– Кажется, – заметил Росс, – вас мучает совесть.
Вне клетки
– Мне хочется спокойно спать по ночам.
Ногейра пару раз затянулся, выпустил дым и недовольно щелкнул языком.
– Мне тоже хочется спокойно спать по ночам, – ответил Росс. – Мне хочется спать, не мучаясь мыслями о том, с кем трахается днем моя стерва жена.
— Меня позвали, чтобы я подтвердил, тот ли это ключ. Хотя нужды в этом не было, потому что я составил подробное описание: серебряный, длина двенадцать сантиметров, на головке инициалы Франа, окруженные одиннадцатью маленькими изумрудами. Его нашли, когда осматривали труп Тоньино, и кто-то из коллег вспомнил, что я упоминал про эту вещицу.
Кейвен уставился на монитор.
— Это точно он?
– Прошу вас, сообщите адрес, по которому я буду с вами связываться.
— Вне всяких сомнений. В деле сохранились фотографии, которые мы получили от страховой компании.
Росс продиктовал адрес своего кабинета.
— Но как этот ключ попал к Видалю?
– Каков процент успеха в подобных случаях?
– Мистер Рансом, если у вашей жены интрижка, я это выясню. – Пальцы Кейвена быстро порхали по клавиатуре.
— Хороший вопрос… Дело о смерти Франа будет пересмотрено — ведь известно, что Тоньино продавал ему наркотики. К тому же Эрминия утверждала, что видела его той ночью в поместье. Гвардия считает, что Видаль мог быть вместе с младшим сыном маркиза в момент смерти последнего. Они выдвинули версию, что он мог принести Франу наркотики, что звучит правдоподобно, а потом оттащить его труп на могилу отца, закрыть церковь и забрать ключ, — пояснил лейтенант без особого энтузиазма.
– Сколько времени займет работа?
Кейвен поднял руки вверх:
— Это совпадает с твоими умозаключениями, — сказал Мануэль. — Что сын маркиза пришел на кладбище не сам, а его притащили. Ты был прав.
— Да, я был прав, — повторил гвардеец, продолжая курить. Но голос его звучал как-то неубедительно.
– Не могу ответить, не получив более подробных сведений. Все зависит от того, насколько она осторожна. Если мне повезет, возможно, я все выясню за неделю; если она умна, дело займет пару месяцев, а то и больше. И еще: все зависит от того, что именно вам необходимо выяснить и сколько вы готовы заплатить. Хотите, чтобы за ней следил один человек, или вам нужна круглосуточная слежка, девять человек, по три в три смены? Готовы платить за прослушку телефонных переговоров? За жучки в аппаратуре? За скрытые камеры в доме? Слежку за домом? Приборы спутникового слежения? Могу предложить вам полный спектр услуг в зависимости от ваших финансов и того, насколько срочно вам нужно все выяснить.
— Что-то ты не особо доволен, — заметил Лукас.
– Когда можете приступить?
– Как только узнаю подробности об обеих сторонах и получу аванс. Мистер Рансом, я могу двигаться так быстро, как вы пожелаете. Если хотите, могу начать следить за вашей женой хоть с сегодняшнего вечера.
— Так и есть. — Ногейра яростно швырнул окурок в лужу, раздалось шипение. — Зачем этому придурку утруждаться и тащить труп Франа на кладбище, рискуя быть замеченным? Если уж случилась передозировка, почему бы не оставить покойника в церкви?
– Мне нужны фотографии, – заявил Росс. – Четкие фотографии, на которых видно, чем занимаются моя жена и ее любовник. С увеличением. Можете сделать такие?
— Да, что-то тут не сходится, — согласился писатель. — Хотя ключ Видаль действительно мог взять. Я слышал, что из храма уже не раз пропадали ценные вещи.
– Вы клиент, мистер Рансом; вы получите столько снимков, сколько пожелаете.
— Вот как? — удивился лейтенант. — Я не знал.
– Дело не в количестве, понимаете? Мне нужно качество. Я ясно выражаюсь?
— Гриньян мне рассказал. Похитили старинные серебряные канделябры, весьма ценные. Но дверь не была взломана.
– Вполне. Качество для нас – не проблема. Мы горой стоим за качество. Качество – наш девиз.
Гвардеец нахмурился и напряг память.
Росс вынул из ящика стола чековую книжку:
– Мистер Кейвен, а для меня не проблема деньги. Используйте все ваши возможности.
— Не припоминаю, чтобы в Ас Грилейрас по этому поводу проводилось какое-нибудь расследование. Было бы неплохо заглянуть в церковь имения и проверить, не пропало ли что-то еще.
— Но зачем Тоньино этот ключ, если после смерти Франа уже прошло три года? Как-то нелогично. Может быть, его подбросили, чтобы перевести стрелки на Видаля?
35
— Только в чем его можно обвинить? — Ногейра пожал плечами. — Расследование прекращено, дело закрыто. Не было ни подозреваемых, ни обвиняемых. А теперь Антонио мертв, Альваро тоже погиб… Кому и зачем понадобилось бы подсовывать Тоньино ключ? Нет, должна быть какая-то другая причина, по которой Видаль имел его при себе, да еще в день смерти.
Без десяти двенадцать Вера накинула куртку, вышла из поезда на вокзале Виктория и начала ходить по платформе. Ее слегка подташнивало.
Лейтенант достал из пачки очередную сигарету, долго ее рассматривал, словно надеялся прочитать ответ, а потом закурил. Выглядел он очень уставшим.
Она целую вечность решала, что надеть, и трижды переодевалась перед зеркалом. Наконец она остановила свой выбор на темно-синем брючном костюме, алом боди и полусапожках, за которые в свое время заплатила бешеные деньги. Но она была рада, что купила их: всякий раз, как она их надевала, у нее поднималось настроение. Особенно сейчас.
Лукас посмотрел на Мануэля, а затем выдал:
Во внутреннем кармане сумочки, в потайном отделении, лежал выключенный старый мобильник. В руке она сжимала новенькую крошечную «нокиа» с новым номером; она купила телефон сегодня утром за наличные, снятые с ее собственного отдельного счета.
— Сегодня мы узнали много нового в Ас Грилейрас.
Дойдя до конца перрона, она позвонила с нового телефона Оливеру на мобильный.
Ортигоса кивнул.
– Оливер? Я здесь.
Священник вкратце рассказал о том, как Сантьяго очутился в больнице, о чем они беседовали с Эрминией и что видели Элиса и Ворона в ту ночь, когда умер Фран. Гвардеец слушал с бесстрастным лицом, а затем посмотрел на писателя.
Его ответ почти заглушило громогласное объявление дикторши. Она только расслышала:
— Значит, девушка и малыш теперь с тобой?
– …налево. Я припарковался за отелем «Гроувенор».
Мануэль снова кивнул.
Вера встрепенулась; ей стоило немалых усилий не броситься туда бегом.
Она налетела на крупного мужчину восточной внешности, везшего чемодан на колесиках, и извинилась. Потом столкнулась с носильщиком.
— Я уже много лет работаю в Гвардии и по опыту знаю, что люди часто ошибочно трактуют то, что видят. Возьмем, к примеру, Элису. Сначала она решила, что, уведя Франа в церковь, Альваро проявил заботу о брате. Но позже приписала этот поступок злодейским намерениям.
– Извините, – пробормотала она и пошла дальше, с трудом пробиваясь вперед в плотном людском потоке; ей показалось, что толпы пассажиров одновременно спешили на поезд и с поезда.
Лукас тут же согласился:
— Вот и я о том же. Нужно отличать факты от домыслов.
И вот она вышла из здания вокзала; резкий весенний ветер пробирал до костей; запах бензина, грохот автобусов, скрежет тормозов такси, сердитые гудки клаксонов. Она почти пробежала мимо окошечка обмена валют, мимо газетного киоска, обошла стайку японских студентов, перегородивших тротуар, услышала велосипедный звонок и еще один клаксон. Потом она увидела впереди темно-синий джип с включенной аварийной сигнализацией.
Оливер!
— Точно, — сказал Ногейра. — Сейчас действия Альваро кажутся нам подозрительными, но то же самое можно сказать и о настоятеле. По глупости он мог вляпаться во что-то нехорошее. Когда я беседовал с приором о пропавшем племяннике, то заметил, что дядя не проявлял особого интереса. Словно и не ждал, что парень вернется, или ему вообще было наплевать, что с ним. Возможно, он не имеет отношения к смерти Тоньино, но очевидно, что судьба юноши волнует его куда меньше, чем то, что он пытается скрыть. Не будем забывать, что из заключения, написанного Ортуньо в ту зловещую ночь, следует, что настоятель напрямую связан с двумя серьезными преступлениями: убийством и сексуальным насилием в отношении несовершеннолетнего. Прознай об этом СМИ, это стало бы сенсацией…
Он стоял рядом с машиной и внимательно вглядывался в толпу: копна серебристо-седых кудрявых волос, широкая улыбка, черный свитер поло, протянутые ей навстречу руки. Он выглядел даже лучше, чем образ, который она себе нарисовала и который лелеяла в течение трех долгих дней.
— Похоже, приор о чем-то умалчивает, — сделал вывод Лукас.
– Вера!
— Скорее всего, — ответил Ногейра. — По крайней мере, в данный момент. Но, возможно, мы выясним это в ходе расследования.
– Привет! Извини, поезд опоздал.
— Мы? Или ты? — Внезапно разозлившись, Ортигоса вскинул голову.
Он положил ей руки на плечи, и они поцеловались: в правую щеку, затем в левую. Он осторожно отстранил ее на расстояние вытянутой руки. Улыбка сменилась недоуменной гримасой.
— Мануэль, я прежде всего гвардеец, хоть и бывший. И я предупреждал тебя, что в нашей работе часто всплывают весьма нелицеприятные вещи.
– Что у тебя с лицом?
Хотя Вера заранее отрепетировала, что ответит, оказалось, что ее слова звучат довольно неуклюже.
— Но мы намеревались узнать, кто убил моего мужа, а не… не копаться во всем этом, — с отвращением заметил писатель.
– А! Я… просто… м-м-м… споткнулась об игрушечный автомобильчик сынишки и ударилась головой о шкаф. Ничего страшного!
— Да, но, возможно, все намного проще, хотя и куда печальнее. Я знаю, как рассуждают стражи порядка. Тоньино нашел медицинское заключение и начал шантажировать Альваро. Тот приехал в монастырь, так как понимал, что информация могла храниться только там. Затем ему удалось вычислить, где живет Видаль, — скорее всего, он проследил за настоятелем. Альваро и Антонио подрались, и в пылу ссоры первый случайно убил второго, а затем повесил его на дереве, желая выдать несчастный случай за суицид.
– Болит?
— Но кто убил Альваро?
– Нет… вот вчера после укола зверски болело… – Она осеклась. Она уже и так сказала больше, чем собиралась.
– Укола? Тебя зашивали?
— Антонио мог пырнуть его ножом. Альваро проехал несколько километров, вылетел с трассы и умер.
– Наложили несколько швов.
– Где? В больнице?
— Я склонен подозревать скорее настоятеля, чем Альваро, — вмешался Лукас. — Приор приехал к племяннику домой, затем дождался, когда тот выйдет, проследил за парнем, покончил с ним и повесил на дереве. Настоятель уже не впервые выдает убийство за суицид. Затем он отправился к Альваро, они повздорили. Приор пырнул его ножом, а потом столкнул его автомобиль с дороги.
– Н-нет… Росс случайно оказался дома. – Она с самым невинным выражением добавила: – Лучшего и желать нельзя!
— Не сходится, — ответил Ортигоса, качая головой. — Ни Альваро, ни настоятелю огласка того давнего преступления не была на руку. Зачем приору все усложнять и убивать Альваро? Достаточно было устранить Тоньино.
– Да, – согласился он со смешком, который вырвался из горла каким-то странным клокотанием.
— А ключ? Как объяснить его появление? — поинтересовался Лукас.
Приближался час пик. Оливер жестом пригласил Веру в машину и завел мотор. В джипе было тепло и уютно; когда они въехали в поток машин, Вера почувствовала себя в полной безопасности.
— Я уже говорил, что он вообще выпадает из картины. Какой смысл привлекать внимание к старому забытому делу, классифицированному как смерть в результате передозировки или суицид?
Свободна!
— Но ведь Элиса до сих пор убеждена, что все было не так, — возразил священник.
Он повернул к ней голову:
— Родственники всегда так думают. Им проще смириться с мыслью, что близкого человека убили, чем верить в то, что он самостоятельно лишил себя жизни. Но на мнение членов семьи мало кто обращает внимание.
– Любишь тайскую кухню?
— Я ровным счетом ничего не понимаю, — устало сказал писатель. В полном отчаянии он отвернулся и уставился в темноту.
Вера ответила не сразу. В Таиланде они совсем недавно были с Россом. Там она подцепила инфекцию. Его выбор казался ей дурным предзнаменованием, но она не намерена портить ему день.
— Послушайте! — начал Ногейра. — Мануэль!
– Обожаю.
Тот повернулся к остальным.
– Я нашел один классный ресторанчик. Одна из самых страшных лондонских тайн.
— Давайте не будем заниматься домыслами, пока не придут результаты вскрытия. Как только Офелия закончит, то сразу даст мне знать. Тогда у нас будут какие-то факты, опираясь на которые мы сможем выстроить гипотезу. А пустые разговоры ничего нам не дадут.
– Буду нема как рыба.
Ортигоса угрюмо посмотрел на лейтенанта:
«Дворники» смели с ветрового стекла несколько капель дождя. Радио было настроено на волну «Классика FM». Элгар – музыка, поднимающая настроение, будоражащая душу; такую музыку мужчины слушают перед тем, как пойти в бой; от такой музыки кажешься себе непобедимым. И Вере вдруг стало радостно; она почувствовала себя бесшабашной и тоже непобедимой. Здесь, в высоком джипе, ее с легкостью мог заметить кто-то из знакомых; хотя она предвидела неприятности, это ее нисколько не волновало. Такую радость не способна дать ни одна таблетка.
— Ты сообщишь мне, когда узнаешь?
Оливер свернул вправо, мимо стоянки такси, и направился в сторону Белгрейвии. Оба молчали, но не ощущали напряжения. Им было легко молчать. Вера смотрела вперед, на поток машин; в салоне джипа, при звуках музыки она чувствовала себя словно в коконе.
— Даю слово. А сейчас иди в свой номер, — гвардеец бросил взгляд в сторону отеля, — и постарайся хоть немного отдохнуть. Что бы ни показало вскрытие, завтра нас ждет длинный день. Послушай моего совета, Мануэль: ложись спать.
Как хорошо! Так отлично, что даже дрожь пробирает.
Писатель покорно кивнул и сделал было несколько шагов в сторону входа, но остановился и нерешительно обернулся.
— Мне нужно забрать собаку.
Потом она снова вздрогнула, вспомнив Росса. В четверг вечером он избил ее и Алека. После того случая по ночам ее мучают кошмары. Нет никаких сомнений – как бы ни пыталась она оправдать его, как-то объяснить его поведение, – Росс становится все хуже. Раньше он никогда не поднимал руку ни на нее, ни на Алека.
— Пусть сегодня переночует у нас.
На следующий день он был полон раскаяния. В субботу, после обеда, поиграв в гольф, он привез ей огромный букет цветов, а для Алека – большой электромобиль на аккумуляторе; мальчик мог разъезжать в нем по дому и парку. В субботу вечером он повез ее ужинать в ресторан. В воскресенье подал завтрак в постель; такое за всю их семейную жизнь случалось, может быть, раза два. Потом он вместе с Алеком поехал кататься на велосипедах. После обеда они втроем отправились гулять; в прежние времена такое случалось часто, но то было довольно давно.
Ортигоса и Лукас обменялись улыбками.
Впрочем, как бы он ни старался, в Вере как будто что-то отмерло. Ее нисколько не трогали поступки мужа. Она старалась как могла перетерпеть выходные без нового скандала. Ей было страшно. Росс уже перешел Рубикон и теперь в любое время может снова ударить ее или Алека.
— Смотри, привяжешься к этой дворняге, — пошутил священник.
– Тебя избил муж, ведь так?
— Ну вот еще! — воскликнул лейтенант и, оглядев парковку, понизил голос: — Просто уже поздно. Полагаю, пес уже спит в обнимку с дочкой…
От неожиданного вопроса Оливера она вздрогнула. Он что, читает ее мысли?
Мануэль, улыбаясь, повернулся и пошел в сторону отеля, подняв руку в знак прощания. Ногейра и Лукас молчали и не сводили с него взгляда, пока дверь за писателем не закрылась. Тогда гвардеец посмотрел на священника.
Вера тщательно все обдумала. Она не была уверена в том, что хочет, чтобы он узнал правду. Она чувствовала острейшее унижение. Потом медленно повернула голову и кивнула.
— Что скажешь по поводу попытки суицида Сантьяго?
36
Лукас тяжело вздохнул:
В газетном киоске было полно народу; возвращаясь домой после уроков, школьники покупали по пути конфеты и сигареты. Никто не обращал внимания на высокого мальчика, стоящего у стенда с газетами и листающего последний номер «Стритэм эдвертайзер», вышедший сегодня.
— Он долго терпел и наконец не выдержал. Полагаю, появление шантажиста привело его в ужас. Секрет, который нынешний маркиз так тщательно охранял всю жизнь, мог стать достоянием общественности. Видимо, Сантьяго был очень напуган. Он обратился к брату, который всегда его защищал. Но теперь Альваро мертв. В последние дни напряжение нарастало. Маркиз поссорился с Мануэлем и с женой, был подавлен. Он тяжело переживал смерть Франа, а теперь вот еще и Альваро… Несколько дней назад Ортигоса видел, как Сантьяго рыдал в церкви. Эрминия утверждает, что средний де Давила плакал и в тот день, когда решил покончить с собой. Стычки с матерью его добили. Экономка не слышала, о чем они говорили, но старуха смеялась над сыном, а до этого унижала его в присутствии Мануэля… Полагаю, Сантьяго просто не выдержал.
То, что он искал, Росс обнаружил на пятой полосе. Он бы и так не пропустил статью. Он ожидал увидеть пару строчек, но репортаж занимал почти полстраницы с заголовком «СМЕРТЬ В РЕЗУЛЬТАТЕ ПОДЖОГА» и фотографией его матери с подписью: «Розамунда Рансом. Состояние критическое».
Лейтенант внимательно слушал и кивал.
Торопливо оглядевшись по сторонам и убедившись в том, что никто на него не смотрит, Росс прочел статью:
— Нынешний маркиз исповедуется тебе? — спросил он, пристально глядя на священника.
— К чему ты клонишь?
«Почти наверняка установлено, что пожар, унесший одну жизнь и оставивший еще одного человека в критическом состоянии, – дело рук поджигателя.
В понедельник ночью водитель такси из Стритэма, Реджинальд Малкольм Тайлер (24 года) был доставлен в клинику при Кингз-колледже после пожара на первом этаже дома по Лэкэм-роуд, однако по прибытии в клинику пациент скончался. Квартиросъемщица, миссис Розамунда Рансом (36 лет), кассирша в магазине потребкооперации, доставлена в ожоговое отделение больницы „Ист-Гринстед“ с 60 % ожогов. У нее поражены лицо и туловище.
Полиция пока не подтверждает сообщения о том, что на месте пожара найдена канистра из-под бензина. Инспектор Дэвид Гейлор из полицейского отделения Стритэма заявил: „Я считаю данный пожар подозрительным; мы начали расследование по делу об убийстве. Все, кто видел что-либо подозрительное в районе Лэкэм-роуд ночью в понедельник, просим звонить в отделение“.
В настоящее время у полиции нет никаких зацепок, однако инспектор Гейлор подтвердил, что намерен допросить родственников миссис Рансом. Соседка, чьи имя и адрес не называются, сообщила, что к миссис Рансом часто заходили мужчины».
— Это очень набожная семья, так ведь? У них даже есть собственная церковь и свой служитель…
В статье ни слова не говорилось о том, что у пострадавшей есть сын. Росс испытал одновременно и облегчение и раздражение.
— Даже не думай, — очень серьезно предупредил Лукас.
На следующее утро Росс высыпал все свои сбережения из металлической коробочки в карман куртки. В школу он в тот день не пошел; он сел в автобус, идущий до железнодорожной станции, где купил билет до Ист-Гринстеда и обратно. Денег хватило в обрез.
События прошлой недели истощили его материальные ресурсы. Но дело того стоило.
— Да ладно, расслабься! — Гвардейца позабавила такая реакция собеседника. — Я всего лишь хотел сказать, что после попытки самоубийства Сантьяго наверняка захочет примириться с Господом. Так что твое появление в больнице не вызовет подозрений. Я всего лишь хочу знать, действительно ли на маркиза слишком многое навалилось, или, может быть, какое-то происшествие стало последней каплей. Интересно, что такого могла сказать старая маркиза, чтобы он так расстроился?
— Я хотел навестить Сантьяго завтра утром. Но ты же знаешь, если он мне расскажет что-то во время исповеди…
37
— Да понял я, — небрежно бросил Ногейра.
– Любишь ракообразных?
– Ракообразных?
— Наверное, маркиз кажется тебе недоумком, — продолжал Лукас, — но, думаю, мы были к нему несправедливы. Теперь мы знаем, через какой кошмар ему пришлось пройти в детстве и потом скрывать это всю жизнь… — Лукас погрузился в воспоминания, смотря невидящими глазами в темноту. — Сантьяго всегда производил впечатление собачонки, увязавшейся за Альваро. Теперь я понимаю почему. Отсюда и взрывной характер, стремление ломать игрушки, портить вещи, причинять себе вред… — Священник снова взглянул на Ногейру. — Я ездил с Сантьяго в морг на опознание, когда нам сообщили, что Альваро попал в ДТП. И хорошо помню выражение его лица: он не мог поверить в произошедшее.
– У них потрясающе вкусный салат с ракообразными.
На несколько секунд повисло молчание.
– Ты имеешь в виду креветок?
— Как думаешь, Мануэль справляется? — спросил лейтенант. — Я за него волнуюсь.
– Угу. – Оливер принялся насмешливо передразнивать английский акцент: – Я хочу сказать, старушка, здесь необыкновенно изумительные креветки; как, неужели ты не знала? Вкуснейшие, ароматнейшие и все такое. Ве-ли-ко-лепные!
Лукас кивнул:
Вера рассмеялась; при виде ее радостного лица Оливеру показалось, будто весь ресторан наполнился светом и теплом. Он смотрел на нее поверх свежей скатерти, высоких, мерцающих бокалов и вазы на один цветок, в которой стояла фиолетовая орхидея. Как приятно видеть ее хорошенькое личико, освещенное радостью, с морщинками от смеха; ее потрясающие, живые голубые глаза, видеть ее длинные светлые волосы, ее элегантную одежду. Ему захотелось наклониться к ней, дотронуться до нее, подержать ее в своих объятиях, крепко прижать к себе…
— Я тоже. Он очень страдает. Учитывая обстоятельства, он держится неплохо. Ортигоса крепче, чем кажется. Но его нужно поддержать. Дело чем дальше, тем запутаннее. Он начал понимать, что у Альваро были веские причины для молчания. А теперь, когда Мануэль узнал, что тот в двенадцать лет убил человека, он наверняка задается вопросом, могла ли эта ситуация повториться.
Защитить от ее подонка мужа.
— Вот и я так думаю.
Но она пока отгораживается от него: сидит очень прямо, скрестив руки на груди. Классическая защитная поза. Нужно вывести ее из настороженного состояния, иначе они не двинутся дальше. Оливер начал, словно в зеркале, повторять все ее движения и жесты – осторожно, чтобы она ничего не заметила. Во-первых, он прислушался к ее дыханию и стал дышать в том же ритме. Через пару минут они дышали синхронно. Потом, не сводя с нее глаз – сохраняя зрительный контакт, – он сам скрестил руки на груди. Через несколько секунд Вера отпила глоток минералки. Оливер тут же сделал то же самое и поставил стакан на стол одновременно с ней.
— Если даже нам сложно это осознать, можешь представить, каково сейчас Ортигосе?
Слегка подавшись вперед, Вера сказала:
Ногейра кивнул и так долго и пристально смотрел на Лукаса, что тот почувствовал себя неуютно и с беспокойством спросил:
– В Штатах так много слов, которые отличаются от наших.
— В чем дело?
Оливер тоже подался вперед с невозмутимым, «покерным» лицом и ответил:
— Я хочу кое о чем рассказать, отец…
– Знаешь, у меня сложилось совершенно такое же впечатление про Англию.
— «Отец»? — переспросил священник. — Значит, теперь я отец?
Она рассмеялась, хотя и не сразу, и Оливер тоже засмеялся – сейчас не потому, что он повторял все ее жесты и движения, просто у нее такой чертовски заразительный смех!
— Ты же меня понял, — ответил лейтенант очень серьезно. — Это что-то вроде исповеди. И должно остаться между нами.
Подошла официантка. Оливер посоветовал Вере заказать на закуску креветки в кокосовом соусе, себе заказал то же самое, но потом переменил заказ на креветки с манго.
Лукас кивнул:
– Ты уже ел… мм… креветки в кокосе? – спросила она.
– Угу, – ответил Оливер, намеренно подавляя воодушевление. – По-моему, манго интереснее.
— Меня позвали не в участок, а на место преступления, туда, где обнаружили тело Тоньино. В кустах была спрятана его машина. Белого цвета. Над ней колдовали эксперты, поэтому мне не позволили подойти поближе. Но и издалека я увидел, что на капоте множество вмятин. Тело несчастного Антонио уже сняли с дерева и собирались увозить. Кстати, настоятель тоже там был. Вероятно, его пригласили, чтобы опознать покойного. В какой-то момент приор вдруг подошел ко мне, взял под руку, отвел в сторонку и сказал: «Я предупреждал Тоньино, что с маркизом шутки плохи. Когда Альваро явился ко мне, он был в ярости. Я пытался остановить племянника, но тот и слушать ничего не хотел».
– Тогда я тоже буду манго, – заявила она.
Глаза священника расширились от удивления.
Оливер заказал курицу с сорго и острый ореховый салат; к его тайной радости, Вера выбрала то же самое.
— Думаешь, твоим коллегам настоятель сказал то же самое?
Когда официантка отошла, Оливер поднял бокал и отпил глоток воды. Вера сделала то же самое. Когда он поставил бокал, то немного откинулся назад; через секунду Вера повторила его движение.
— Не знаю. Почему он не стал говорить со мной при всех? Я не исключаю варианта, что приор мог и промолчать, чтобы не создавать себе лишних проблем, но могло быть и иначе. — Ногейра недовольно щелкнул языком. — Как я уже сказал, пока мы не получим результатов вскрытия, все предположения — не более чем домыслы. А я не хочу огорчать Мануэля очередной порцией мерзостей.
Теперь она бессознательно копирует его; значит, он овладел ситуацией и она не будет сопротивляться. Данным приемом он пользовался, когда нужно было внушить пациентам, будто они сами принимают решения в ходе лечения. Если пациент считает, будто ему поможет что-то извне, шансы на успех значительно уменьшаются. А сейчас, в данную минуту, ему нужно было, чтобы Вера поверила в него, открылась ему.
— Но если допустить, что Антонио убил Альваро и столкнул его автомобиль с дороги, кто в таком случае расправился с ним самим? Какова хронология событий? Я ничего не понимаю.
Постучав себя по лбу над левым глазом, он попросил:
— Поэтому я ничего не скажу Ортигосе. И ты тоже молчи.
– Расскажи об этом еще.
Вера подняла руку и дотронулась до полоски пластыря. Вид у нее сделался смущенный.
— Иначе увезешь меня в горы и пристрелишь? — весело спросил Лукас.
– Я… – Ее перебил официант, принесший Оливеру на одобрение бутылку «Сансерре».
— Он тебе рассказал… — Лейтенант улыбнулся, бросив взгляд на окна отеля. — У него выдался тяжелый день; вряд ли он сможет заснуть, он ведь не дурак. Наверняка подумал то же, что и мы: Альваро мог убить. И я сейчас не о той зловещей ночи в монастыре. — Гвардеец швырнул окурок в лужу и направился в гостиницу. — Идем, ты наверняка голоден.
Кивком Оливер отослал официанта прочь, и Вера продолжала:
Священник последовал за ним с выражением отвращения на лице.
– Я… это… вышло не нарочно. Он не собирался…
— Скажи, неужели ничто не способно испортить тебе аппетит?
– Вера, почему ты его защищаешь?
– Да нет, я вовсе не защищаю его; просто все как-то запуталось…
Ногейра остановился, подождал, пока Лукас его догонит, и обнял за плечи.
Официант налил на донышко бокала вина, чтобы Оливер его продегустировал. К своему разочарованию, Оливер увидел, что Вера снова скрестила руки на груди.
Когда официант ушел, Оливер сам скрестил руки на груди, немного посидел так, а потом снова протянул руку и поднял бокал и, склонившись к ней, произнес:
— Я же рассказывал, что жена хочет уморить меня голодом.
– За тебя.
Священник рассмеялся, думая, что это шутка, но осекся, увидев выражение лица лейтенанта.
Она подняла бокал и чокнулась с ним.
— Можем обсудить это за ужином.
– За тебя.
* * *
Он выпил и поставил бокал на стол; она снова повторяла его жесты.
– Ты говорила о муже, – напомнил он.
Мануэль вошел в номер и первым делом зажег свет в ванной. Напротив находилась дверь, которая вела в смежную комнату, где остановились Элиса и Самуэль. Писатель приблизился, прикоснулся кончиками пальцев к неоднократно крашенной деревянной поверхности и прислушался, не доносятся ли звуки с той стороны. Посмотрел на задвижку, которая, в отличие от самой двери, выглядела новой и хорошо смазанной, и протянул к ней руку. Скрипнула половица. Мануэль отпрянул, словно его поймали за чем-то постыдным, выключил свет в ванной, вышел в коридор и негромко постучал в номер Элисы.
– В нем много хорошего.
Та сразу же открыла. Она была без обуви, в носках. Улыбнувшись, посторонилась, и писатель увидел обстановку. Комната оказалась точной копией его номера, с той лишь разницей, что кровать здесь стояла двуспальная. Настольная лампа на тумбочке была накрыта синим платком, и в ее приглушенном свете незамысловатая мебель выглядела еще более уныло. По телевизору, который работал очень тихо, так что едва можно было разобрать слова, шли мультики, и отблески экрана освещали спокойное лицо Самуэля, лежащего на подушках.
– Ты бы не вышла за него замуж, если бы в нем не было ничего хорошего.
— Он наконец уснул, — улыбнулась Элиса и отошла от двери, жестом приглашая Ортигосу войти. Он приблизился к постели, не сводя глаз с мальчика. Тот казался умиротворенным, хотя его веки были прикрыты не полностью, словно малыш устал бороться со сном и сдался.
– Ты веришь в то, что люди способны меняться?
— Сложно было его уложить? — спросил Мануэль, поворачиваясь к Элисе.
– Гераклит сказал: в одну реку нельзя войти дважды.
— Сложно было его угомонить… — Та рассмеялась. — Самуэль долго скакал на кровати, воображая себя цирковым акробатом. Когда мне удалось уговорить его посмотреть мультики, он вырубился через пять минут.
– Потому что мы движемся вперед? – уточнила Вера.
Писатель оглядел комнату:
– По-моему, не меняются только глупцы, потому что они не учатся на собственном опыте. А умные люди меняются постоянно.
— Вам здесь удобно?
Она кивнула.
Молодая женщина взяла руку Ортигосы в свои и улыбнулась.
– Можно ли из доброго, заботливого человека превратиться в чудовище? В психопата?
— Спасибо, Мануэль. Мы прекрасно устроились, все хорошо, правда. Здесь лучше, чем в поместье.
Оливер покачал головой:
Писатель почувствовал желание обнять ее, но пока он раздумывал, стоит ли это делать, Элиса сама обвила руками его шею. Она была высокой, ростом с него, и писатель ощущал прижавшуюся к его лицу щеку и прильнувшее к нему худенькое тело. Он вспомнил рассказ Гриньяна о том, что мать Самуэля была моделью. «А еще наркоманкой», — напомнил внутренний голос. Элиса высвободилась из его объятий, и Ортигоса увидел на ее глазах слезы. Она кокетливо отвернулась и вытерла их, затем указала на дверь, разделявшую номера.
– Мы называем таких людей социопатами. Ими рождаются, а не становятся. Но они довольно быстро соображают и знают, где и как следует себя вести. При первом знакомстве они производят впечатление добрых и заботливых; они остаются добрыми и заботливыми до тех пор, пока не получают желаемого. Тогда маска им больше не нужна, и на свет божий выплывает их истинная сущность.
— Я отодвинула засов. Если тебе что-то понадобится, можешь не выходить в коридор, а постучать прямо из своей комнаты.
Он пристально посмотрел на нее; в глазах ее страх – кажется, этот страх навечно впечатался в нее. Она такая нежная, такая… хорошая, порядочная! Нельзя допустить, чтобы она жила в страхе. Страх ужасен; страх разрушает.
Писатель бросил взгляд в ту сторону и понял, что его выдал скрип половиц.
Вера, твой муж – социопат. Возможно, ты пока не готова это признать, но мужчина, способный ударить такую женщину, как ты, – чудовище. И ты в опасности, потому что дальше он станет еще хуже. Однажды он может ударить тебя так сильно, что ты больше не встанешь. А всем он расскажет, что понятия не имеет о том, что с тобой стряслось. Что ты просто исчезла, испарилась. Он будет выступать по телевидению, будет убедительно рыдать; притащит с собой маленького сынишку, который станет умолять мамочку вернуться. А через двадцать лет твои останки случайно обнаружат под слоем цемента во внутреннем дворике.
— Послушай, Элиса, — серьезно сказал он. — Я должен кое-что тебе сказать.
Его передернуло. Что-то не туда его занесло – но именно так он сейчас чувствует.
Она села на кровать, скрестила ноги по-турецки и внимательно посмотрела на Ортигосу.
Вера смерила его странным взглядом; вдруг краска отлила у нее от лица. Она положила обе руки на стол, словно удерживая равновесие, стараясь не упасть. Может, у нее новый приступ – вроде того, что случился в прошлый раз?
— Насчет того, о чем говорила маркиза.
– Ты в порядке? – встревоженно спросил он.
Элиса не шелохнулась, но ее лицо заметно помрачнело.
Вера побледнела еще больше; она кивнула, но ничего не ответила.
— Я не имею права ни убеждать, ни просить тебя, ни требовать, чтобы ты придерживалась определенного мнения. Но я искренне надеюсь, что ты не поверила словам старухи.
Официант поставил перед ними закуску на крошечных блюдцах.
— Мануэль…
– Вера!
— Нет, погоди. Помнишь, ты сказала, что знала Франа лучше, чем кто-либо другой?
Она дрожала и смотрела на него широко распахнутыми глазами. Вдруг она встала и побежала к туалетам.
Девушка кивнула.
Когда она вернулась, лицо у нее было еще бледнее, чем когда она вскочила из-за стола.
– Извини.
— Так вот, я могу утверждать то же самое про себя и Альваро. Когда я приехал в Галисию, меня терзали сомнения. Но сейчас я уверен. Я прекрасно представляю, каким человеком на самом деле был Альваро, хотя кое-что он от меня скрывал. Помни об этом. Возможно, в скором времени ты многое услышишь.
Кожа покрылась испариной – как будто у нее сердечный приступ.
— Я могу предположить, почему маркиза так сказала. Я хорошо ее изучила, она ничего не делает просто так. Но, как и ты, я не готова просто поверить ей на слово. Понимаешь?
– Желудок? – спросил он.
— Понимаю. — Писатель обернулся и посмотрел на спящего Самуэля. — Элиса, я хочу попросить тебя об одолжении.
– Да. Иногда… такие внезапные приступы.
— Конечно, все, что угодно.
– Хочешь полежать?
– Да нет, сейчас мне будет лучше.
— Гриньян рассказал мне, что у семейства де Давила есть традиция: каждый мужчина при рождении получает ключ от церкви.
– Может, выйдем на воздух?
Она оглянулась с таким подавленным видом, что у него по коже побежали мурашки. Может, она больна серьезнее, чем говорит? Я только что с тобой познакомился. Не дай мне потерять тебя до того, как я успею тебя узнать. Вслух он сказал:
Девушка кивнула.
– Вера, что с тобой, собственно, такое? По-моему, ты мне не все рассказываешь.
— И, насколько я понял, с ним же их и хоронят.
Она так вцепилась в свой бокал, словно ей нужно было удержаться, не упасть в пропасть. Испуганным голосом, едва слышно она ответила:
— Фран свой потерял… — начала Элиса.
– Я не знаю… мне не говорят.
— Ты не помнишь, был ли у него ключ в день похорон отца?
– Твой муж врач, и он ничего тебе не говорит?
— Был. Он лежал на скамейке в церкви, когда я относила Франу бутерброд.
– Да.
— Ты уверена, что это был именно его экземпляр, а не чей-то чужой?
– Вера, завтра тебе придется еще раз приехать в Лондон – в клинику. Я тебя хорошенько обследую, сделаю несколько своих анализов и выясню, что с тобой такое. Вот так. – Он не спрашивал; он почти приказывал.