— Да. Идите. Я помолюсь о вашем друге, о его выздоровлении.



В тот вечер Эстабло созвал собрание ячейки. Десять коммунистов сошлись у койки Пабло в дальнем конце барака.

— Нужно укреплять нашу марксистскую веру, — сказал Эстабло.

Услышав эти слова, Берни посмотрел ему в лицо. Оно было строгим, суровым.

— Эти рисунки навели меня на мысль. Нам надо устроить занятия по марксистскому пониманию истории, тысячелетнему развитию классовой борьбы. Это нас снова объединит, необходимо сплотиться в свете надвигающейся зимы.

Один или двое из собравшихся закивали, но остальные глядели на него устало. Мигель, старик-трамвайщик из Валенсии, сказал:

— Слишком холодно сидеть тут и болтать в темноте.

— А если охрана узнает? — добавил Пабло. — Или кто-нибудь проболтается?

— И кто будет проводить эти занятия? — спросил Берни. — Ты?

Он чувствовал, что собравшиеся настроены против Эстабло. Тому следовало бы предложить это раньше, до того как из-за ночного холода все замкнулись в себе.

Чешуйчатая голова повернулась в сторону Берни, глаза Эстабло горели от ярости.

— Да, я. Лидер ячейки.

— Товарищ Эстабло прав, — сказал Пепино, батрак с худым осунувшимся лицом. — Нужно вспомнить, кто мы.

— Что ж, у меня нет сил слушать лекции товарища Эстабло по историческому материализму.

— Я так решил, товарищ, — с угрозой в голосе проговорил Эстабло. — Меня выбрали, и решения принимаю я. Это демократический централизм.

— Нет. Я соглашусь с твоими распоряжениями, которые идут вразрез с настроением группы, когда мне прикажет сделать это полноценно составленный Центральный комитет Испанской коммунистической партии. Не раньше.

— Центрального комитета больше не существует, — печально произнес Пепино. — В Испании — нет.

— Вот именно.

— Ты бы следил за своим языком, inglés, — процедил сквозь зубы Эстабло. — Мне известно, кто ты и откуда. Сын рабочего, который ходил в школу вместе с аристократами, выскочка.

— А ты мелкий буржуй, опьяневший от власти, — бросил в ответ Берни. — Думаешь, ты до сих пор мастер на фабрике. Я верен партии, но ты не партия.

— Я могу исключить тебя из ячейки.

— Этой жалкой ячейки, — тихо рассмеялся Берни.

Он понимал, что не стоит так говорить, что это неправильно, что он настроит всех против себя, но голова у него кружилась от усталости и злобы. Он подошел к своим нарам, лег и стал прислушиваться к доносившемуся из другого конца барака бормотанию. Кто-то крикнул им, чтобы замолчали, люди, мол, спать хотят. Вскоре Берни услышал скрип нар — Эстабло улегся напротив, зачесался, вперил в него глаза.

— Мы собираемся разобрать твое дело, compadre, — тихо проговорил чешуйчатый.

Берни не ответил. Он слышал хриплое булькающее дыхание Винсенте, и ему хотелось выть от горя и ярости. На память пришли озадачившие его слова Августина. Лучшие времена.

«Нет, — подумал Берни, — о чем бы ни шла речь, ты ошибся, приятель».



В ту ночь ему не спалось. Он лежал на нарах, мерз, но не ворочался с боку на бок, а просто таращился в темноту. Вспоминал, как в Лондоне теория коммунистической партии о законах классовой борьбы показалась ему откровением, мир наконец обрел смысл. Бросив учебу в Кембридже, он сперва помогал отцу в магазине, но его подавляли депрессия отца и причитания матери по поводу неоконченного курса, тогда он ушел от них и снял комнату неподалеку.

Контраст между богатством Кембриджа и вопиющей бедностью Ист-Энда, где по улицам шатались безработные и отовсюду хлестал доморощенный фашизм, злил его как никогда. Миллионы людей не имели работы, а лейбористы — рабочая партия — ничего не делали. Он поддерживал контакты с семьей Мера. Республика принесла разочарование, правительство отказывалось повышать налоги для финансирования реформ из страха разозлить средний класс. Один приятель сводил его на собрание коммунистов, и Берни сразу почувствовал: вот она — правда, тут вскрывают, как все устроено.

Он взялся за Маркса и Ленина, сперва их тяжелый язык, сильно отличавшийся от всего, что Берни доводилось читать до тех пор, давался ему с трудом, но когда он разобрался, как строится их анализ, то увидел за ним бескомпромиссную реальность классовой борьбы: «твердую как сталь», по словам его партийного наставника. Только у коммунистов хватит беспощадности для победы над фашизмом — последней попыткой капитализма отсрочить свое разложение. Берни пахал на партию — продавал «Дейли уоркер» под дождем у ворот фабрики, был распорядителем на собраниях в полупустых залах. Многие члены местного отделения партии принадлежали к среднему классу, встречались в их числе богемные интеллектуалы и художники. Берни понимал, что для многих из них коммунизм — это причуда, демонстрация протеста, и в то же время по мере осознания этого ему становилось легче находить общий язык с ними, чем с рабочими. Приобретенное в частной школе произношение ставило его на равных с этими людьми. Именно один из них, скульптор, нашел Берни работу натурщиком. И все же отчасти он чувствовал себя неприкаянным, одиноким — не пролетарий, не буржуа, какой-то гибрид, оторванный и от тех, и от других.



В 1936 году испанская армия восстала против правительства Народного фронта, и началась Гражданская война. Осенью коммунисты стали созывать добровольцев. Берни пошел на Кинг-стрит и записался.

Ему пришлось ждать. Формирование интербригад, определение маршрутов и мест сбора — все это требовало времени. Он испытывал нетерпение. Потом, после очередного бесполезного визита в штаб-квартиру партии, Берни в первый и единственный раз ослушался своих партийных руководителей. Он собрал сумку, не сказав никому ни слова, отправился на вокзал Виктория и сел на поезд, согласованный с расписанием пароходов.

Он прибыл в Мадрид в ноябре. Франко стоял уже у Каса-де-Кампо, но его там задержали: жители Мадрида не давали войти в город испанской армии. Погода стояла холодная и сырая, однако горожане, которые пять лет назад выглядели мрачными и апатичными, теперь были полны жизни; людьми овладели революционная горячка и пылкий энтузиазм. В сторону линии фронта ехали трамваи и грузовики, полные рабочих в синих комбинезонах и с красными косынками на шее. ¡Abajo fascismo! — «Долой фашизм!» — было написано мелом на бортах машин.

Ему следовало явиться в штаб-квартиру партии, но поезд прибыл поздно, и Берни направился прямиком в Карабанчель. На углу площади, где жили Мера, женщины и дети строили баррикаду, выворачивая камни из мостовой. Увидев иностранца, они подняли руки со сжатыми кулаками.

– ¡Salud, compadre!

– ¡Salud! ¡Unios hermanos proletarios![59]

«Когда-нибудь, — подумал Берни, — это случится и в Англии».

Он писал Педро, и Мера знали о его скором приезде, но точная дата была им неизвестна. Дверь открыла Инес. Она выглядела усталой, седеющие волосы растрепались. При виде Берни ее лицо просветлело.

— Педро! Антонио! — крикнула Инес. — Он приехал!

На столе в гостиной лежала древняя на вид разобранная винтовка с невероятно толстым стволом. Педро и Антонио стояли рядом и вертели в руках ее детали. Оба были небритые и все в пыли, комбинезоны запачканы землей. Франсиско, больной туберкулезом, худой и бледный, сидел в кресле и смотрел на них, он как будто ничуть не повзрослел за прошедшие пять лет. Маленькая восьмилетняя Кармела устроилась у него на коленях.

Педро вытер руки куском газеты и поспешил обнять гостя:

— Бернардо! Боже мой, какой день для приезда! — Он набрал в грудь воздуха. — Завтра Антонио уезжает на фронт.

— Я пытаюсь почистить эту старую винтовку, мне ее выдали, — гордо сказал Антонио.

— Он не знает, как ее теперь собрать! — нахмурилась Инес.

— Может быть, я смогу, — предложил Берни.

В Руквуде Берни занимался начальной военной подготовкой и раздражал других учеников замечаниями, что эти знания пригодятся во время революции. Он помог Антонио собрать винтовку. Они освободили стол, и Инес принесла косидо.

— Вы приехали, чтобы тоже убивать фашистов? — спросила Кармела с широко раскрытыми от восторга и любопытства глазами.

— Да, — погладив ее по голове, ответил Берни и повернулся к Педро. — Завтра мне нужно явиться в штаб-квартиру партии.

— Коммунистов? — Педро покачал головой. — Мы теперь им обязаны. Если бы британцы и французы согласились продавать нам оружие…

— Сталин знает толк в революционной войне.

— Мы с отцом весь день рыли окопы, — с серьезным видом сообщил Антонио. — Потом мне дали винтовку и сказали хорошенько выспаться ночью, а завтра явиться для отправки на фронт.

Берни глянул на его худое мальчишеское лицо и тяжело вздохнул:

— Как думаешь, там найдется винтовка и для меня?

Антонио с важным видом посмотрел на него:

— Нужно как можно больше мужчин, способных держать оружие.

— Когда ты должен явиться?

— На заре.

— Я пойду с тобой.

Берни испытал странное ощущение — восторг и страх одновременно. Он сжал руку Антонио и невольно рассмеялся. Оба они истерично захохотали.



Однако на заре, когда он встал вместе с Педро и Антонио, ему стало страшно. Они вышли на улицу, и Берни услышал в отдалении звуки рвущихся снарядов. Утро было серое и холодное. Он задрожал. Антонио дал ему красный шарф. На Берни были куртка и брюки, в которых он приехал, на шее — красный шарф.

На площади Пуэрта-дель-Соль офицеры в хаки строили людей в колонны и отводили к трамваям, стоявшим в очередь один за другим. Пока они с грохотом выезжали из центра, мужчины сидели напряженные, сжимая в руках поставленные между колен винтовки. Сперва это напоминало обычную поездку, но по мере продвижения на восток обычных прохожих на улицах становилось все меньше, увеличивалось количество милиции и армейских грузовиков. Когда трамвай, звякнув, остановился у ворот Каса-де-Кампо, Берни услышал рваную стрельбу. Сердце у него дико колотилось. Сержант скомандовал высаживаться.

Потом Берни увидел тела. На тротуаре рядком уложили шесть трупов с красными косынками на шее. Покойников ему приходилось видеть и раньше — его бабушка лежала в комнате в задней части магазина перед похоронами, — но эти люди с такими же, как у нее, неподвижными серыми лицами были молоды. У одного паренька посреди лба виднелась круглая черная дырка с каплей крови под ней, похожей на слезу. Сердце Берни стучало как барабан, на лбу выступил холодный пот. Следом за Педро и Антонио он влился в нестройную толпу милиционеров.

Педро увели копать траншеи, а Берни, Антонио и двадцати другим добровольцам с винтовками и без велели следовать за сержантом в окоп, который еще не был закончен. Мужчины с лопатами прервали работу, чтобы дать им пройти. На краю окопа со стороны Каса-де-Кампо, откуда время от времени слышалась стрельба, высокой стенкой были уложены мешки с песком. Вокруг царила хаотичная суета: люди бегали туда-сюда, грузовики застревали и буксовали в грязи. Они остановились и неуверенно прислонились к стенке из мешков.

— Иисусе! — сказал Берни приятелю. — Это не армия.

— Другой у нас нет, — отозвался Антонио. — Вот, подержи, я осмотрюсь.

Рядом с Антонио была лестница, и не успел Берни остановить его, как тот начал взбираться наверх.

— Стой, ты, идиот, тебя застрелят! — воскликнул Берни.

Он вспомнил рассказы отца о том, как тысячи новобранцев гибли на Западном фронте, когда всего-то выглядывали из окопов.

Антонио положил руки поверх стенки из мешков:

— Ничего страшного, они меня не видят. Боже, у них полевые пушки и всего полно. Никакого движения…

Берни выругался, поставил винтовку, залез на лестницу и ухватил Антонио за пояс:

— Спускайся!

— Да брось ты!

Берни поднялся еще на ступеньку и схватил Антонио за плечо, тут раздался выстрел снайпера. Пуля не попала в голову Антонио, но угодила в руку Берни. Он вскрикнул, и они оба свалились с лестницы в окоп. Берни увидел, как по рукаву куртки потекла кровь, и отключился.



Испанский комиссар пришел навестить его в больнице.

— Ты дурак, — сказал он. — Надо было сперва явиться в штаб-квартиру партии. Прошел бы подготовку.

— Друзья сказали, что на Каса-де-Кампо нужен каждый человек. Простите.

— Теперь тебе несколько недель не встать в строй, — хмыкнул комиссар. — И нам нужно будет тебя где-нибудь расквартировать, когда выйдешь из больницы.

— Друзья из Карабанчеля приютят меня.

Мужчина взглянул на него косо:

— Они в партии?

— Социалисты.

Комиссар снова хмыкнул.

— Как идут бои? — спросил Берни.

— Мы сдерживаем врага. Формируем бригаду из коммунистов, будет хоть там дисциплина.



Берни зашевелился на нарах, пытаясь согреть ноги. Рядом с ним Винсенте издавал во сне ужасные хлюпающие звуки. Берни вспомнил те несколько недель в Карабанчеле, когда он поправлялся после ранения. Попытки обратить Мера в коммунизм не увенчались успехом. Они заявили, что русские уничтожают Республику, говорят о сотрудничестве с прогрессивной буржуазией, а сами тем временем внедряют свою тайную полицию и шпионов. Берни сказал, что слухи о жестокости русских преувеличены и во время войны суровость необходима. Однако спорить с таким ветераном классовых войн, как Педро, а он участвовал в этой борьбе уже лет тридцать, было непросто. Иногда Берни начинал сомневаться во всем, что ему говорили про русских, но выбрасывал эти мысли из головы: они отвлекали, а в разгар сопротивления не следует терять ориентиры.

Однако сомнения вернулись холодной ночью в лагере. Тогда суровые люди были нужны, но если бы они победили, теперь у руля стояли бы такие, как Эстабло? Отец Эдуардо сказал, что марксизм — это ложная вера. Сам Берни никогда не понимал до конца сути диалектического материализма и знал, что многие коммунисты тоже ничего в этом не смыслят, доктрина была сложная. Но коммунизм — не вера; в противоположность католицизму он основан на глубоком понимании реальности, материального мира.

Берни ворочался на нарах. Он пытался не думать о Барбаре. Мысли о ней причиняли слишком сильную боль, но ее лицо до сих пор иногда вставало у него перед глазами. Воспоминания о Барбаре неизменно вызывали у него чувство вины. Он ее бросил. Берни представлял, что она вернулась в Англию или в Швейцарию и теперь живет в окружении фашистских государств. Бывало, он говорил, что она ничего не понимает, сегодня же задумался: а сам-то он много смыслит? Берни вызвал в памяти образ, которым давно стал успокаиваться, он часто делал так, когда не мог заснуть. Это была сцена из кинохроники, которую он видел в Лондоне: тракторы едут по бескрайним русским полям пшеницы, а за ними идут поющие работники и собирают скошенные колосья.

Глава 29

Рано утром Сэнди заехал за Гарри. Был холодный ясный день, солнце стояло низко на ярко-голубом небе. Сэнди вылез из своего «паккарда» и пожал Гарри руку. Он был в теплом пальто из верблюжьей шерсти и шелковом шарфе, смазанные маслом волосы блестели в солнечных лучах. Вид он имел довольный, ранний выезд явно взбодрил его.

— Фантастическое утро! — воскликнул Сэнди, глядя на небо. — Зимой такое бывает не часто.

Они ехали на северо-восток от Мадрида, поднимались в горы Гвадаррама.

— Не хочешь как-нибудь снова зайти к нам пообедать? — спросил Сэнди. — Только мы и Барбара. Она все еще немного не в духе. Я подумал, это подняло бы ей настроение.

— Было бы здорово. — Гарри сделал глубокий вдох. — Благодарю тебя за то, что берешь меня в дело.

— Не стоит, — покровительственно ответил Сэнди и улыбнулся.

Наконец добрались до перевала. Возвышавшиеся по сторонам от них горные вершины уже покрылись снегом. Потом начался спуск, они проехали вдоль голых коричневых полей, миновали Сеговию и повернули на запад, к Санта-Мария-ла-Реал. Машин было мало, сельская местность — тихая и пустынная. Картина напомнила Гарри день приезда, путь в Мадрид с Толхерстом.

Через час Сэнди свернул на пыльную грунтовую дорогу, которая петляла между низкими холмами.

— Боюсь, сейчас нам немного порастрясет кости. До прииска еще полчаса ехать.

На дороге тяжелые телеги оставили глубокие колеи, поверх них отпечатались следы ослиных копыт. Машина дергалась и дребезжала. Сэнди уверенно держал руль.

— С момента нашей встречи я все вспоминаю Руквуд, — задумчиво проговорил он. — Пайпер вернулся в наш кабинет, после того как меня выгнали? Ты писал мне.

— Да.

— Могу поспорить, он считал это своей победой.

— Навряд ли. Насколько я помню, он вообще не упоминал о тебе.

— Неудивительно, что он стал коммунистом, в нем всегда была эта фанатичная жилка. Бывало, смотрел на меня так, будто с превеликим удовольствием поставил бы к стенке. — Сэнди покачал головой. — Знаешь, коммунисты и сейчас серьезная угроза миру. Это с Россией Англии нужно воевать, а не с Германией. Я надеялся, что после Мюнхена так и будет.

— Фашизм и коммунизм друг друга стоят, — возразил Гарри.

— Да брось! По крайней мере, при диктатуре правых о людях вроде нас заботятся, пока мы равняем носки ботинок с линией партии. Тут нет почти никаких налогов на доходы. Хотя, признаюсь, иметь дело с бюрократией — та еще морока. Но все же правительство должно показывать людям, кто за что отвечает. Пусть думает, как заставить всех исполнять предписания, учит испанцев порядку и послушанию.

— Но бюрократия совершенно коррумпирована.

— Это Испания, Гарри. — Сэнди посмотрел на него с сочувственной иронией. — Ты до сих пор в душе выпускник Руквуда? Все еще веришь в этот кодекс чести?

— Раньше верил. Теперь не знаю толком, кто я.

— А я тогда восхищался тобой. Но это все мальчишество, Гарри, а не реальная жизнь. Полагаю, в академической среде ты от нее тоже защищен.

— Ты прав. Но здесь у меня кое на что открылись глаза.

— Здесь — в реальном мире?

— Можно сказать и так.

— Нам всем сейчас нужно обеспечить себе будущее, Гарри. И я помогу тебе, если позволишь. — Сэнди как будто искал одобрения, такая нотка проскользнула в его голосе. — Ничего для этого нет лучше золота, особенно в наши дни. Ну вот мы и приехали.

Впереди за высоким забором из колючей проволоки лежал довольно большой покатый участок земли. В желтом грунте были выкопаны глубокие ямы, некоторые наполовину заполнены водой. Рядом стояли две механические землеройные машины. Дорога упиралась в ворота, к которым с внутренней стороны примыкал деревянный сарай. Еще два находились на небольшом расстоянии от первого, было тут и каменное строение, довольно большое. У ворот висела табличка: «„Нуэвас инициативас“. Не входить. Финансируется Министерством горной промышленности».

Сэнди нажал на гудок, из сарая выскочил худой старик и открыл ворота. Он поприветствовал Сэнди, когда машина въехала внутрь и остановилась. Они вылезли наружу. Холодный ветер стегал их по щекам. Гарри надвинул ниже шляпу, поднял воротник.

— Все хорошо, Артуро? — обратился к сторожу Сэнди.

— Sí, сеньор Форсайт. Сеньор Отеро здесь, он в кабинете.

Сторож разговаривал и держался очень почтительно.

«Так ведут себя сотрудники по отношению к боссу, — подумал Гарри. — Сэнди — и вдруг босс, начальник. Вот странно!»

Сэнди указал рукой вдаль: в низине между холмами виднелась порядочного размера ферма, окруженная тополями. Вокруг нее на поле пасся скот.

— Мы хотим купить ее. Альберто тайком побывал там, взял несколько образцов почвы. Кстати, теперь он рад твоему приезду. Я убедил его. Он сомневался, стоит ли доверять человеку из посольства, но я сказал, что твое слово крепкое, ты не проболтаешься.

— Спасибо.

Гарри ощутил укол вины и сосредоточился на словах Сэнди.

— Золотая жила проходит прямо под этой фермой и даже становится там богаче. Хозяин выращивает быков для корриды. Он не слишком умен и не просек, чем мы тут занимаемся. Думаю, мы убедим его продать землю. — Сэнди вдруг рассмеялся, глядя на поле. — Ну разве это не восхитительно? Все лежит там. Иногда я сам не могу в это поверить. И мы получим этот участок, не беспокойся. Я обещал фермеру заплатить наличными, он сможет переехать с дочерью в Сеговию и там поселиться. — Сэнди повернулся к Гарри. — Иногда мне неплохо удается убеждать людей. Я чую, чего они хотят, и помахиваю этим у них перед носом, а они смотрят на вещи моими глазами. — Он снова улыбнулся.

Гарри поднял из-под ног ком желтой земли. Он походил на землю из канистры в кабинете Сэнди, только был холодный и крошился в руках.

— Пойдем выпьем по чашке кофе в кабинете, согреемся, — сказал Сэнди, хлопнув Гарри по плечу, и повел его к ближайшему сараю. — Сегодня тут никого, только охрана.

Кабинет был обставлен по-спартански — стол и несколько складных стульев. На стене — картинка с танцовщицей фламенко, над столом, за которым сидел и читал отчет Отеро, — фотография Франко. Когда гости вошли, Отеро встал и пожал Гарри руку, улыбнулся и в целом держался гораздо дружелюбнее, чем несколько дней назад.

— Сеньор Бретт, добро пожаловать, спасибо, что приехали, а путь неблизкий. Хотите кофе?

— Спасибо, Альберто, — ответил Сэнди. — Мы отморозили cojones[60]. Садись, Гарри.

Геолог завозился с чайником у стоявшей в углу газовой плитки. Сэнди примостился на краешке стола и закурил сигарету. Потом взял в руки документ, который изучал Отеро:

— Это отчет о последних образцах?

— Да. Результаты хорошие. Участок у реки — один из лучших… Боюсь, у нас только сухое молоко, сеньор Бретт.

— Ничего. Это большой участок.

— Да. Но земля, которой мы владеем, уже тщательно изучена. — Он посмотрел на Гарри. — Новые образцы с соседней фермы.

Отеро подал гостям кружки с кофе и сел.

— Такая досада! Мы не можем начать разработку, пока не получим разрешение министерства. По испанским законам минералы, находящиеся в земле, принадлежат правительству, так что речь идет о правах на добычу. Министерство требует все больше образцов, а это стоит денег, и нам нужны средства на покупку фермы. В принципе у нас есть поддержка генералиссимуса, но министерство предостерегает его, и он к ним прислушивается после прошлогоднего фиаско Бадахоса.

— Если Мадрид даст согласие и вы получите ферму, сколько сможете заработать? Скажем, за год? — уточнил Гарри.

— Вот это вопрос! — засмеялся Сэнди.

— Точно не определишь, — понимающе кивнув, сказал Отеро, — но я бы ответил, двадцать миллионов песет. Когда участок на ферме будет задействован на полную, кто знает… Тридцать? Сорок?

— Это больше миллиона фунтов за первый год, — добавил Сэнди. — Если ты купишь три процента акций, то получишь пятнадцать тысяч фунтов стерлингов на пятьсот вложенных. Тридцать, если вложишь тысячу.

Гарри отхлебнул кофе. Он был горький, на поверхности плавали комочки нерастворившегося сухого молока. Сэнди и Отеро глядели на него, дым струился вверх от их сигарет.

— Это большие деньги, — наконец проговорил Гарри.

— Вы, англичане, вечно юлите, — усмехнулся Отеро.

— Особенно Гарри. — Сэнди засмеялся и встал. — Пойдем, мы покажем тебе прииск.

Его провели по всему участку, объяснили, как легкие различия в цвете почвы указывают на разное содержание в ней золота. Вся земля была пронизана небольшими круглыми отверстиями. Отеро объяснил, что оттуда брали образцы. Появились облака и погнались друг за другом по небу.

— Давайте заглянем в лабораторию, — предложил Сэнди. — Как у тебя сейчас со слухом? Кажется, все в порядке.

— Да, слух почти вернулся в норму.

— Гарри повредил ухо в Дюнкерке, Альберто. В Битве за Францию.

— Вот как. — Геолог сочувственно склонил голову набок.

Они дошли до сарая-лаборатории. Внутри стоял резкий запах химикатов. На длинных скамьях лежали стеклянные светофильтры, стояли большие металлические сковороды и поддоны с какой-то прозрачной жидкостью и желтой землей.

— Серная кислота, — пояснил Сэнди. — Помнишь ее по вонючим урокам в школе? Не прикасайся к этим банкам.

Гарри провели по лаборатории. Отеро описывал процесс извлечения золота из руды. Гарри слушал вполуха. Когда они вышли наружу, он снова посмотрел на каменное здание, маленькие окошки в нем были заколочены досками.

— Что это?

— Мы держим там руду, подготовленную ко второму этапу очистки. Она слишком ценная. Нельзя оставлять ее где попало. Ключ в кабинете, но можешь заглянуть в окно, если хочешь.

Внутри было темно, но Гарри различил лабораторное оборудование. Еще там стояло несколько широких корзин, большинство до верха заполнены мелкоразмолотой желтой землей.

Они вернулись в кабинет, где Отеро все так же гостеприимно приготовил еще кофе.

— У меня есть опыт работы на золотых месторождениях в Южной Африке. Интересное было место для молодого геолога. Там я немного научился английскому языку, но теперь уже все забыл. — Он робко, будто извиняясь, улыбнулся.

— И как этот прииск в сравнении с южноафриканскими?

— Гораздо меньше, конечно. — Отеро сел за стол. — Месторождения в Витватерсранде — самые крупные в мире. Но руда там бедная и жилы залегают глубоко. Здесь руда богатая и залегает на поверхности или чуть под ней.

— Этого достаточно, чтобы обеспечить Испании значительные запасы золота?

— Достаточно ли серьезное значение они будут иметь для страны? Да.

Сэнди посмотрел на Гарри поверх чашки:

— И что ты скажешь?

— Я заинтересован. Но хотел бы проконсультироваться со своим банковским управляющим в Лондоне, написать ему. В самых общих чертах — об инвестировании в золотой прииск с доказанными запасами. Я не буду обсуждать, где он находится, сравнивать его с другими и так далее.

— Придется перед отправкой показать письмо нам, — сказал Сэнди. — Серьезно, это секретный проект.

Отеро посмотрел на Гарри с неприязнью, которую тот хорошо помнил:

— Как мы говорили, в посольстве никто не должен знать. Ваше письмо в Англию может быть вскрыто.

— Нет, если я отправлю его дипломатической почтой. Но я не возражаю, чтобы вы взглянули.

— Банковский управляющий скажет, что это рискованная инвестиция, — предупредил Сэнди.

Гарри улыбнулся:

— Я вовсе не обязательно воспользуюсь его советом. — Он покачал головой. — Три процента от миллиона.

— В первый год. — Сэнди сделал паузу, чтобы дать время Гарри осмыслить сказанное.

«Возможно, стали бы моими, если бы я за вами не шпионил», — подумал Гарри; ему вдруг захотелось смеяться.

Сэнди хлопнул себя по коленям и встал:

— Отлично! Мне пора возвращаться. Сегодня у меня ужин с Себастьяном.

Отеро еще раз улыбнулся, пожимая руку Гарри:

— Надеюсь, вы присоединитесь к нам, сеньор. Сейчас самое время для инвестиций. Тысяча фунтов нам очень пригодится, помешает министерству раздавить нас. А для вас… — он взмахнул рукой, — это возможности… — Отеро многозначительно приподнял брови.

Пока Сэнди и Гарри шли к воротам, дверь привратницкой отворилась. Появился другой человек, маленький и худой. К своему изумлению, Гарри узнал в нем бывшего сослуживца Маэстре, компаньона Милагрос.

— Лейтенант Гомес, — не задумываясь, произнес он. — Buenos días.

— Buen’día, — буркнул тот.

На лице у него было бесстрастное солдатское выражение, однако полный муки умоляющий взгляд заставил Гарри умолкнуть. Сердце у него упало, он понял, что совершил ошибку, причем очень серьезную.

— Вы знакомы? — резко спросил Сэнди.

— Да, мы встречались… недавно на одном приеме.

— Sí, señor, именно на приеме.

Гомес открыл ворота и отвернулся, ожидая, когда машина проедет. Сэнди наблюдал за ним в боковое зеркало, пока лейтенант не скрылся в сарае.

— Это наш новый привратник. Только что приступил к работе. — Сэнди говорил тихо, будто вел непринужденную беседу. — Как ты с ним познакомился?

— На приеме, на одном вечере.

— Ты познакомился с привратником на приеме?

— Он прислуживал, слуга. Семейный дворецкий или что-то в этом роде. Вероятно, его поймали за воровством ложек. — Гарри засмеялся.

Сэнди немного помолчал, нахмурился:

— На вечере у генерала Маэстре, о котором ты рассказывал? В честь его дочери?

«Черт! — подумал Гарри. — Черт! Как быстро он соображает».

При Сэнди он упоминал только о приеме Маэстре, и тот все запомнил. Еще бы, ведь генерал — его враг. Сэнди все смотрел на охранника в зеркало.

— Да. Когда я потом водил дочь Маэстре в Прадо, он забирал ее. Как я сказал, его, вероятно, уволили.

— Вероятно. — Сэнди помолчал. — Он пришел и представился безработным фронтовиком.

— Если его уволили, ему нужно было как-то объяснить отсутствие рекомендаций.

— Виделся еще с дочерью генерала? — беззаботным тоном спросил Сэнди.

— Нет. Я говорил, она не в моем вкусе. Я познакомился кое с кем еще, — добавил Гарри, чтобы отвлечь Сэнди.

Однако тот лишь молча кивнул. Теперь он хмурился и о чем-то размышлял.

«Маэстре приставил сюда Гомеса как шпиона, а я его выдал. Черт! Черт!» — подумал Гарри.

Они проезжали через какую-то деревню. Сэнди притормозил у бара. Снаружи стояли два осла, привязанные к перилам.

— Подождешь минутку, Гарри? — спросил он. — Мне нужно быстренько позвонить, забыл кое-что.

Гарри остался в машине, а Сэнди вошел в бар. Ослы на привязи навели его на мысли о Диком Западе. Перестрелки на заре. Что они сделают с Гомесом? Ставки были очень высоки. Гарри сглотнул. Действительно ли Маэстре послал своего человека сюда шпионить? Двое оборванных детей стояли и глазели на большую американскую машину. Он махнул рукой, и они убежали, сверкая голыми пятками и поскальзываясь в грязи.

Появился Сэнди. Лицо у него было застывшее и холодное, как в тот день, когда его отходили палкой в классе и он начал планировать свою месть Тейлору. Сэнди открыл дверцу машины, и его черты смягчились, он улыбнулся. Залез внутрь и сказал, заводя мотор:

— Расскажи-ка мне поподробнее об этой девушке.

Гарри рассказал — как спас незнакомца от стаи собак и познакомился с его сестрой. Лучшая ложь недалека от правды. Сэнди улыбался и кивал, но перед мысленным взором Гарри стояло его застывшее лицо, когда он возвращался к машине. Он звонил Отеро, наверняка. Гарри понял, что ошибся в отношении Сэнди, зря он считал, что тот не имеет представления об ужасах вроде Дюнкерка. Сэнди о них знал и сам был способен совершать кошмарные вещи, как тогда в школе. Ему было плевать.

Глава 30

Было условлено, что по возвращении с прииска Гарри сразу явится с докладом в посольство. Он попросил Сэнди высадить его у дома, сказал, что ему нужно перевести один документ, но, как только машина скрылась за углом, снова вышел, вскочил в трамвай и поехал на улицу Фернандо-дель-Санто.

Толхерст сидел в своем кабинете и читал «Таймс» четырехдневной давности. Электричество отключили, и он надел толстый свитер с ярким узором. Это придавало ему моложавый вид, он напоминал пухлого школьника. Махнув Гарри рукой, Толхерст нетерпеливо спросил:

— Ну как все прошло?

— Там действительно есть прииск. — Гарри сел и глубоко вдохнул. — Но кое-что пошло не так.

Круглое лицо Толхерста как будто сузилось.

— Что? Он тебе не доверяет?

— Нет. Показал мне прииск. Он находится рядом с Сеговией, занимает довольно большую территорию, хотя добыча пока еще на начальной стадии. Отеро был там, на этот раз вел себя дружелюбно.

— И?..

— Когда мы уезжали, вышел охранник открыть ворота, и я узнал его. Это был Гомес. Он работает на Маэстре. Помнишь, мы познакомились с ним на приеме?

— Да, его старый ординарец или что-то в этом роде.

— Не подумав, я с ним поздоровался. Он меня признал, но я видел, что он испугался.

— Черт! Как отреагировал Форсайт?

— Сразу зацепился за это, спросил, откуда я знаю Гомеса.

— Ты ему рассказал?

— Да. Извини, Саймон, я… растерялся, не придумал, что соврать. Я сказал, что он работал у Маэстре, мол, вероятно, его уволили. Больше мне ничего в голову не пришло.

— Проклятье! — Толхерст взял карандаш и стал вертеть его в руках.

Гарри страшно разозлился на себя, ужаснувшись тому, какие последствия его промашка может иметь для Гомеса.

— Сэнди явно забеспокоился. Он остановился в одной деревне, сказав, что ему нужно позвонить. А когда вернулся, выглядел мрачным. Думаю, он говорил с Отеро. Саймон, как связан со всем этим Маэстре?

Толхерст закусил губу.

— Я не в курсе. Но он замешан в большинстве баталий между монархистами и фалангистами. Мы знали, что он состоит в комитете, который ведет дело о золотом прииске, но капитан не смог ничего от него добиться. Он молчит, когда считает, что речь идет о национальных интересах Испании.

«Значит, рыцари Святого Георгия тут вам не помогут», — подумал Гарри.

— Не надо было здороваться с человеком, который, как тебе известно, работает на генерала! — резко сказал Толхерст. — Следовало догадаться, что он может быть заслан.

— Мне до сих пор не приходилось так с ходу включаться в ситуацию. Прости. Я был сосредоточен на осмотре места, старательно изображал из себя честного инвестора.

Толхерст отложил карандаш:

— Форсайт сообразит, что Маэстре не стал бы просто так увольнять бывшего ординарца, которому доверил быть компаньоном своей дочери. Боже, Гарри, надо же так облажаться! — Он оперся на стол обеими руками и неохотно поднялся. — Придется доложить капитану. Они с сэром Сэмом вечером отправляют дипломатическую почту. Жди здесь.

Он ушел, а Гарри остался и сидел, с несчастным видом глядя в окно. По улице на маленьком осле ехал какой-то человек, его ноги почти касались земли. К спине осла были приторочены большие вязанки дров. Гарри удивился, какой тяжелый груз тащит такая маленькая животинка. Как только у нее не переломится позвоночник?

В коридоре послышались быстрые шаги. Гарри встал, а Толхерст открыл и придержал дверь для Хиллгарта, имевшего весьма мрачный вид. За ним следовал посол. Худое лицо Хора побагровело от ярости. Он кинулся в кресло Толхерста, сердито сверкая глазами.

— Вы чертов идиот, Бретт! — бросил Хиллгарт. — Что на вас нашло?

— Простите, сэр, я не знал, что Маэстре…

Хор обратился к Хиллгарту тоном, который резал как нож:

— Алан, я предупреждал вас, что это рискованное дело. Я уже говорил: никаких тайных операций, мы должны собирать разведсведения, ничего больше. Мы не какое-нибудь чертово УСО[61]. Но нет, как же, вам с Уинстоном подавай приключений! Теперь мы, вероятно, испортим отношения со всеми монархическими фракциями благодаря этому идиоту. — Он махнул на Гарри, будто отгонял от себя назойливую муху.

— Бросьте, Сэм, Маэстре должен был сказать нам, что ведет свою игру.

— С чего бы? Это его страна, черт возьми! Почему он должен посвящать шпиона в контролируемый Фалангой проект? — Хор приложил ко лбу трясущуюся от гнева руку. — Маэстре — один из наших лучших источников информации. Я обливался кровавым потом последние пять месяцев, чтобы показать монархистам: у нас общие интересы, Англия им не угрожает. Я пытался убедить Уинстона, что нужно подавать дружественные сигналы по поводу Гибралтара и отбросить глупости Негрина. Вам известно, чем еще я занимался. А теперь они узнают, что мы проводим тайную операцию, которая к тому же идет вразрез с их собственной, несмотря на все мои заверения о поддержке.

— Если с этим Гомесом что-нибудь случится, — вставил Хиллгарт, — никто не свяжет это с нами.

— Не будьте дураком! Если у Маэстре был свой человек на прииске, он наверняка совал нос и в документы. Это первое, что он сделал бы. А если там есть упоминание о потенциальном инвесторе по фамилии Бретт, эсквайре, переводчике дипломатической службы его величества? — Лицо Хора, и без того худое, осунулось, он выглядел изможденным. — Полагаю, мне следует позвонить Маэстре и предупредить его, дабы уменьшить масштаб разрушений.

— Простите, сэр, — осмелился подать голос Гарри. — Если бы я знал…

Хор сурово глянул на Гарри, его верхняя губа приподнялась, обнажив мелкие белые зубы.

— Если бы вы знали? Это не ваше дело, черт возьми, — знать! Ваше дело — быть начеку и принимать мячи. — Он повернулся к Хиллгарту. — Вы лучше все бросьте. Отправьте этого дурака домой, пусть идет воевать с итальянцами в Северной Африке. Я говорил: если нам нужен Форсайт, лучше обратиться к нему напрямик и подкупить без всей этой авантюристской чуши.

Хиллгарт заговорил спокойно, хотя в его голосе слышался подавленный гнев:

— Посол, мы сошлись на том, что поступать так слишком рискованно, пока нам неизвестно, насколько важен этот проект для Форсайта. Теперь мы это знаем. Знаем, как он важен. И Бретт не провалился. Он сказал Форсайту, что знаком с человеком Маэстре, это может только усилить доверие к нему.

— Я должен позвонить Маэстре. — Хор встал. — Поговорим позже.

Толхерст поспешил открыть ему дверь. Проходя мимо, посол сверкнул на него взглядом и бросил:

— Вам следовало лучше все продумать, Толхерст. Хиллгарт, вы нужны мне, будете присутствовать при этом звонке.

Толхерст медленно закрыл за ними дверь.

— Иди, пожалуй, домой, Гарри. Они будут обсуждать это весь вечер.

— Сегодня я собирался в театр. На «Макбета». Это ничего?

— Думаю, да.

— Толли, что имел в виду Хор, когда сказал, что вам следовало лучше все продумать?

— Я слежу за тобой, Гарри, — криво усмехнулся Толхерст. — Наблюдаю, как у тебя идут дела, и отчитываюсь перед капитаном Хиллгартом. У каждого неопытного шпиона есть наблюдатель, и я — твой.

— А-а-а, — недоуменно протянул Гарри, однако быстро сообразил, что к чему, и испытал тяжелое разочарование.

— Я говорил, что у тебя все идет хорошо. Хиллгарт проявлял нетерпение, но я уверял его, что ты ведешь игру с Форсайтом осторожно. Так и было до сего дня. Но на этой работе нельзя допускать ошибок, нет.

— Ох…

— Я не думал, что ты так обделаешься. В том-то и проблема: если тебе кто-то нравится, невольно склоняешься в его пользу. — Толхерст с возмущением посмотрел на Гарри. — Ты лучше иди. Не попадайся Хиллгарту на глаза. Я позвоню, когда ты нам понадобишься.



В театр Гарри опоздал. Несколько часов он кружил по квартире, обдумывая свою ошибку, злость Хора и Хиллгарта, признание Толхерста в том, что он в некотором роде шпионил за ним.

«Я не создан для этого, — подумал Гарри, — и никогда к такому не стремился».

Если его отправят домой, он не расстроится, пусть даже на него падет клеймо позора. Он будет рад никогда больше не видеть Сэнди. Но мысли о Гомесе не покидали его, то и дело он вспоминал страх, вспыхнувший в глазах старого служаки.