты случайно меня набрал?

– Да нет же! Дело у меня к тебе: по второй твоей специальности. Помнишь, ты нам с женой моей первой кольца делал? Продолжаешь трудиться на том же поприще?

– Да только на нем и тружусь!

– Молодец! А можешь мне изготовить перстень на заказ? Очень-очень срочно.

– Отчего ж не сделать. Заказывай.

– Так мне, наверное, подъехать надо? Эскизы показать?

– Зачем ездить-то? Ты электронной почтой владеешь? Вотсапом, вайбером?

– Кто ж сейчас ими не владеет!

– Тогда пришли мне эскизы и пожелания твои. Если в цене сойдемся, я тебе три-дэ макет вышлю, посмотришь. Когда одобришь, за пару дней сделаю.

– Это роскошно будет.

Все равно немного щемило: если история вдруг всплывет, Ледницкий в два счета все сообразит и запросто Богоявленского с его заказом сдаст. Ну да, если всплывет, то сдаст – но сдать ведь может независимо от того, потащится он к нему заказывать печатку лично или воспользуется услугами электронной почты.

Хотя, конечно, секрет Полишинеля – но все равно поэт проделал небольшую работу над изображением: выделил на картине Тропинина один только палец Пушкина с кольцом и в отдельный файл скачал. А во второй поместил фото оттиска с оригинальной пушкинской печатки. Отправил оба изображения на электронную почту Ян Янычу. Приписал: «Материал – золото, камень – сердолик, буквы иудейского алфавита».

То, что он с первого захода, с первого набора старого телефонного номера нашел нужного человека, обрадовало Богоявленского: «Значит, я на правильном пути? Значит, сами небеса мне благоволят?»

Дело шло к ужину. Кошка Мася уже недвусмысленно фланировала вокруг стола и компьютера, мявкала, терлась. Тут вдруг позвонила Кристинка. Голосок ласковый. Видать, сообразила, что вчера перегнула палку со своими возмущениями по поводу визита за кулисы к Грузинцеву.

– Привет, дорогой! А давай мы с тобой вместе на выставку сходим? В Новой Третьяковке идут сразу две: и Пименова, и Врубеля. Кого выбираешь?

– Тебя.

– Ме-еня? – пропела она как бы удивленно сексуальным своим голоском. – Я иду только в комплекте с высоким искусством.

– Тогда давай посетим обоих, и Пименова, и Врубеля, чтобы, как говорится, два раза с дивана не вставать.

– Как скажешь. Когда тебе удобней?

– Я свободный человек. Выбирай, как тебе лучше.

Ему ведь действительно делать нечего. Петрункевич прислал сценарий на переделку – но совершенно не хотелось погружаться в придуманные кем-то искусственные страсти! А своего – все равно ничего не рождалось. И душа горела, верила: окажется на его руке тот самый пушкинский перстень, и польются стихи, он снова сможет удивлять мир.

Скорей бы Ян Яныч спроворил подделку – и тогда можно действовать.



История перстня – глава шестая.

Минуло сто лет со времени его первого явления.

Февраль 1921 года. Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика[18], Петроград

Той зимой в Дом литераторов, располагавшийся в особняке на Бассейной[19] улице, одиннадцать, неподалеку от Литейного, оставшиеся в советском городе интеллигенты приходили не только послушать доклады или литературные чтения, но и обогреться и подкормиться. Блестящее общество за четыре голодных, холодных советских зимы значительно износилось и потускнело. На барахолках и в спекулянтских квартирах были проданы или обменены запонки и булавки для галстуков, драгоценные ожерелья и серьги, крепкие ботинки и теплые манто. Многие кутались в немыслимые кофты, дворницкие тулупы и обрывки овчинных кацавеек. В зале плавал неизбывный аромат буржуек и воблы; весь Петроград, как говорили, таранью пропах. Она да селедка были главными, после хлеба, яствами. От голода нередкими стали обмороки, и поэт Гумилев однажды поднял у своих дверей пришедшего к нему в гости критика Чуковского, уложил в постель и подал ему на подносе, словно роскошное лакомство, тонкий, невесомый ломтик гадкого хлеба, похожего на глину.

И все же жизнь продолжалась. Горький затеял издание «Всемирной литературы»: самые крупные произведения, созданные человечеством, будут переведены на русский язык и изданы для нужд победившего пролетариата здесь, в главном городе Северной Коммуны. Тем, кто наследие человечества отбирал и переводил – в том числе Гумилеву, Чуковскому и Блоку, – за то полагался паек продуктами и дровами. За подобные продуктово-топливные пайки поэты и прозаики по всем залам города вели литературные кружки, литературные студии, читали лекции пролеткультовцам, извозчикам, проституткам… А в Доме литераторов на Бассейной работала столовая и почти каждый вечер проходили платные литературные вечера.

В тот февральский вечер двадцать первого года собрались в ознаменование кончины Пушкина. Рассаживались, в немыслимых изношенных пиджаках, в странных вязаных жилетах и кофтах. Тем удивительнее выглядел в плохо протопленном зале поэт Гумилев – он оставил в гардеробе свою роскошную поморскую доху, которую в восемнадцатом году, возвращаясь в Россию из Англии, приобрел в Архангельске, и гордо выступал во фраке с галстуком и белоснежным пластроном. Как всегда, рядом с ним важно вышагивала кто-то из его учениц; они после развода с блистательной Ахматовой и отъезда второй жены Анны Энгельгардт в усадьбу под Бежецк менялись часто – вербовались из числа многочисленных и небесталанных слушательниц литературных объединений, которые в изобилии вел поэт.

Но сегодня не он был королем вечера – в ознаменование кончины Пушкина анонсирован доклад Александра Александровича Блока. Имя Блока до сих пор, после обнародования им поэмы «Двенадцать», сохраняло скандальный привкус:

«…и буржуй на перекрестке в воротник упрятал нос… что нынче невеселый, товарищ поп… барыня в каракуле поскользнулась и – бац – растянулась…»[20]

Все говорили, что написано гениально, потрясающе, немыслимо, но это же было – за бунтовщиков, за коммунистов, за тех, кто расстреливал и вешал по темницам! Как он мог вообще подобное сочинить, певец Прекрасной Дамы?! «Нежной поступью надвьюжной, снежной россыпью жемчужной в белом венчике из роз впереди – Исус Христос»[21]. Какие блестящие стихи! Но! Иисус, по его мнению, – с ними?! С патрулем бандитов-краснофлотцев?!

В этот раз Блок декламировал не стихи. Дали электрический свет, но он освещал поэта сзади, высвечивая лишь его силуэт, в контражуре. Лицо его почти неразличимо, и он читал монотонным голосом, не интонируя, свой прозаический доклад в честь Пушкина: «О назначении поэта». И это было уже совсем не «Двенадцать» с его очарованием бунта. Скорее, анти-«Двенадцать» – та вещь, которую призывали его написать многие из тех, кто видел, какие страдания принесло время большевиков. Доклад, в котором предчувствовались будущие муки всех российских поэтов на полях двадцатого века: «Поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем; жизнь потеряла смысл… Любезные чиновники, которые мешали поэту испытывать гармонией сердца, навсегда сохранили за собой кличку черни… Пускай же остерегутся от худшей клички те чиновники, которые собираются направлять поэзию по каким-то собственным руслам, посягая на ее тайную свободу и препятствуя ей выполнять ее таинственное назначение. Мы умираем, а искусство остается…»[22]

После доклада чиновник от Петрокоммуны и Наркомпроса громко возмущался: «Каков антисоветский выпад! На публике! И от кого? От Блока, автора “Двенадцати”!»

Совсем скоро эти коммунисты отомстят поэту: затянут, заволынят его отъезд на лечение в финскую санаторию – и через полгода Блока не станет.

А пока его докладом во всеуслышание в фойе и в зале восхищался Гумилев, у которого вообще-то с Блоком имелось множество эстетических разногласий: «Что за блестящий доклад! Его хочется учить наизусть и цитировать: “Светлое имя – Пушкин!”»

А потом они с Блоком долго говорили – вдвоем. Почтенная публика, расходившаяся с концерта, с любопытством посматривала на них и обтекала, робея подойти, лишь ловила отдельные слова из разговора двух титанов:

– Я не могу больше писать стихи, Николай Степанович. Я не слышу музыки. Музыки больше нет.

– Вы же знаете, Александр Александрович, это временная меланхолия; сами говорили мне: вы ей подвержены, и помните наверняка – она проходит.

– Милый Николай Степанович! Поэт не может писать без воздуха, а сейчас для меня воздуха нет; я задыхаюсь. И, знаете, Николай Степанович, я должен передать вам кое-что. Это особенный подарок, и раньше я воспринимал его как орден, маршальский жезл; теперь же, думаю, это крест, подобный голгофскому, который нес наш Спаситель. Вы можете отказаться от этого дара, я пойму. Но именно вы сейчас – солнце нашей поэзии и потому этим должны обладать по праву. Я путано говорю?

– Мне кажется, я понимаю вас, как и всегда.

– Когда-то этим кольцом владел сам Пушкин; потом оно досталось Жуковскому; затем Тургеневу. Теперь оно принадлежит мне, и сейчас это неправильно: ведь я больше не пишу стихов. Но этот перстень не сувенир, не экспонат в витрине; я не хочу и не считаю, что должен возвращать его Пушкинскому Дому или лицею, при всем уважении к музеям. Это тайный знак, своего рода указатель лучшего поэта России. Невидимая отметина, которая тяжелит, ранит, но возвышает. Вы понимаете меня?

– Да, да, как никогда понимаю.

– Возьмите его, носите тайно, как знак Бога, его невидимое тавро. Вы, Николай Степанович, теперь первый поэт России. А я не слышу больше музыки, я умираю, потому что не могу дышать…

Не слушая возражений, Блок достал из кармана и надел на палец Гумилева то самое кольцо.



Наши дни

И вдруг Богоявленскому позвонил актер Грузинцев. Сам.

Обратился с почтением:

– Добрый день, Юрий Петрович!

Сердце ворохнулось: почему он звонит?

– Юрий Петрович, у меня скоро день рождения, хочу вас пригласить почтить меня, так сказать, визитом.

– О! Приятно слышать! Когда же?

– В будущую субботу. Мы, знаете ли, с женой не любим справлять личные праздники в ресторанах, у нас все по-простому, по-домашнему. Приезжайте к нам в дом. С ночевкой, на весь уик-энд. Вы же сможете? И с девушкой приходите.

– С той же самой? – хохотнул Богоявленский. Помнил, какую неадекватную реакцию вызвал актер у Кристинки.

– Это вы как хотите. Можно с той же, можно с другой. Можете и в одиночестве, я своих сокурсниц на «днюху» приглашаю. – Намек более чем прозрачный: приезжай, мол, сможешь заодно за актрисульками приударить.

Понятно, зачем нужен Грузинцев Богоявленскому: из-за перстня. А зачем поэт понадобился артисту? Почему тот его вдруг в дом зовет? Неужели так верит в главную роль в сериале «Мушкетер его величества»? Или ему льстит, что столь известный человек может у него запросто бывать?

Впрочем, нечего себя тешить: известным и популярным Богоявленский был четверть века назад – а сейчас, когда в чести Даня Милохин, Моргенштерн или Нойз Эм-Си, кто про него знает?

Впрочем, на этот счет актер вдруг проговорился – одному богу известно, намеренно или случайно:

– Моя теща, Елизавета Васильевна, от вас, Юрий Петрович, без ума. Просто мечтает с вами познакомиться и бредит, что вы ей можете книжку подписать или даже пару стихотворений на нашем вечере прочесть.

«О, Андрей! – захотелось завопить Богоявленскому. – Да я ради того, чтобы оказаться рядом с перстнем, готов твоей тещеньке хоть все собрание сочинений автографами изрисовать и весь вечер свои строфы декламировать». А вслух сказал:

– Что ж, уважу старушку.

– Елизавете Васильевне пятьдесят три года, – пряча в голосе улыбку, проговорил Грузинцев. Поэту показалось – вот-вот добавит: «Примерно как вам».

– Тогда какие могут быть девушки и актрисы, – пробормотал он в ответ. – Тесть в нагрузку имеется?

– Нет, мама у нас девушка одинокая, избавилась от официального спутника жизни много лет назад. Встречается, правда, с разными деятелями.

– Что ж, тогда мое общество ее не скомпрометирует.

Грузинцев верноподданически хохотнул и добавил:

– Я вам вышлю приглашение с точным адресом – по вотсапу.

Они распрощались. Поэт бросил трубку и исполнил джигу. Натурально заскакал по кухне, как сто лет назад прыгал по номеру киевской гостиницы «Братислава», когда почта принесла ему благосклонный ответ от Вознесенского. Снова исполняется его план – сам собой! Он попадет в дом, где хранится перстень! Воистину, сам Господь осеняет с небес его предприятие!

Блямкнуло сообщение в мессенджере – пришло приглашение. Стильное, красивое, дизайнерское. Портрет улыбающегося Грузинцева и ниже текст: сбор гостей – в три часа дня в субботу, адрес…

Однако! В непростом месте живет наш мальчик – на Николиной Горе, ничего себе! Ехать по тому самому Рублево-Успенскому шоссе, где правительственные резиденции и самые богатые особняки. Интересно, как он там оказался? И откуда у него такие деньги? Или он рос в своей кубанской станице да мечтал о Николиной Горе, где семейство Михалковых проживает, а теперь вот выбился в люди и даже хватило финансов построить на знаменитом адресе избушку?

Не важно – увидим, разберемся.

И, особо не подумав, зачем он это делает, позвонил Кристинке. Скорее, захотелось перед ней похвастаться, потому что исполнялась его заветная мечта – хотя, конечно, болтать о кольце ни ей, ни кому бы то ни было строжайше себе запретил.

– Помнишь актера Грузинцева?

– Трудно забыть.

– Он меня на день рождения пригласил. Или, как вы, молодые, выражаетесь, на «днюху». Поедешь со мной?

Он на сто процентов был убежден, исходя из ее реакции на визит в закулисье, что она откажется; однако Кристинка вдруг переспросила:

– Да? А когда?

– В эту субботу.

– Хм. Я, в общем, свободна. Можно и сходить.

– Вот как? Не ждал.

– Почему это?

– Помню, как ты от него за сценой нос воротила.

– Плохо ты женщин знаешь, Богоявленский, хоть и женат был трижды.

– Ты же мне мало уроков женской натуры даешь.

– Занятия проходят согласно твоему возрасту и состоянию здоровья: выдержишь ли ты более интенсивный курс?

– А вот сейчас обидно стало.

Она в ответ только смеялась-заливалась – понимала, чувствовала, что взяла в последнее время власть над ним.

Договорились, что он заедет к ней на улицу Маломосковскую в субботу в час: ехать не ближний свет, к тому же в последнее время в начале выходных пробки в столице еще хлеще, чем в будни.

Одно, самое важное составляющее для грядущей операции в заначке у Богоявленского уже имелось. Три дня назад он купил у Ян Яныча точную копию пушкинского перстня.

* * *

Ювелир проживал, как оказалось, в городе Щелково. От дачи Богоявленского не так далеко, и как только Ледницкий написал: мол, готово, – поэт прыгнул в свою машину и через час парковался в центре города, недалеко от Ленина, во дворе кирпичного дома восьмидесятых годов постройки.

Ледницкого время не пощадило. Поэт помнил его стройным и гордым молодым человеком с высокомерно вскинутой головой, настоящим шляхтичем – теперь перед ним предстал болезненно толстый, седой, лысоватый, одышливый господин. Если б они вдруг нечаянно встретились на улице, Богоявленский вряд ли бы узнал его. Он мимолетно взгрустнул: неужели и он сам настолько, до неузнаваемости, за тридцать лет переменился?

– А ты все такой же, – ответил на невысказанный вопрос ювелир, и в голосе его прозвучала зависть. – Ничуть не меняешься, только седина появилась, да и то проблески.

Квартира его представляла собой типичную берлогу застарелого холостяка – примерно как дача самого Богоявленского: всюду наваленные книги, альбомы, газетные вырезки, в беспорядке висящие на стенах картины и эстампы. Но к поэту все-таки раз в две недели приезжала уборщица, а тут за порядком вряд ли кто следил. Пахло расплавленной канифолью и табаком. Жилье было основательно прокурено, смог висел под потолком, а обои порыжели. И никакого следа не оставалось от недавно скончавшейся мамы.

– Так ты уже давно здесь обитаешь?

– Третий год.

И, предваряя и отметая неприятные расспросы, почему вступление в наследство затянулось, перевел разговор:

– Выпьешь чего-нибудь?

– Я за рулем.

– Тогда чаю.

Ян Яныч сделал знак следовать за ним и прошаркал на кухню.

– На, рассмотри пока. – Он подвинул гостю бархатный футляр.

Даже не стараясь скрыть своего нетерпения, поэт открыл его. Да, вот он, перстень. Вроде бы точная копия. Сделан, как заказано: витое золото, сердолик, иудейские письмена. Но почему-то тот, старый перстень, Богоявленскому (на пальце у актера и потом на столике в кафе) показался настоящим – а этот выглядел современной подделкой.

Он повертел его в руках. Надел на указательный палец. Рассмотрел в свете лампы.

– Что, нравится? – вопросил ювелир.

– Вроде неплохо, – пробормотал заказчик.

– Да высший сорт работа! – стал нахваливать самого себя Ледницкий. – Мало кто смог бы для тебя подобное чудо сотворить! Смотри, какие тонкие буквы!

Однако главный вопрос оставался: заметна ли будет подделка? Если положить два перстня рядом, отличит ли хозяин? Ответить заранее было невозможно, но Богоявленского охватывало разочарование. Ему все больше казалось: да, отличит.

Но делать нечего! Не искать же нового ювелира, не заказывать снова копию! Эдак еще кучу времени потеряешь, да слух о его манипуляциях верней по столице распространится. Надо играть теми картами, что есть.

– Хорошо, – решительно сказал поэт. – Беру. Даже тебе заплачу больше, при одном только условии: о моем заказе – никому. Я на самом деле еще раздумываю: может, себе печатку оставлю, а может, поэту Б. подарю, у него как раз юбилей скоро… Так что ты уж не раскрывай, карты, пожалуйста.

– Я – могила, – неискренне пробормотал Ян Яныч, разливая чай в щербатые чашки.

Богоявленский вытащил из кармана стопку приготовленных наличных, подвинул их по столу, а сам перстень в бархатном футляре спрятал в карман.

– Носи на здоровье, – пробубнил ювелир.

Деньги в руки брать не стал, но глаза его при виде стопки наличных радостно засветились. Богоявленский подозревал, что и без «надбавки за секретность» Ледницкий содрал с него вдвое против обычных цен. «Что ж, – подумал он философски, – ради исполнения своих желаний приходится платить. И, видать, это только начало».

* * *

Он не знал, как все обернется в особняке актера, но на всякий случай приготовил еще один аксессуар.

Пару лет назад Богоявленский ходил на прием к своей участковой врачихе в поликлинике Литфонда (тоже ставшей платной). Пожаловался ей на бессонницу. Она выписала поэту, к которому благоволила, снотворное ленозепам[23] со строгим наказом принимать не более четверти таблетки за раз и не привыкать: «Дозировка высокая, берите за полчаса до сна по четвертушке. Таблетки диспергируемые, растворяются в полости рта. Не запивайте водой, рассасывайте. Применяйте в течение пяти дней, пока сон не наладится, и не злоупотребляйте, вызывает привыкание».

Действительно, таблеточки оказались приятными на вкус, а через полчаса после приема Богоявленский стал засыпать, как из пушки. За неделю сон и впрямь установился. Пилюли он забросил. Потом, он слышал, ленозепам запретили продавать по обычным рецептам, только по номерным, строгого учета, и порадовался: «А у меня, на всякий пожарный, есть запасец в тумбочке».

И вот пригодилось. Он не знал, как и при каких обстоятельствах придется ему в гостях у Грузинцева ленозепамом воспользоваться, но приготовления сделал: растворил десять таблеток в половине стакана воды. Получилась слегка мутная жидкость. Нанес каплю на губы: не противно на вкус, самую малость сладковато. Наверное, если вылить смесь в чашку или бокал одной-единственной персоне, будет перебор, можно и убить человека – особенно, если наложить на алкоголь. А вот на компанию окажется в самый раз.

Перед сном он провел испытание: налил в стакан воды чайную ложечку (стало быть, пять граммов) получившейся смеси и выпил. Заснул через полчаса, проснулся только утром: бодрый, здоровый, хорошо отдохнувший.

«Никому ничего плохого от моего “лекарства”не будет, – уверился Богоявленский. – Наоборот, бесплатно выспится народ».

Он даже купил в аптеке набор пробирок, примерился: какая из них лучше ляжет в карман, выбрал подходящую и утром в субботу залил туда раствор.

Поэтому ехал к Грузинцеву в блейзере – хотя по дачному дресс-коду больше подошел бы свитер или пуловер. Но у него в одном кармане помещалась пробирка со снотворным, а в другом – точная копия перстня.

* * *

Когда они в субботу встретились с Кристинкой и потащились в пробке по свежепостроенной Северо-Западной хорде, он глубокомысленно высказался о Грузинцеве:

– Видать, свершилась заветная мечта провинциала! Наверное, бредил в своей станице Староминской подмосковной Николиной Горой, и вот – завел там дачу!

– О, так ты ничего о нем не знаешь! – вскричала сидевшая рядом молодая женщина.

– А что я должен знать? – неприятно поразился поэт. Он, как и все люди на свете, очень не любил, когда его уличали в невежестве.

А спутница еще и подлила масла в огонь:

– Воистину, как говаривал твой коллега Пушкин, мы ленивы и нелюбопытны!

– Да в чем же дело?

– В том, что Грузинцев не сам эту, как ты выражаешься, дачу купил, а удачно женился.

– Кто ж его жена?

– Жена ладно, а вот теща! Тещенька Грузинцева, чтоб ты знал, входит в десятку богатейших женщин России, и состояние ее, по оценкам русского «Форбса», составляет сотни миллионов долларов. Если не миллиард. Так что это она купила своей дочурке завидного жениха – Грузинцева, красивого и известного. А ты, мой дорогой, даже не удосужился погуглить, к кому приглашен в гости.

«И впрямь: недопустимое легкомыслие, особенно в свете того, что я задумал», – мелькнуло у него. Но Богоявленский отговорился:

– Ты же знаешь, я людей не люблю. Искать о них в интернете информацию считаю ниже своего достоинства. К тому же знаю, что ты меня обо всем действительно важном прекрасным образом просветишь. Но я и без тебя знаю, что теща Грузинцева по имени Елизавета Васильевна заочно в меня влюблена, а муженек у нее давно отсутствует. Поэтому самое время, пожалуй, исходя из вновь поступивших данных о ее состоянии, оказать ей пристальное внимание.

– Ну, ну, – усмехнулась молодая женщина. – Не сомневаюсь, я там тоже найду кем заняться.

* * *

«Дачка» Грузинцева (которую изначально воображал себе Богоявленский как подобие своего собственного старого дома) на деле оказалась – ох, правду сказала Кристинка! – огромным трехэтажным шале. Они миновали ажурные металлические ворота с домофоном, потом длиннющую подъездную дорожку, ведущую к холму – все, как в заморских фильмах о жизни голливудских знаменитостей. И, наконец, перед ними открылся трехэтажный особняк площадью, наверное, под полторы тысячи «квадратов», с двухэтажной стеклянной пристройкой, в которой угадывались бассейн и зимний сад.

Поэт подрулил к самому входу, а когда они вышли, разминая ноги, к ним подскочил парнишка: «Позвольте ваши ключи, я припаркую машину». Дворецкий – подтянутый, важный и очень красивый – уже вынимал из багажника сумки новоприбывших.

На крыльце их встречал сам именинник – мускулистый, молодой, одетый в потертые джинсы и поло с «крокодильчиком». Самые тривиальные шмотки не мешали ему выглядеть великолепно. А на указательном пальце его левой руки сиял перстень – тот самый, дубликат которого покоился во внутреннем кармане блейзера Богоявленского.

Поэт, даже после предупреждений своей спутницы, оказался несколько ошарашен размахом, с которым было все поставлено у актера. Кристина же чувствовала себя на первый взгляд как рыба в воде: ни малейшего следа смущения, которое она продемонстрировала при прошлой встрече с Грузинцевым. Да и тот держал себя с ней и с поэтом, как положено подлинному хозяину: с предупредительным достоинством.

– Вещи отнесут в вашу комнату. Хотите, можете отдохнуть с дороги. Или, если желаете, я покажу вам дом.

Перед нами впервые открылась безумная, искореженная душа человека по имени Грэффин.

– Давайте посмотрим, конечно! – радостно откликнулась Кристина. – Особенно если вы сами готовы показать! – И дотронулась до плеча поэта: – Ты не против, милый?

– Пойдемте.

– Чертовщина! Гниль! Сплошная гниль!

Особняк Грузинцева оказался очень, очень большим. В нем имелось все, что должно быть в богатом доме: домашний кинотеатр в цокольном этаже – на тридцать кресел и с аппаратом для приготовления попкорна; двадцатипятиметровый бассейн с сауной и хамамом; бильярдная с библиотекой; огромная двусветная гостиная со смежной кухней и как минимум комнат пятнадцать для хозяев и гостей.

– А куда он отправился нынче вечером? – спросил Банколен, и все вздрогнули от его командного тона.

Богоявленский постарался запомнить, где находится хозяйская спальня (внутреннее ее убранство актер, как положено по этикету, демонстрировать не стал, но пальцем в дубовую дверь ткнул). Оказалось, на том же этаже, неподалеку им с Кристинкой отвели гостевую комнату.

«Очень удобно, – промелькнуло у поэта, – ночью, когда все в доме уснут, и, я надеюсь, крепко… Вряд ли он этот перстень кладет каждую ночь в сейф – скорее всего, просто снимает и оставляет рядом на тумбочке… Или, может, вовсе не снимает… Лишь бы только он выпил питье со снотворным, сладко закемарил и не запер дверь спальни. Но, скорей всего, не запрет – ведь у них две маленькие дочки, четырех, трех лет, а даже я знаю, что детишки такого возраста имеют обыкновение по ночам к папе с мамой в комнату забираться, страшно им, видите ли…»

– Это я могу сказать, сэр. Он обедает с женщиной.

– Погода хорошая, мы планируем мероприятие на открытом воздухе, поэтому спускайтесь в сад, в беседку, – сказал именинник, приведя парочку в отведенную им комнату.

– Вот как? С мадемуазель Лаверн?

Спальня оказалась прекрасной, как номер в пятизвездочной гостинице: с кроватью королевской ширины, хрустальной люстрой и ванной с набором люксовой косметики.

– Вот что значит удачно жениться! – не удержался от злословия Богоявленский, когда они остались одни.

– Вы ее знаете? Именно так.

– Да, он по-настоящему разборчив-переборчив, – загадочно протянула Кристина. – Давай, закрой шторы и иди ко мне, мой старичок.



Банколен кивнул.

Когда они переоделись и вышли к ужину, на лестнице столкнулись с детишками: впереди бежала в белом кружевном платьице девочка лет двенадцати-тринадцати с планшетом в руках – Богоявленский своих детей не растил, поэтому плохо ориентировался в их возрасте. Эта пигалица, во всяком случае, еще сохраняла детскую длинноногую и длиннорукую нескладность, но у нее уже начинали прорастать грудки, хотя лифчика она еще не носила.

– Кое-какие ваши слова, лейтенант, очень заинтересовали меня, – заявил он. – По вашему утверждению, вы его единственный друг. Что вы этим хотели сказать?

– Ой, – натолкнулась на них девочка, – здрасте. – Она остановилась и сделала подобие книксена. Сзади уже поспешали еще две: одна лет четырех, другая – трех. Налетев на затормозившую старшую, первая шлепнулась, но не заплакала, а расхохоталась, и вторая кнопка стала ее поднимать. Старшенькая с непосредственностью заявила: