Тут послышались причитания Ирки:

– Ой, ой, ой, что ж за дела такие? Вася, ну ты где ходишь-то?!

Ирка сунула мне в нос салфетку, под язык таблетку и заставила своего очередного хахаля из числа постоянных гостей подбросить меня до дома. На выходе из машины я столкнулась с тетей Машей с первого этажа, которой, конечно же, в шесть утра в квартире не сиделось. Я поздоровалась, выдавив наглую ухмылку, а она только глаза закатила.

Мама запричитала с порога:

– Уходить тебе оттуда надо!

– Куда? На Автозаводское?

Она возьми и ляпни:

– Мне как соседям в глаза смотреть? Что люди скажут? Что дочь у меня… прости господи!

Господа матушка поминала всё чаще – и всё больше не к месту. Недавно она взялась изгонять из бабушки бесов, пока я не пригрозила выкинуть из дома всё множащиеся иконы: бабушка – атеистка, и такого мракобесия в жизни бы не потерпела.

Я смачно сморкнулась, бросила на стол раскрасневшиеся салфетки и, глядя на то, как мама морщится, передумала ее жалеть:

– Мне вот всю школу говорили, что мать у меня подстилка. Ничего, пережила. Хоть запомнила, как твоего цыгана звали-то? Или у тебя их много было?

Она замахнулась. Честное слово, замахнулась, я ее почти зауважала в этот момент. Но ей, как всегда, не хватило смелости довести дело до конца, так что она прижала руку к груди и всхлипнула, а потом, завывая, ушла в свою комнату, долбанув для острастки дверью.

Я же приползла к бабушке, разложила свою раскладушку боком к кровати и легла, прижавшись гудящей головой к ссохшейся ладони. Бабушкино когда-то крепкое, дородное тело всё уменьшалось, а вместе с ним как будто иссякала та сила, которая всегда подпитывала меня. И я обижалась на нее за это – знала, что не права, но всё равно обижалась. Бабушка сбежала от нас в свою болезнь, бабушка бросила меня в беде одну, бабушка бросила меня в «Баттерфляй». Я водила пальцем по деревьям на фотообоях и вспоминала, как она велела не драться с мальчишками. Чем бы мне помог мой ум сегодня? Едва ли бы мой поклонник согласился променять минет на игру в «Что? Где? Когда?».

Не жизнь, а черный ящик.



Бабушка, бабушка, почему у тебя такая короткая память?

Чтобы не помнить дурного, внученька.



Отморозок с погрызанным ухом, к счастью, больше не появлялся, но матушка, насмотревшись дурных перестроечных фильмов, уже закусила удила – и каждый вечер скулила под дверью ванной, упрашивая меня поберечь девичью честь и сменить работу, небезосновательно полагая, что в таком месте, как «Баттерфляй», официантки зачастую «обслуживают» клиентов и за пределами ресторанного зала. Раз я не выдержала, распахнула дверь и ткнула в стежки на колготах и разведенный ацетоном лак:

– Стала бы я так жаться, а?

Она притихла, но подозревать меня в худшем не перестала. Порой мне казалось, что для нее это очередная роль – скажем, Катерины Ивановны, оплакивающей Сонечку, которая тащит на своем горбу всё беспутное семейство.

Когда бабушка умерла, оправдывать ночную работу стало нечем. Да и мне вконец осточертел «Баттерфляй» с наглыми мужиками, которые, как и моя мама, считали, что официантка идет к бутылке в закусь. Мама звала меня с нового учебного года в школу учителем ритмики, да только ей самой зарплату задерживали уже полгода, так что перебивалась она всё больше шитьем на заказ.

И тут повезло: соседкина дочка уходила в декрет и искала себе замену в кафе-мороженое. «Сказка» располагалась около центрального парка и была нейтральной территорией. Кафе детское, публика приличная, держать руки при себе умеет. И всё равно я первое время по привычке шарахалась от мужчин: близко не подходила, низко не наклонялась, лишний раз не улыбалась. Да только бывали у нас всё больше мамы с детьми, так что я успокоилась и в целом прониклась к миру неоправданно великим доверием.

Как-то раз Толик, наш второй официант, сказал почти с завистью:

– Конечно, тебя дети любят. Ты сама как принцесса. Чернявая такая, глазастая, как из мультика про Алладина.

Вечером я покрутилась перед зеркалом, повязала голубую ленту на голову и поняла, что Толик прав. Вытряхнула с антресолей костюмы для выступлений, показала маме картинки и велела перешить по образцу. Теперь по выходным я стала одеваться то Красной Шапочкой, то Белоснежкой, то Жасмин. Малышня просилась в «Сказку» сама, мама отрекламировала нас в школе, родители приходили справлять детские дни рождения, – так что и выручки, и чаевых поприбавилось.

В декабре после очередного детского праздника ко мне подошла Светлана, наша постоянная клиентка, мать мальчишек-близнецов. Попросила приехать Снегурочкой на частный утренник у них дома.

– Так у меня колорит не очень подходит…

Светлана махнула рукой.

– Бросьте, вы хоть девушка приличная, да и дети вас любят. А эти колоритные с Дедом Морозом набухаются вечно, а потом к мужикам на колени лезут. Не праздник, а стыдобища.

Светлана протянула мне аванс и озвучила сумму за час, развеяв всякие сомнения: хватило бы не только стол накрыть к Новому году, но и обновить мне зимние сапоги, а маме пальто.

Это было 25 декабря, заграничное Рождество, как сейчас помню. Вьюжило, я стояла на автобусной остановке, где из трех стен потерялись две, и куталась в куцую снегуркину шубейку (взяла напрокат и натянула поверх куртки для тепла). Накладную белобрысую косу припорошило снегом, а во что превратились мои голубые тени и тушь, я и представить боялась. Ловить машину в таком виде я не рискнула, дождалась автобуса. Когда наконец добралась до частного сектора на берегу Волги, где жила Светлана, на входе в особняк меня встретили трехметровый забор и почти того же размера парень.

– Кто?

– Снегурочка. Агния Вдовина.

Меня обыскал второй охранник – суровый, наголо бритый парень. Работал деловито, без наглецы, что мне понравилось. Он забрал мой паспорт, что мне уже не понравилось, и пообещал отдать на выходе. Но, оказавшись в холле, я тут же забыла о паспорте: мрамор, витражи, хрустальные люстры, бесконечные статуэтки всех мастей, портреты владельцев в образе императорской семьи – всё прямо-таки кричало о том, насколько недавно разбогатели владельцы.

– Впечатляет, да? Я здесь сама всё обустраивала.

Светлана выглядела довольной, а я постаралась изобразить восхищение. В комнате, которая служила и по праву называлась здесь залом, меня уже ждали стайка дошколят и трое женщин. Две из них – по виду ровесницы Светланы, за двадцать пять, а вот третья, размалеванная грудастая блондинка, представившаяся Леной, казалась совсем школьницей. Я не стала гадать, мать она кому-то или сестра, и занялась тем, ради чего меня, собственно, и позвали: танцы, конкурсы, стихи, загадки. Отведенный час близился к концу, я вытащила мешок и уже потянулась за первым подарком, как раздался звонок.

Светлана нахмурилась:

– Мы вроде бы никого больше не ждем.

– Светлана Дмитриевна, там Бес… – охранник запнулся, – Пал Борисыч приехал.

– Принесла его нелегкая, – прошипела Светлана. – Чего ему надо опять?

– Он это… шумит…

Светлана нервно кивнула мне, велев продолжать, а сама ушла. Через пару минут в холле послышался мат и мужской хохот.

– Не ходи туда, – раздался писк Светланы, но, как быстро стало очевидно, Пал Борисычу на протесты Светланы было плевать, так что в следующее мгновение он предстал пред нашими очами.

Был он низкоросл и угрожающе волосат, что разглядеть было просто, потому что он не особо потрудился с одеванием: ремень недозастегнут, рубаха расстегнута почти полностью, несмотря на минус двадцать пять за окном. Волосатость его имела какие-то неприличные масштабы: даже пальцы рук, щедро украшенные печатками, оказались покрыты черными кудрями. Помимо этого, в его облике настораживала какая-то неправильность, асимметричность: поняла я это, когда увидела, что из одного уха толчала цыганская золотая серьга, а вот второе выглядело покоцанным, как у нашего одичалого Графа, который теперь то и дело дрался за расположение кошек по весне.

Пал Борисыч оглядел нашу компанию, заржал и ткнул в меня пальцем:

– А че у вас Снегурка черножопая?

– Паша, – прошипела Светлана, – уходи отсюда.

Паша плюхнулся на кожаный диван рядом со мной и похлопал по подлокотнику. Я этот призыв проигнорировала, а он заграбастал мою белобрысую косу и притянул к себе. Пьяным он не казался, но глаза в кучку собрать не мог.

Светлана попыталась отодрать его руку от моей косы, но в итоге лишь стащила с меня парик, и забормотала:

– Агния, вы простите, пожалуйста. Паша – брат моего мужа. Боря сейчас в отъезде просто…

Паша заржал, обнажив золотые зубы в нижнем ряду.

– В командировке, ебана! Еще полгода отдыхать будет.

– Паша, не ругайся при детях.

Он вскочил, схватил стакан и запустил его в стену.

– А то что, слышь? Хочу и ругаюсь! Чей дом? Мой дом – ясно тебе?! Щас вот выпру тебя, пацанов себе заберу – Борька и слова не скажет, слышишь? На мороз голожопая пойдешь, мисска города ты наша. Кто в твою миску только не совал…

Светлана сделала знак женщинам уводить детей. Я тоже встала, но, к несчастью, уже успела привлечь внимание Павла.

– А ты куда?

– На работу.

– На панель? Рановато выходишь, Снегурка.

– В кафе. Я официантка.

Он прищурился, снова заграбастал мои волосы, только теперь уже настоящие.

– Слышь, Снегурка, а откуда я тебя знаю?

Я попыталась качнуть головой, но это оказалось не так уж и просто. Он дернул за волосы уже сильнее.

– Где стояла, а?

– Я не стояла!

– Паш, она не из твоих шлюх. В «Сказке» работает. Отпусти ее.

Он покрутил меня за подбородок, потом резко закопался носом в волосы и вдохнул, а я сидела, едва дыша, и уже догадывалась, какое внезапное открытие может ждать Павла.

– Рожа у тебя больно знакомая.

– Говорят, я на актрису похожа – Самохину Анну, – я зачастила. – В «Узнике замка Иф» Мерседес играла, вы смотрели? Мы вот с мамой в кино ходили, очень понравилось…

Я уже видела, как сузились его глаза, и не смогла удержаться, чтобы не отвести свои.

– «Баттерфляй», – он повернулся к Светлане. – Эта сука меня обобрала.

– Что? – мы воскликнули со Светланой одновременно.

– Думала, не вспомню? Клофелинщица твоя Снегурка. В туалет меня утащила и на бабки развела, – Павел посерьезнел и схватил меня за локоток. – Поехали.

– Я никуда с вами…

Павлу надоело со мной церемониться, и он со всей дури врезал мне в бок, так, что я задохнулась.

– Паша! – верещала Светлана, пока он тащил меня к выходу. Охрану, впрочем, она так и не позвала.

Паша, несмотря на свою компактность, оказался крепким парнем, так что вырваться я не могла. Он впихнул меня на заднее сидение машины, врезав для профилактики еще пару раз, и погнал. Ехали мы недолго – вскоре остановились около другого особняка, куда скромнее прежнего. Он затащил меня в дом и, заехав еще раз в ухо, швырнул на пол.

– Отдыхай пока.

И тут же схватился за телефон:

– Слышь, Кощей, нашел я ту шлюху из «Баттерфляя». А я тебе говорил, не заезжая она. Да она, она это. Ну че ты пиздишь, приезжай ко мне, сам увидишь.

Бросил трубку, а я залепетала:

– Слушайте, я правда не понимаю, о чем вы говорите.

– Че тут понимать. Отрабатывать будешь.

– Я у вас ничего не брала, правда!

Он намотал мои волосы на кулак и дернул вверх.

– Слышь, хочешь я тебе рожу порежу?

– Не хочу, – я пискнула. – Можно мне в туалет? Приведу себя в порядок. Подготовлюсь. Чтоб в лучшем виде всё, да?

– Только недолго. И это… шубу свою блядскую оставь, Снегурка.

Он провел меня на второй этаж, открыл первую дверь сбоку от лестницы и впихнул внутрь. Снаружи провернулся ключ.

Я оказалась в просторной ванной комнате с душевой кабиной. Окна не было, зеркал тоже. На полке шампунь да пластмассовый стаканчик с зубной пастой и щеткой. Не затыкаю же я его насмерть? Дрянь дело. Я открыла холодную воду на полную и вцепилась в раковину, думая только о том, какая же я дура, вся в мать, и чего я всё это время ждала, неужели того, чтобы попасть в лапы вот такого Беса, да еще и его дружка, который вот-вот нагрянет, а может, и не один…



Бабушка, бабушка, что делать, если встретила волка?

Искать лесоруба, внученька.



Я сунула ладони под воду и тут же отдернула: лился чистый кипяток. Тут я наконец сообразила. Взяла с полки стакан, набрала воды и разлила перед дверью. Затем набрала еще один, стащила шубу, встала сбоку от двери и медленно опустила ручку.

– Ты там всё?

– Да.

Замок провернулся, дверь распахнулась – и я плеснула Бесу в рожу кипятком, отскочив в сторону.

– Ах ты су-у-ка, – он взвыл и попытался меня схватить, но я накинула шубу ему на голову и толкнула вглубь ванной. Он поскользнулся на мокром полу и рухнул, я захлопнула дверь, провернула ключ и со всей дури припустила ко входу.

Только я взялась за ручку, как дверь открылась – и я вписалась в кожанку, едва не взвыв от несправедливости мироздания: вот и дружка нечистый принес!

И тут произошло странное. Парень схватил меня за руку и выдернул за порог.

– Погнали, – скомандовал он, а я так растерялась, что послушалась и прыгнула по команде в кислотно-лимонную «Ниву».

Только когда «Нива» покинула поселок, я начала соображать и рассматривать своего нежданного спасителя. Лет двадцати пяти, в спортивном костюме и хилой кожанке не по сезону (мода у них, что ли, такая?), бритый, сероглазый, узкие губы кривятся в презрительной насмешке. А с чего я, собственно, решила, что меня спасают?

– Куда мы едем? – прозвучало робко, и я разозлилась.

– Ты скажи.

– В смысле?

– В смысле, куда тебе отвезти? Как свалила-то?

Я рассказала, как дело было, а он покачал головой.

– Как же тебя так угораздило? Сначала в «Баттерфляе»…

– Я не проститутка!

Он вздохнул:

– Да знаю я, – вздохнул он. – Есть у Беса такая особенность – пить до чертей, а потом не помнить нихуя. Или еще хуже – кусками. Он как раз в этот день проигрался, вот и остался без бабок. Помнил, что «Баттерфляй», помнил, что баба ему в туалете чем-то не угодила. Ну и ухо штопали. Про ухо я ему сказал, что подрался, а про девку – что шлюха заезжая потравила и ограбила.

– Зачем?

– Затем. Заезжих искать не надо.

– Я не про то. Зачем вы мне помогаете? Что вам нужно?

– Чтобы ты мотала из города.

– С какой это стати? Это мой город, у меня здесь дед строил ГЭС вообще-то!

– Где твой дед-то сейчас?

– Умер.

– К нему хочешь?

Я тотчас вспомнила изуродованную танцовщицу, которой, по слухам, за меньшее досталось, и поежилась.

– Я в милицию пойду.

– Иди. Может, повезет. А может, сами тебя Бесу доставят. Решать тебе. До дома я тебя довезу, дальше сама. Бес меня и так заждался, а тачка приметная больно, нечего мне здесь торчать.

– А ты не можешь убедить своего друга оставить меня в покое?

– Он мне не друг.

Я усмехнулась:

– Ты под ним ходишь, вот оно что.

– Я, Снегурка, сам по себе хожу. Треплешься много, а времени у тебя в обрез. Дома есть кто из мужиков, чтоб проводил? Отец, брат?

– Нет, только мама.

– Только мама… Телефон давай, созвонюсь с ней вечерком.

– Нет.

Он фыркнул.

– Да че ты выпендриваешься, нужна ты мне больно…

– Телефона нет.

– Че так-то?

– Дорого.

Он цокнул.

– Красиво живешь.

– Нормально живу! – Тут я наконец пришла в себя и обозлилась окончательно. – Никого не трогаю хотя бы!

– Ты уже дважды тронула, Снегурка. Третьего не будет. Так что найди себе нору поглубже и не высовывайся.

И тут я вспомнила:

– У меня же паспорт забрали! Как я уеду?

Он помрачнел. Побарабанил пальцами по рулю, вздохнул и наконец вытащил связку из бардачка.

– Запоминай, – и продиктовал адрес. Потом сунул мне ключи. – Решишь рвать когти – брось в ящик почтовый. Жратва в кладовке, хватит надолго. Так что не высовывайся и жди.

– Чего ждать?

– Меня. Я попробую здесь как-то всё порешать. Без паспорта далеко не уедешь. И еще: если соседи сунутся, скажешь, что на праздники приехала, ясно? Адрес повтори.

Он перегнулся через меня и толкнул дверь.

– Топай.

Мамы дома не оказалось. Я оставила крайне расплывчатую записку, собрала сумку и, натянув шапку пониже, а капюшон поглубже, выползла из подъезда. Каждая машина вызывала подозрения, поэтому ловить попутку я не решилась, отправилась на автобусе.

Спустя сорок минут я добралась до полуострова, который появился, когда строили ГЭС. Когда-то здесь находились первые в городе СНТ, а теперь множились выпендрежные турбазы – всё из-за удачного расположения, благодаря которому вода не цвела даже в августовскую жару, а до гор было рукой подать. Коттеджи оттесняли старые дачные домики, будто спихивая их с берега в Волгу как отжившее, устаревшее вместе со всей наивной придурью социалистических мечтаний.

Нужный дом я нашла не сразу. Стемнело, свет почти нигде не горел, а фонари не работали, так что шла я почти наугад, повторяя «от лестницы вниз до конца, потом налево, направо, первый дом с краю».

Калитка примерзла, поддалась не сразу, разодрав мне перчатку. Где-то залаяла собака, вслед за ней заголосили и остальные, так что, когда я вломилась в сад, вой стоял на всю округу. Проваливаясь по колено в снег, я пробралась ко входу. На двери висел замок. Ключей было несколько, я перепробовала каждый, но впустую. Уже почти плача, снова вставила замерзшими пальцами наугад один из ключей – и дверь поддалась.

Я вломилась в дом, захлопнула дверь, плюхнулась на ледяной пол и наконец дала себе волю. Отревевшись, поняла, что если сейчас же не встану и не займусь обогревом, то утром мой негаданный спаситель найдет на пороге только хладный труп. Наверняка пошутит про Снегурку. Хотя нет, этот вряд ли станет шутить. И вряд ли стоит шутить – с ним.

Я встала, включила свет и принялась осматривать дом. К счастью, рядом с печкой уже лежала стопка газет, а у стены ровными рядами были выложены дрова. Тут же стоял «Рубин» – у нас был такой же: в последние месяцы бабушка совсем исхудала и всё время мерзла, так что приходилось ставить ей обогреватель в ноги.

В кладовке у стены выжидал мешок картошки, а на полках аккуратно расположилась консервация – от квашеной капусты до варенья. Что ж, мой друг был прав: голодная смерть мне действительно не грозила.

Я растопила печь и отправилась наверх, где, видимо, находилась спальня. Широкая деревянная кровать, хлипкая тумбочка и стенка с книжным набором подростка или моей матушки: Гайдар, Дюма, Жюль Верн, Стивенсон. Комната вымерзла, так что спать здесь я не осталась. Взяла с полки «Графа Монте-Кристо», заприметив надпись на форзаце «Костеньке от мамы и папы в день рождения, 10 апреля 1979».

Поставила чайник и расположилась у печки на раскладушке, твердо решив считать себя не беглянкой с туманными перспективами, а заправской дачницей. Так я и уснула, от усталости позабыв погасить свет.

Прошел день, второй. В кафе уже начиналась моя смена, но я и не думала высовываться. Во двор выходила только затемно, шторы держала закрытыми, печку лишний раз не топила.

Как-то раз посреди ночи под окном раздались шаги. Я схватила кочергу и заползла под подоконник, чтобы меня не увидели. Послышался стук, затем ручка двери провернулась, и…

Я выскочила и замахнулась, но он успел заорать:

– Стой!

Я опустила кочергу и выругалась.

– Чего пугаешь?

– А ты чего пугаешься?

Он вошел в дом – здоровый и снежный, как медведь, отряхнул снег с куртки и протянул мне пакеты с продуктами. Я засуетилась, делала чай, вытаскивала варенья-соленья, а он сидел у стены и разглядывал меня с этой своей вечной усмешкой.

– Освоилась?

Я пожала плечами.

– Не худшая нора. Но домой все-таки хочется. Как там?

Он поскучнел, поболтал ложкой в чае, подбросил поленьев в печку и, когда я была готова взорваться, стал рассказывать. Выходило так, что дела мои плохи, потому что Бес с ошпаренной мордой вызнал, что ухо ему тоже я подправила, а это уже ни в какие ворота, так что ищут меня основательно: приходили и в «Сказку», и к маме на работу, и даже тетю Машу расспрашивали. У подъезда торчит семерка, а в ней дежурит парень.

Я застонала:

– Ему что, совсем делать нечего?

– Парню – нечего. А вот у Беса дел предостаточно. Только он сложные дела не любит, ему бы всё бухать да трахаться.

– Но его брат чего-то стоит, да? И что, ему плевать, что этот Бес ерундой занимается?

– Не плевать. Поэтому Боря и поставил меня за Бесом присматривать.

– Плохо присматриваешь, – я рявкнула. Потом задумалась. – А Боря этот – он кто вообще?

– Не твоего ума дело.

– Твой начальник?

– Начальники на зоне – а Боря мне как брат. Вот с родным ему не повезло. Пока Бес в городе, тебе здесь не жить. Он долго не протянет – пережди годик и возвращайся. Кощей плохого не посоветует.

– Господи, Бес, Кощей – что ж вы как собаки-то, клички любите?

Он вздохнул.

– Борзая ты больно, нарвешься.

Только сейчас я рассмотрела шрам над губой, из-за которого и казалось, что он постоянно усмехается. А значит, он вовсе не шутил. Я сдала назад.

– Я даже имени твоего не знаю.

– Костя меня зовут.

Я кивнула на книжку.

– Так это ты Костенька?

– Для кого-то Костенька, а для тебя Кощей.

– Дом – твой?

Он повел широкими плечами.

– Дедов.

– А где дед?

– Там же, где и твой. Он, кстати, надзирателем в Кунеевлаге работал. От звонка до звонка. Так что, выходит, Снегурка, мой дед твоего и сторожил.

– Мой не из лагерных.

– Все так говорят. Ладно, ты как хочешь, а я спать. Мне с утра в город. Это ты у нас в отпуске по собственному.

Он ушел наверх, а я осталась сидеть на раскладушке, сжимая в руках подушку и думая о деде. Бабушка бы не стала врать. Мама стала, но только не бабушка. А бабушки больше нет. Может, и правда уехать? Без документов? Признать, что у какого-то ошалелого урода больше прав на город, чем у меня?

С этими невеселыми мыслями я задремала – и очнулась, услышав шаги поблизости. Открыла глаза, увидела над собой Костю – и подскочила на раскладушке, натянув одеяло по самый подбородок.

– Ты чего?

– Ничего.

– Полезешь – кочергой стукну, так и знай.

Грозила скорее от безнадеги: никаких иллюзий относительно исхода нашей схватки я не питала. Этот не Бес, скрутит меня, и никакая танцевальная сноровка не поможет.

– Девка ты лютая, я уж понял. И неблагодарная, кстати. Пожрать сделай что на дорогу. Мне убраться надо, пока темно.

Завтракали мы молча. Я поймала себя на том, что Костя, конечно, доверия мне не внушает, но всё ж какую-то компанию составить может. Одной-то в до-ме – совсем тоскливо…

– Скоро приедешь?

– А что?

– Новый год через два дня вообще-то. А я уже сколько дней не мылась нормально, с ведерком этим не набегаешься…

Он ухмыльнулся.

– Так давай баньку затопим, попаримся.

– С тобой вместе?

– А как еще?

– А не пошел бы ты, Костенька?

Он доскреб яичницу со дна сковородки, шваркнул вилку и поднялся.

– Когда вернешься?

– Когда приеду, тогда приеду. Кочергой по башке всегда успею получить. Не то что бы меня здесь очень ждали.

Стоило ему уехать, как я затосковала и решила, что с Костей все-таки придется подружиться, иначе сидеть мне здесь до седин. Заглянула в стенку и наконец в секретере обнаружила то, что и хотела, – альбомы с фотографиями. Читая аккуратные надписи на обороте, выяснила, что класса до седьмого Костя был вполне приличным парнем: ходил в кружок юннатов, занимался хоккеем, воспитывал эрдель-терьера и ездил с родителями в Крым. А вот его дальнейшая судьба оказалась загадкой. На последней из фотографий мальчик сидел рядом с пожилым мужчиной в форме, а сзади стояла надпись – уже другим, корявым почерком: «Костя Буянов, 13 лет».

Утром 31 декабря я проснулась окончательно обозленной на весь мир. Засаленные волосы не спасала даже тугая коса, последний обмылок раскололся на части, и даже зубной порошок закончился. В своем укрытии Костя продумал многое, но вопросы гигиены его, очевидно, не слишком волновали. Я поглядывала на отрывной календарь у печки – и понимала: если расчеты верны, дела мои через пару дней станут совсем паршивыми.

Так что я рискнула выйти за ворота и спросить у соседа напротив дорогу до ближайшего магазина. Ни шампуня, ни шампанского там не нашлось, зато я купила мандарины, засохший хлеб, банку шпрот и хозяйственное мыло. Продавщица, подмигивая так, будто у нее нервный тик, предложила шмурдяк в трехлитровой банке, от одного вида которого меня замутило.

На обратном пути я заметила, как по улице ползет тонированная девятка, будто кого-то высматривая. Я убавила шаг, потом заметалась и пошла в сторону, противоположную от дома, но машина развернулась, нагнала меня и притормозила рядом. Увидев Костю, я испытала нечто похожее на восторг, но тут же разозлилась и рявкнула:

– Чего пугаешь?

– А ты чего шляешься? Сказано тебе было – тихо сидеть.

Я обиженно заткнулась. Когда мы вернулись к дому, калитка, как и дверь в дом, оказалась распахнута. Я замерла.

– Это я не закрыл. Думал, случилось чего… – буркнул он, выхватил у меня пакет и достал еще один, позвякивающий, из багажника. Пошел вперед, припадая на левую ногу. На снег закапало алым.

– Ты поранился?

– Ерунда, – отмахнулся он.

Но как только мы вошли и я присмотрелась к его лицу, стало ясно, что не ерунда.

– Костя, – я где-то вычитала, что люди любят звук своего имени, поэтому и отрабатывала навык в полевых условиях, – Костя, тебе надо в больницу.

Он усмехнулся и покачал головой.

– Вот уж куда мне точно не надо.

– Костя, надо что-то делать.

– Так сделай.

Он без всякого стеснения стащил штаны, размотал побуревшую тряпку над левым коленом, улегся на мою раскладушку, продавив ее почти до пола, и принялся командовать: спирт в кладовке, бинт над раковиной, иглы и ножницы в шкафу.

– Я не смогу.

– Значит, я здесь подохну, а ты виновата будешь. Говорю же, неблагодарная.

Я смирилась и принялась штопать, ругая себя на чем свет стоит, а он ругал на чем свет стоит меня.

– Водки дай, я там принес, – прохрипел он под конец.

Я нашла в пакете две бутылки водки и одну шампанского, протянула стакан – но он отнял бутылку и присосался, так что кадык заходил туда-сюда. Я поморщилась и хотела отвести взгляд, но наткнулась на край татуировки на плече с арабской вязью и цифрой 1365. Сразу вспомнила, как просила маму проколоть мне уши, а она сказала, что дырки в себе делают исключительно уголовники и падшие женщины. Стоило еще тогда спросить, откуда у матушки такие познания.

Костя перехватил мой взгляд и усмехнулся:

– Не нравлюсь я тебе.

– Не очень… – Тут я вспомнила про намерение подружиться и добавила совсем уж дурацкое: – Не как человек.

– А как мужик, выходит, нравлюсь?

– Разве так бывает, что как человек не нравишься, а нравишься по-другому?

– Да сколько угодно. Думаешь, у тебя золотой характер? Вздорная, борзая, неблагодарная. Либо по-твоему, либо никак. Но пока ты красивая, всегда найдется придурок, который будет всё для тебя делать, рискуя своей шкурой.

Нытья про мой паршивый характер мне и от ма-мы хватало, так что слушать какую-то шпану я не собиралась. Гордо удалилась в сторону уличного сор-тира, а когда вернулась, Костя уже спал.

Раз Костя нарвался на неприятности и приполз в свою нору зализывать раны, то теперь пересиживать будем вместе и Новый год встречать, по всей видимости, тоже. Я сварила картошки, вытащила из кладовки соленья, начистила мандаринов и уставилась в окно. Если верить приметам, выходило, что и следующий год я проведу в компании беглого бандита.

Знай я, насколько приметы не врут, то встала бы, собрала свои манатки и смоталась прочь, наплевав на паспорт, – но на раскладушке передо мной валялся еще совсем молодой и на самом деле симпатичный парень, который вроде как помог мне и которому вроде как должна была помочь я.

Костя проснулся от шума петард. Подскочил, зашарился вокруг себя и простонал.

– С Новым годом, – я пробормотала.

– Каким еще годом?

– Петуха вроде.

– Че за пидорские названия…

– Сам ты… – хотела я продолжить, но осеклась: праздник все-таки, чего ругаться попусту. – Это по китайскому гороскопу.

– Придумают они вечно. Я на рынке слышал, они собак едят.

– Собак корейцы едят.

– Эти тоже дрянь какую-то жрут.

– Ты сам есть-то хочешь?

Он поморщился и попытался сесть. Увидел накрытый стол, присвистнул.

– Меня ждала?

– Новый год все-таки.

Он вытащил из кладовки бокалы. По-гусарски, ножом, которым я чистила картошку, открыл шампанское. Налил его только мне, себе же – водку, тоже в бокал. Я в очередной раз посетовала на отсутствие малейшего намека на манеры, он в очередной раз посетовал на мою неблагодарность и неумение помалкивать, так что чокаться мы не стали. Поели, перекидываясь едва значащими фразами, но под конец он всё же удосужился меня поблагодарить, как будто даже искренне.

Закончив, Костя попытался встать, но прижал руку к повязке и выругался.

– До кровати дойти поможешь?

– Может, тебе на раскладушке остаться?

– Ноги торчат. Не усну.

Я проверила повязку, затянула потуже и, пыхтя на лестнице от нехилого веса, помогла ему подняться наверх. Костя всё тяжелел и, оказавшись в спальне, рухнул на кровать, подмяв меня под себя. Только тогда я поняла.

– Костя, – я забилась, но ты не слышал.

Ты не слушал.



Бабушка, бабушка, как отличить волка от лесоруба?

Развести огонь, внученька.